Волчья тропа

– Завтра торговать станем, всем друзьям по монетке скинем, пива на сдачу нальём! Подходи плясать, дорогие! Жизнь у всех одна, нечего кичиться!

Почему старшая цыганка упорно убеждала народ, что в городе они по торговым делам, я так и не поняла. Видимо, мзда у ворот в связи с этим уменьшалась или рассеянность на ярмарках нынче оплачивается пустыми кошелями (младшенькие жадненько потёрли ладошки, а близняшки улыбнулись с таким невинным видом, будто сама Леля⁵⁸ почтила нас своим присутствием. Только старший брат Арол нагло осклабился золотым зубом). А может, просто не хотели лишний раз пугать соседей по поляне, играли во взаимную честность, чтобы спокойнее жилось.

Вскоре почти весь лагерь, невзирая на разгулявшихся цыган, улёгся спасть – завтра с самого утра у ворот выстроится новая очередь и хорошо бы оказаться в её начале, пока охранники не слишком злые, придирчивые и уставшие. Да и вообще, своё добро стеречь надо. Нам с Серым стеречь особо нечего: пропадёт – не жалко, а засыпать мы привыкли много позднее, поэтому ещё долго вели беседы с цыганами. О нелёгкой жизни они, к счастью, нас не расспрашивали, то ли решив, что сами расскажем, если захотим, то ли вовсе не интересуясь. Собственная же история цыганской семьи изобиловала деталями, но менялась с такой скоростью, что уследить за ней было невозможно. Только что Лачи рассказывала, что ведёт свой род от мудрого барона, всю жизнь проведшего в степях, и вдруг оказывалась потомком княжны, которую соблазнил удалой черноглазый молодец. Арол и близняшки тоже имели свой взгляд на происхождение семьи, мало общего имеющий с материнским. Удалой молодец мнил себя потомком сказочных богатырей (судя по рассказам, как минимум четверых), а девочки убеждали, что семья явилась из западных царств, почти от самого моря, и обязательно как-нибудь отправится туда снова.

А ещё Лачи рассказывала сказки. Такие же как я, сидя на тёплых коленях, укутавшись в спасительное лоскутное одеяло, слышала от бабушки. О Богах и героях, о красавицах-царевнах, своей мудростью меняющих целые миры, о любви, способной победить страшных врагов и, конечно, об оборотнях.

Давно дело было, ой как давно. Ни одной ветхой старухи на свете не осталось, которая бы своими глазами видела, как то случилось. Но было. Было въяве и никто в том не усомнится.

Люди с Богами раньше мирно жили. Мать-Земля кормила и защищала, отец-Небо берёг и грел. И не было такого горя, что не ушло бы после молитвы пращурам.

Но люди жадны. Нет-нет да появлялись те, кому мало милости Всевышних, кто радел за себя больше, чем за общину, кто жаждал наживы. И жажда эта так сильна становилась, что любовь к Богам не могла её сдержать. И возрыдала тогда Мать Сыра Земля, и взмолилась к мужу своему: «Пресветлое небо! Муж любимый! Защити жену от людского зла! Не дай сгубить всё, что мы с тобой народили!». И понял отец-Небо, что там, где одной любви мало, должен родиться страх.

Накрыла ночь своим рукавом землю – попрятались люди по домам. Тяжко вздохнул ветер – повеяло холодом. Выпустил отец-Небо из золочёных дверей вьюгу раньше срока, погнал по деревням лютых волков. Кто посмелее, выходил из домов защищать слабых, дать отпор недругам. Но супротив Богов что человек сделает? Обглодали волки кости белые. Заголосили-завыли бабы, растеклись по бледным щекам горючие слёзы. Застилала глаза боль страшная. Да любимых из Нави не вернуть… Заскребли женщины пальцами груди, хотели вырвать сердца горячие, чтобы не бились ранеными пичугами в клетках. Да куда там? Ломались тонкие пальцы, рвались рубахи. И прокляли несчастные людскую жестокость. И поклялись стать вечным укором богам, что лишили их самого дорогого. Ничего не осталось у женщин, кроме боли лютой. И боль та срастила кости наново, вывернула шкуры, вырастила клыки вострые.

Обернулись женщины волчицами и вырвались из домов, помчались по лесам, призывая воем навсегда ушедших мужей.

По сей день бродят они рядом. Зорко следят за всяким встречным, чуют, кто дурное замыслит. Берегут людей от собственной участи. Да только охрана их дорого стоит – могут и сердце вырвать и крови испить. Былого счастья не вернуть. Теперь о чужом пекутся.

Говорят, некоторые из них сумели полюбить снова. И будто бы родившиеся волчата по своему желанию могут облик менять. Да о материнской участи не забывают: бродят рядом кто в волчьем обличье, кто в человечьем. И Боги помоги тем, кто встретится им на пути.

– Сказки это всё, – недовольно зевнул Серый.

А так ли это важно? Правдивы ли рассказанные истории, произошла ли хоть одна на самом деле… Каждая из них рисовала целый мир, переливающийся красками не хуже ярких юбок у костра. И была прекрасна уже этим одним. К утру, наслушавшись легенд и романсов под гитару, мы уже не хотели расставаться с весёлой семьёй. Друзьями мы, может, никогда и не станем, но точно будем яркими страницами в книгах жизни друг друга. А это уже немало.

Глава 19

Не было бы счастья

– Я те дам!

Новый глиняный горшочек разбился о стену на локоть выше моей головы. Очень надеюсь, туда мама и целилась.

– Ишь что удумал!

Следующий снаряд полетел в Серого.

– Замуж ей!

Ещё одна тарелка. Дорогая была посуда… Папа её из Торжка вёз, бережно укутав в собственную рубаху. Если мама не пожалела её расколотить, значит, серьёзно настроена.

– А больше никуда тебе не надо?!

Вчерашние щи с грохотом полетели на пол.

– А то я дорогу покажу!

Толстый рыжий кот, решивший обосноваться на печке по осенним холодам, оказавшийся в руках вопящей женщины, в ужасе сжался в комок. Комок полетел в окно.

– Ишь, женилка у него отросла!

В Серого полетела ещё одна чашка. А я-то думала, посуды в доме больше не осталось. Эдак и до праздничных тарелок добраться недолго.

– Да я тебя к дому на версту не подпущу!

Кажется, тарелки наконец-то закончились. Или просто мама притомилась. Мы с Серым стояли смирно, боясь издать лишний звук. Но держались за руки – немое подтверждение непоколебимого решения.

Нет, ну надо же! Как будто я сильно замуж рвусь. Она же эту песенку и затянула – я только подхватила да жениха в дом привела. Наименее неприятного. Как послушная дочь, из двух зол выбрала третье.

– Замуж ей?! Рано тебе ещё замуж!

Я опешила. Вчера, в том же самом теми же словами я убеждала Настасью Гавриловну, а та со мной не соглашалась. И вот женский норов в действии: сегодня она передумала, а меня считает неслухом.

– Мамочка, – осторожно начала я, – но ты сама меня замуж хотела…

Женщина, обессилевшая от крика, опустилась на скамейку.

– Ну что ж ты думала-то столько? Я же тебя спрашивала, люб-не люб тебе друг твой.

Мама махнула на нас рукой. Серый удивлённо уставился на меня, стискивая ладонь своей:

– Спрашивала? Так а ты что?

– А что я? – я захлопала ресницами, – конечно, сказала, что нет!

Друг, то есть жених, возмущённо засопел:

– То есть как это не люб?!

Я замялась. Ну вот как объяснить, что ещё вчера утром я на него и не смотрела как на мужчину? Друг и друг. А стоило задуматься, как всё в миг переменилось. И уже иначе смотрю в эти серые с искрами глаза, иначе за руку держу, целую…

– Да я тебя вообще терпеть не могу, – подтвердила я, – потому и замуж выйду. Чтобы жизнь испортить.

– Это любовь, – обречённо заключила мама, хватаясь за голову.

Серый, не менее меня удивлённый столь неожиданной сменой настроения, тихонько выпроводил «невесту» на улицу и остался наедине с Настасьей Гавриловной «обсудить любопытное предложение или погибнуть героем».

Я вышла за порог, а закрывающаяся дверь грубовато подтолкнула меня в спину. Ну и ладно. Ну и не очень-то хотелось. Тайны у них. Думают, мне больно любопытно. Я уверенно направилась к развесившей ветви липе, заглядывающей аккурат в окна кухни. Мне и снаружи всё прекрасно будет видно.

Ствол дерева боги специально создавали для баловства непослушных детей. Во времена, когда мы с Петькой и Гринькой были не разлей вода, частенько, оседлав нижние толстые ветки, устраивались здесь, жевали испечённые накануне пироги. Густая листва скрывала неслухов от посторонних глаз, и мы знай хохотали, когда недовольные праздным безделием чад родители бегали туда-сюда, пытаясь разыскать детей. Страшно вспомнить: когда я забиралась на эту липу в последний раз, у меня ещё были два друга. Теперь остался один, да и тот заявил, что не желает быть другом, а желает мужем. Я горестно вздохнула и схватилась за ветку. Путаясь в юбках, чудом поднялась на сажень и, к своему величайшему позору, оступилась и с воплем рухнула вниз. Да, видать, возраст уже не тот, чтобы по деревьям лазить.

Внизу обнаружилась нога. Я было подумала, что это моя нога, невесть как исчезнувшая с законного места и оказавшаяся у лица. Но нога всё-таки оказалась чужой.

– Я думал, за столько лет дури поубавится, – задумчиво протянул обладатель ноги.

Я не спеша поднялась, готовая гордо игнорировать протянутую руку (приучил Серый к хорошему!). Игнорировать, правда, оказалось нечего. Полным презрения взглядом, отработанном за долгие годы, я оглядела Гриньку. Да… Как говорится, нет врага злее, чем бывший друг. Пришёл, бугай. Звал его кто. Что вчера, что сегодня. А вышагивает как! Мнит себя хозяином деревни. Думает, раз сын головы, так ему всё позволено и девки теперь на шею вешаться станут. Нет уж, фигушки! Женишок выискался. Жаль, я не разглядела его обиженной физиономии, когда он понял, что «невеста» сбежала из дома в день смотрин и оставила всех с носом.

До сих пор злюсь на их глупый трусливый проступок. Казалось бы, детская шалость нас развела. Ну испугались мальчишки страшной тётки, ну бросили боевую подругу… Извинились бы на следующий день – я бы и думать о том забыла. Но мальчишки не извинились. И обида вросла, укоренилась в сердце. Глупость помстилась предательством, а уж кто с кем первым не поздоровался никто и не упомнит. Вот и пошла игра в молчанку. Были мы тогда детьми малыми, но Серый ведь не испугался тётки, хотя ему как раз, случись что, влетело бы больше всех – чать племянник, свои уши таскать не жалко. До победного конца стаскивал с той клятой яблони совершенно незнакомую девчонку.

Гринька оглядывал меня с таким выражением лица, с каким всегда говорят пакость.

– Ну здоровА.... – вальяжно заметил он, без зазрения совести оглядывая меня, – в смысле, здорОво.

– Здоровей видали, – огрызнулась я, уперев руки в бока, – чего надо?

Гринька даже для вида не смутился. Видимо, и не ждал более тёплого приёма.

– А что это ты сразу грубишь? Мало ли чего в жизни бывает. Авось, и я тебе ещё понадоблюсь.

– Разве что кур пугать. Или детей малых, – хмыкнула я. – Или говори, чего тебе надо или мотай отсюда. А то, гляди, и помочь могу!

Гринька ещё раз осмотрел меня с ног до головы. Видимо, пришёл к выводу, что угроза недостаточно серьёзная и вальяжно, как у себя дома, разлёгся под деревом. Сунул в рот травинку, глянул снизу-вверх и проговорил:

– Да ты присядь, отдохни. поговорим по-старому, по-дружески.

Я, конечно, дура. Это признаю не только я, но и мама с папой, и сестра, и даже Серый. Однако даже я понимаю, что бросаться с кулаками на Гриньку, по размерам напоминающего откормленного молодого бычка, абсолютно бессмысленно. Но этот гад… Он… сказать противно. Он приподнялся и ущипнул меня за ляжку! Ну а я по-простому заехала ему коленом в челюсть. От последовавшего воя с многострадальной липы посыпались листочки. Я уже собиралась, не дожидаясь сдачи, задать стрекача, но голос Гриньки был холоден и совершенно спокоен. Если, конечно, можно назвать спокойным мычание человека, придерживающего вывихнутую челюсть.

– Погоди, гадина. Ты у меня своё получишь. Из дома не вылезешь – сутками у печи стоять будешь.

– Ой, напугал! – рассмеялась я. – Будто тебя спрашивать стану!

– Станешь спрашивать, станешь. Ты поди мамку попытай, за кого она тебя продала.

Мне словно обухом по затылку дали. Пока только словно. Стань Гринька моим мужем, от него и взаправду дождаться можно.

– Ты что это? Ты что несёшь?

– А то и несу, что есть. Сговорила она тебя. Вчера ввечеру. За сотню золотых выкупа. Дорого ты мне обошлась, бестия.

Я зашевелила негнущимися ногами, силясь идти к дому. Упала, не почувствовав боли, поднялась и побежала. Перед глазами плыло, точно это мне сейчас по лицу ударили. Воздуха не хватало, казалось, сердце остановилось, и я в панике хваталась за грудь, чтобы услышать его бешеный стук…

Я наткнулась на чью-то грудь. Серый непонимающе смотрел на меня. Я обняла его да так и повисла, хватаясь за шею и утыкаясь носом в плечо. Хотелось заплакать, но почему-то не получалось. Серый бы ещё долго так стоял, поглаживая меня по спине, но я отстранилась первой – всё-таки любимые подмышки пахнут ничуть не лучше любых других.

– Фрось…

Что Серый позвал меня по имени, я поняла очень нескоро. К тому времени я уже лежала на своей кровати с мокрой тряпкой на лбу. Вспомнив, как этой же тряпкой гоняла мух, брезгливо стряхнула её с лица.

Серый обнаружился близёхонько. Сидел на полу с запрокинутой головой и уже тихонько похрапывал. Из соседней комнаты доносились ленивые переругивания. Первым делом, я ладонью прикрыла Серому нос и рот. Он последний раз недовольно всхрапнул и открыл один глаз.

– Ты как обращаешься с будущим мужем, женщина?! – возмущённо возопил друг. То есть, жених. То есть, теперь уже не знаю кто.

Я в ужасе повалилась на кровать. Муж. Теперь же ещё и с ним разбираться. Может, травануть после свадьбы и концы в воду?

– Что-то много вас нынче по мою душу, – буркнула я.

– Не понял? У тебя мужей что ль пруд пруди – выбирать устала? Ты смотри, многомужие у нас не в чести! А вот о многожёнстве надо ещё подумать.

– Размечтался. Тебя мама моя куда послала? Далеко али близко?

Серый непонимающе уставился на меня:

– Ну… Вообще-то, близёхонько. До Пограничья.

Я заподозрила, что приложилась головой, падая с липы. С каких это пор у нас посылают в Пограничье?

– Там у твоей мамы тётка. Она просила её на свадьбу привезти, чтобы все родственники собрались. Как у людей.

Тётка в Пограничье у нас и правда была. Дородная шумная баба. Была она некрасива, но кругла, крепка и очень уверена в себе. Всякий мужик сворачивал на неё шею и одобрительно причмокивал. Однако ж до сих пор тётка ни с кем об руку не ходила, сватам, коих было немало, неизменно отказывала. Так и осталась перестарком, но ничуть из-за этого не беспокоилась. Прошлой зимой, когда у приличной деревенской бабы дел немного и на седмицу уехать из дому не грех, Перегуда приезжала к нам. Бойкая женщина очаровала всех деревенских холостяков, в том числе и Серого, который всякий раз подавал ей ручку и открывал двери. Правда, маме моей он двери тоже открывал, как и мне и любой другой девке в деревне. Но Перегуде понравился. Она, помнится, перед отъездом подозвала меня к себе и наказала: следи за парнем, а то укрАдуть! Я тогда отшутилась, кому он, дескать, нужен?

Но с чего бы маме так сразу посылать Серого за родственницей? Ещё ни сватов не засылали, ни свадьбу не обговаривали. Ой, дурак!

– И ты купился? – всплеснула я руками. Я поддалась внезапному порыву: а может, без свадьбы обойдёмся? Убежим и ищи-свищи.

– Без свадьбы никак нельзя. Я тогда не смогу с чистой совестью исполнять супружеский долг. Придётся с грязной.

Ох, не то плакать, не то смеяться. Тётка в Пограничье? Лихо мама выдворила дурачка из дома. Странно, что не погнала сразу, пока я тут в забытьи лежала. Я не смогла и слова вставить в проникновенную речь Серого, а тот уже заливался соловьём:

– За седмицу, если нигде не задерживаться, туда-обратно обернусь. Всех родственников соберём. От меня, уж не обессудь, только тётка Глаша будет. Зато каких она пирогов богатых состряпает! А рубаху, рубаху-то ты мне вышить успела? Признайся, на меня ж кроила?

Я, чуть не плача, слушала, как Серый рисует наше прекрасное будущее. Будущее, которому не суждено сбыться. Стоит мне открыть рот, и Даждьбог⁵⁹ весть, будет ли парень ещё когда-нибудь так счастлив, как сейчас. Его глаза лучились солнцем, а из моих не удержалась, потекла вода.

Я ударила кулаком по стене, выругалась, потирая ушибленную руку, решила больше так не делать и заключила:

– Дурак ты, Серый. Мама тебя просто спровадила подальше, а замуж меня уже за Гриньку сговорила.

За окном давно стемнело и в открытые ставни то и дело заглядывал любопытный холодный ветерок. Но Настасья Гавриловна не закрывала их. Ёжилась, куталась в старый материн шерстяной платок, щурилась и упрямо вышивала выбеленное полотенце. Иногда всхлипывала. Вчера она совершила огромную глупость и теперь понятия не имела, что с ней делать.

Сказать по правде, она и не собиралась насильно гнать дочку замуж. Хотела привести парней на смотрины, чтобы Фроська перестала дичиться. А то ж, окромя друга своего, других мужчин знать не знает. Серый-то неплох. Парень крепкий, хоть и тощий. Ленивый, правда, как и все мужики. Без хорошего пинка за работу не возьмётся. Зато как возьмётся – любое дело в руках спорится. Ну и пусть, что почти сирота без гроша за душой (от Глашки-то небось помощи на свадьбе не дождёшься!), зато Фроську бережёт. Они и сами не бедствуют, помогли бы молодым первое время. Но дочка заявила, мол, не люб он мне. А коль не люб, так почему бы на других не посмотреть? Но у младшенькой и тут всё не как у людей. Обозлилась да ну бежать. С тем же самым Серым. Ну мать и осерчала, чего уж тут. Такое дело хорошее устроила, а ей в ответ позор!

А тут ещё сын головы…

Настасья и думать не думала, что кто-то из пришедших вчера взаправду вздумает свататься. А гляди-тка, Гринька сыскался! Да с настоящими сватами, безо всяких смотрин. А они ж дружны раньше с дочкой были. Ну чем не жених?

Дверь тихонько скрипнула. На пороге показался Мирослав Фёдорович, подслеповато поискал в полумраке фигуру жены.

– Ну чего ты, – обратился он к кадушке на скамье, – спать пошли.

Настасья шмыгнула носом. Обознавшийся муж, проходя мимо печки, стянул старое одеяло с полатей, запеленал жену, как малого ребёнка, и закрыл окно.

– Чего мёрзнешь? Осень на дворе. Простыть хочешь?

– Я сейчас, – всхлипнула женщина, – работу закончу и спать.

– Плачешь никак? – догадался Мирослав. Ещё один всхлип стал ему ответом.

Мужчина испуганно заметался по комнате, не зная, как унять слёзы любимой. Жена поймала его за рукав, притянула к себе и зарыдала в голос, пряча лицо на мужниной груди:

– Ой, я дура-а-а-а!

– Да с кем не бывает, – отмахнулся Мирослав Фёдорович, – ну перебила посуды. Новую купим. Не беда.

Настасья вскинулась и прописала мужу оплеуху – понимай причины расстройства жены.

– Ай! А что тогда?

– Да я же Фроську сдуру просватала!

– Да, жалко парня, – искренне пособолезновал Мирослав, – но Серый – малый боевой. Ничего, справится.

– Да не за того! – воскликнула Настасья и снова разревелась.

– Как не за того? Они ж сами за благословением приходили.

Рыдания жены усилились, грозя перебудить весь дом. Мирослав присел рядом и крепко обнял суженую.

– За кого ты её?

– За Гри-и-и-иньку!

Мирослав Фёдорович сплюнул под ноги и тут же растёр, пока жена не заметила. А то влетит. Ещё раз.

– Ну, это ты дура.

Настасья от возмущения даже прекратила рыдать.

– Она ж его терпеть не может, – пояснил муж, – да и я, признаться, тоже. Давай мы её лучше за Серого? – с надеждой заглянул он в глаза жене, – с ним на щелбаны в карты – милое дело!

– Да я бы и рада. Всё дурья моя башка…

Настасья Гавриловна исподлобья глянула на мужа и тот, сообразив, бросился убеждать её в обратном:

– Да ты ж как лучше хотела. Любая баба дочку за сына головы сговорить попытается… Кто ж знал, что получится?

– Да не пыталась я! – возмутилась Настасья, – он сам со сватами явился. Ну кто, скажи мне, кто со сватами на первые смотрины приходит?

Муж ухмыльнулся, вспоминая, как в своё время перед смотринами невесты убеждал соперников, что им и идти-то никуда не надо. С нежностью посмотрел на немалый кулак и подытожил:

– Тот, кто очень хочет жениться.

– Я сдуру ляпнула, понимаешь? Со злости. Забирай, мол. Сами решайте. А он… Я же не знала, что он серьёзно. Спрашивает выкуп какой?

– А ты?

– А я и заявила, не меньше сотни…

– А он?

– А он кошель от пояса отвязал, на стол кинул и ушёл.

Мирослав нашёл взглядом мешочек на столе, с трудом поборов любопытство, остался сидеть с женой.

– Я потом подошла, глянула… А там и правда золото, – Настасья шумно высморкалась в передник, воровато глянула на мужа и тут же сняла испачканную тряпку, кинула на скамью.

– Сотня? – придирчиво уточнил муж. А то Гринька, чего доброго, сунул в мешок половину монет, а возвращать будут, спросит, мол, где остальные? Украли? С этого станется…

– Да не считала я! – с обидой воскликнула Настасья.

Мирослав призадумался. Да, это жена дурака сваляла. Гринька теперь, вроде как, полноправный жених. Сваты были. Выкуп отдал. А что невесту не увидел, так то и не требуется. Испокон веков с родителями сговаривались. Не нынче, конечно. Раньше. Не о таком зятьке мечтал Мирослав. Гринька тот только командовать горазд. Сам ни дров не наколет, ни даже отцу не поможет. По хозяйству толку от него никакого. Человеком тоже вырос не великим. Беда да и только. Мужчина топнул ногой, спугнув со скамьи вернувшегося домой кота:

– Да ну его, – в сердцах крикнул он, – сам дурак. Скажем, вперёд лошадей побежал да неправильно твои слова истолковал. Вернём деньги и все дела. Ты ж из них ничего не брала?

– Даже с места не трогала! – возмутилась Настасья.

– Ну вот. А не срастётся, не отдадим дочку и всё. Что у нас, времена дикие, чтобы сговор отменить нельзя было? То ж только сговор, а не свадьба.

Настасья схватилась за голову:

– Нам голова жизни не даст. Любимого сыночка обидели! Позор какой! Что люди скажут?!

Мирослав сплюнул на пол и даже растирать не стал:

– А то нам дело до их свар! Нихай думают, что хотят. Я дочку за этого хлыща не отдам. Я Серого в зятья хочу.

Настасья виновато зашмыгала носом. Муж подозрительно на неё покосился:

– Жена, что не так с Серым? Сознавайся.

– Ну… Фроська же меньше седмицы назад говорила, что он ей не люб. А тут сразу замуж…

– Так это дело недолгое. Молодые-горячие. Нас-то помнишь?

Мирослав игриво потискал женино бедро. Настасья малость успокоилась и положила голову ему на плечо:

– А я решила, что Фроське подумать надо. Чтобы он её точно не неволил.

– Та-а-а-к?

– Я его в Пограничье за Перегудой отправила. Якобы на свадьбу. А Фроська бы покамест поостыла и своим умом бы думать начала.

– Бабы, когда своим умом думают, только беды кликают, – в сердцах бросил Мирослав, – отстань от молодых. Хотят жениться – пусть женятся. От нас не убудет. Всё одно вместе постоянно бегают. Станут бегать с детишками. Невелика разница.

– Детишки – это хорошо, – мечтательно протянула жена.

– Хорошо? – переспросил муж многозначительно.

– Охальник, – отмахнулась Настасья, смеясь.

Но спать всё-таки пошла.

Глава 20

Вчера

Городище

Умные люди ложатся спать с заходом солнца, а стоит ему показать край обтёртого влажным туманом лица, тут же встают. Дома мы так и делали. Потом, прячась по лесам от неугомонных преследователей, приучились спать урывками, проваливаясь в небытие при любой возможности прикрыть глаза, и так же быстро вскакивая, продолжая бежать днём и ночью, как только слышали выбивающийся из лесной песни звук.

В цыганском лагере мы выспались. Боги, как давно я не чувствовала себя такой отдохнувшей! Наверное, не так много времени прошло с тех пор как мы, утомлённые сказками и песнями весёлой Лачи, залезли, наконец, под шерстяное одеяло. Но это одеяло оказалось сухим. Оно не прижималась поутру к нам мокрыми от тумана щеками. И нам не нужно было тащить его на себе десятки вёрст, чтобы развернуть к ночи. И от этого утро казалось настолько добрым, насколько это вообще возможно в нашей жизни. А когда-то я мечтала об огромном доме, курах, которые сами поутру найдут, что поесть и вы йдут погулять, завтраке из свежей малины, которую прямо в постель мне принесёт любимый муж… Как же глупа я была. Сухое тёплое одеяло – вот оно настоящее счастье.

Серый, кажется, полностью разделял мою радость. Он не вскочил, по обыкновению, затемно, не бросился обнюхивать окрестности, не торопил меня продолжить путь, пока след не нашёл кто недобрый. Он сквозь сон притянул меня к себе и мирно сопел, по-щенячьи подрагивая ножкой. А может, и правда когда-нибудь наше путешествие закончится? Будет и дом, будут и куры. И, кто знает, вдруг просыпаться станем уже не от треска случайной ветки, внушающего страх, а от топота маленьких ног.

Но ноги нашлись и здесь. Не то что бы сильно маленькие, но топотали исправно. Близняшки Мача и Муча с грохотом, никак не вязавшимся с их изящными танцами, пробежались по лагерю, молотя ладонями по телегам, в которых табор и мы, как почётные гости, уютно устроились на ночь. Привычные к шуму мужчины только выругались и повернулись на другой бок – досыпать. Зато ответственная Лачи сразу вскочила и принялась суетливо собирать на стол, чтобы, не дай боги, семья не осталась на целый день голодной. Кто знает, что сегодня Доля с Недолей в напёрстки наиграют? Быть может, до вечера и не успеется ничего съестного перехватить. Троица младшеньких, проснувшихся первыми, бегом примчалась, завидев материну юбку. В пригоршнях они гордо несли добытое за утро добро: кто просто цветов набрал, у кого и монетки поблескивали, но больше всего было ягод, где спелых, где зеленоватых – куда там разбирать, когда следом бегут понесшие столь серьёзный убыток торговцы. Да разве за ребятнёй угонишься? Все сокровища пошли в дело: монетки Лачи пересчитала и бережно ссыпала в поясную суму из хорошо выделанной свиной кожи, украшенной затейливой вышивкой – я позавидовала такой красоте. Ягоды ссыпали на дерюжку-стол, прямо так, горкой – бери, кому любо. А цветы уже вплетали в волосы близняшки. И до чего хороши они были что с васильками в смоляных косах, что без них – заглядение!

Я обеспокоенно посматривала на очередь у высоких стен – все торопились войти в Городище. Нам, заспавшимся, кажется, и сегодня не судьба попасть за ворота. Толпа всё прирастала, а охранники, как и вчера, не торопились, строго досматривали каждого. Я поделилась опасениями с цыганкой, но та лишь хитро посверкивала глазами:

– Ты кушай, красавица! Боги дадут, день хороший станет! К чему спешить?

Спешить и правда уже некуда: в отличие от нас, весь остальной оставшийся по эту сторону люд поднялся с первыми лучами солнца. Уж они-то точно сегодня уснут в постелях городских постоялых дворов, а не на земле. Но бежать, сломя голову, сейчас, надеясь обойти длиннющую очередь, глупо. И мы с Серым, положившись на случай, махнули рукой и присоединились к завтраку. Муж щедро выложил из сумы оставшуюся снедь, ничего, свежей закупим.

– Хорошие вы люди, – одобрительно кивнула Лачи, поблагодарив, и отправилась будить мужчин.

Впервые мы увидели её мужа во всей…гм… красе. Во вчерашней полутьме мало что разобрали, да и не хотелось отвлекаться от весёлой рассказчицы, поэтому на Бахти никто внимания не обратил. Да и, будь он мужчиной одиноким, я бы и сейчас особо его не отметила. Но рядом с женой смотрелись они, как со старинных рисунков. Бахти тощий, почти как Серый, но на голову ниже. Рядом с округлой, крепкой и высокой женой смотрелся, скорее, как сын, нежели муж. Да и лицо его было совсем молодым, вопреки умудрённым опытом глазам супруги. Лачи по-хозяйски обнимала его, грозя переломить случайным движением, а муж лишь с восхищением смотрел на неё и помалкивал. Боялся, что ли?

Подчистую сметя со стола остатки былой роскоши, цыгане сноровисто собрали оставшиеся на поляне вещички. Даже проверять не стали, не забыли ли чего – легко ушло, легко придёт. Лачи махнула нам рукой на повозку, мол, залезайте, усадила детишек править лошадьми, а сама, покачивая бёдрами и завораживая шелестом цветастых юбок неспешно пошла в толпу. Муж подобострастно семенил следом, с трудом пробиваясь там, где только что с лёгкостью проходила жена. Сын и близняшки широко улыбались и привычно забалтывали недовольных, предлагая кому погадать, а самым шумным и дать по шее. Я, не веря своим глазам, наблюдала за чудесным действом: очередь, только что готовая начать драку за лишнюю пядь места ближе к воротам, расступалась, восхищённая движениями цыганки. Вот уже на сажень вокруг никто не стоял – все любовались чуть поодаль, боясь рассеять видение. Лачи, не оборачиваясь, повелительно махнула мужу рукой. С трудом пробившись через чужие локти, он выскочил в круг к жене и уселся на землю, подобрав под себя ноги и вытаращив влюблённые глаза. А Лачи, не обращая внимания ни на кого, принялась танцевать. Для одного мужа, легко ступая по нагревающимся не то солнцем, не то жарким танцем камням, звеня браслетами, заставляя забывать, что мы смотрим на немолодую цыганку, и позволяя видеть лишь прекрасную изящную женщину. Ох, долго же дочкам-близняшкам учиться, чтобы хоть чуть приблизиться к умению матери. Потом пришла музыка. Арол едва слышно перебирал струны гитары, больше дополняя танец, чем привлекая внимание к себе. А толпа наблюдала, как во сне. И ни один не сказал слова, когда Лачи, вся её семья и телеги, в которых, затаив дыхание, боясь испортить миг, под навесами сидели мы, величаво вошли в ворота первыми. Мача и Муча кокетливо надели на охранников веночки из цветов, улыбнулись, запуская смуглые ладошки в карманы растяп. А те и рады вниманию красавиц. Заменят пропажу – не обидятся.

– Хорошие вы люди, – повторила Лачи, улыбаясь. – а хороших людей что ж лишний раз досматривать?

Серый, всё это время обеспокоенно следящий за охранниками, был доволен. Ни один и не подумал остановить и допросить нас. Да что уж там? Под навесы вообще никто не заглянул. А ну как мы там свору волков везём? Тоже мне, охраннички. Ничего, нам же спокойнее.

На ближайшем перекрёстке, приподняв занавесившую возок тряпку, заглянула раскрасневшаяся Лачи:

– Куда вы дальше, залатые? Подвезти? Али с нами останетесь?

Я бы осталась. Весёлый табор запал в душу. Люди, живущие столь ненавистной мне кочевой жизнью, были по-настоящему счастливы и, кажется, мне было, чему у них поучиться. Но Серый остался непреклонен:

– Спасибо вам за всё. Но нам, пожалуй, пора своей дорогой.

– Как знаете, – улыбнулась женщина, придерживая лошадь, чтобы мы могли сойти.

– Спасибо, – поблагодарила я в свою очередь, обнимая цыганку.

Лачи захохотала и вернула мне мой кошель, перекочевавший к ней за миг объятия. Погрозила пальцем, чтобы я была осмотрительнее. А я-то думала, мешочек с деньгами надёжно упрятан за пазуху. Такая женщина в большом городе не пропадёт, не чета мне.

– Береги себя, красавица, – наказала она.

– Я сам её буду беречь, – серьёзно кивнул Серый, сжимая ладонь жены.

Лачи покачала головой. Помстилось, – неодобрительно. Но больше ничего не сказала. Поймала за руку одну из близняшек, уже примерившуюся улизнуть в лавку с шелками, и двинулась прочь.

– Надолго мы тут? – я попыталась выведать у мужа подробности его затеи под видом заботы. – Устал небось? Может, найдём, у кого поселиться? Наверняка старушки на окраине рады будут сдать комнату…

– Никаких комнат у старушек, – отрезал муж, – идём на постоялый двор.

– Там же втридорога сдерут! – возмутилась я. – у местных дешевле, если задержимся.

– Ничего, не разоримся. И мы ненадолго. Старушки слишком о многом сплетничают. А на постоялом дворе тихих семейных пар, приехавших на ярмарку, пруд пруди.

Муж подивился моей непонятливости. Вроде бы взрослая женщина, своим умом должна бы дойти до простой истины – где старушки, там тайнам не бывать. А я мысленно потирала ручки: сумела ведь выведать, что дела мужа много времени не займут. Негусто, но хоть что-то о его таинственных планах.

– И что же, никого верного здесь нет? Даже не разведаем, что к чему в городе?

– Нет, – ответил муж сразу на оба вопроса.

Значит, встречаться ни с кем он не собирается. А если Серый не ищет в Городище человека, значит, должен искать место.

– А где ты раньше жил? – наугад спросила я.

– От любопытства кошка сдохла, – съехидничал муж. – Вот уберёмся отсюда подальше, всё расскажу.

Попался!

– И даже не покажешь свой старый дом?

– Нет.

Кажется, кто-то начинает слишком беспокоиться. Муж старался не показывать виду, но я привычно отмечала, как он принюхивается на каждом шагу, как едва сдерживается, чтобы не изменить уши с человеческих на более чуткие волчьи, как отшучивается и немногословно бурчит, стоит мне начать задавать правильные вопросы.

– Постоялый двор, – твёрдо решил Серый. – Идём туда.

Муж увлёк меня в торговые ряды. Я задержала дыхание – как в воду нырять. Ух, сколько шума и толкотни. Румяный толстячок впихивал пироги мало не сразу в рот прохожим, огромный мужик с бандитской рожей сверкал перстнями на пальцах, предлагая купить сразу десяток за серебрушку (из смолы они, что ли, налеплены?), с другой стороны бранились за место две тётки, потрясая здоровенными рыбинами, как дубинками.

Я уставилась под ноги, боясь упасть – затопчут, и, прижимая к груди кошель с деньгами, благодарно вспоминала науку цыганки Лачи. Когда я решила, что весь день мы так и будем слоняться по толчее, Серый, наконец, выдернул меня за руку, как пробку из бутылки с самогоном. Только сейчас стало ясно, до чего душно в толпе. И, если меня мутит от водоворота запахов и звуков, что сейчас происходит с бедным оборотнем?

Постоялый двор был ужасен. Не так уж много подобных заведений я успела за свою жизнь посетить. Проще говоря, только в одном и бывала. И с «Весёлой вдовой» местный дворик не шёл ни в какое сравнение. У него даже не было названия – над узким входным проёмом без двери и хоть какой занавески просто видела дощечка, сообщающая умеющим читать прохожим, что здесь можно поесть и снять комнату. Во избежание лишних расспросов дощечка сразу сообщала:

Комната – серебрушка за ночь

Еда – 10 медек с человека

Судя по толкотне и грязи у входа, заведение пользовалось популярностью. Десять медек за хороший обед – и правда справедливая цена, а в той же «Весёлой вдове» цена за комнату доходила до золотого. Неудивительно, что приезжающие на ярмарку редко обходили стороной «двор». Однако, по цене их ждало и качество. А зачем, спрашивается, стараться и содержать заведение в чистоте, если ни один, так другой посетитель всё одно заглянет? Конечно, когда за день туда-сюда проходит добрая сотня гостей, девки-прислужницы не всегда поспеют убрать разбитую плошку или скинуть объедки со стола. Под ногами весело хрустел слой обглоданных костей и… надеюсь, что просто грязи. Столы пестрели разноцветными разводами: которые бурые от кваса, иные белёсые – брага, встречались и алые – вино, продающееся здесь втридорога, но редко. Как я узнала позже, раз в день заведение всё-таки приводили в порядок. Когда постояльцы разбредались по комнатам, а смурной вышибала выкидывал последнего пьяницу, приходила ОНА. Старушку уборщицу боялись все, включая хозяина безымянного заведения и огромного вышибалу. Стоило ей, разозлившись, замахнуться кривой узловатой клюкой, как любой готов был схватиться за сердце и упасть замертво. Ну или просто очень испугаться. Словом, старушке на глаза никто старался не показываться. Даже Серый изрядно перехорел, столкнувшись с уборщицей, когда нас угораздило вернуться на постоялый двор позже положенного. Зато после ухода старушки заведение сверкало такой чистотой, какой, кажется, в господских банях не бывает. Потому посетители, которым повезло зайти в «Комнату-серебрушку» поутру, искренне считали, что это лучшее заведение в городе. Правда, возвращаясь вечером, мнение быстро меняли. Видать, всё-таки не в нерасторопных подавальщицах дело, а в неряшливых посетителях. Оценив труд старушки, я дала себе зарок, что за мной ей убирать не придётся.

Вопреки внешнему виду заведения, посетители были сплошь и рядом людьми чистенькими и аккуратными. Большинство столиков, как и предсказывал Серый, занимали похожие на нас пары. Некоторые с ребятишками и те, кому довелось оставить отпрысков дома, недовольно морщились – и здесь от детского визга не отдохнуть. Мелькали и торговцы, но явно неместные – одёжа дешёвая, чтоб не жалко в дорогу, и товары в мешках таскают с собой – ну как ноги приделают? Пока мы шли к постоялому двору, я успела насмотреться. Урождённые в Городище купцы совсем иные: суетливости в них не замечалось вовсе. Каждый двигался неторопливо и чувством собственного достоинства. Приходилось постараться, чтобы они обратили на тебя внимание. Ни один не станет пихать товар в лицо прохожим, как в рядах, через которые нам довелось пройти. Я даже заметила, как какая-то тётка с огромной корзиной звала-звала, да так и не дозвалась степенно поглаживающего животик продавца кухонной утвари. Он беседовал с соседом и всё недовольно зыркал на тётку: не видишь, мол, занят? Подождёшь. Я, хоть и не любила, чтобы товар без моего ведома лез в суму, не понимала и одновременно восхищалась тутошними лавочниками. Видать, не бедствуют.

Серый уверенно прошёл к высокому столику у прохода на кухню, где устроился, полагаю, хозяин заведения. Перекинулся с ним парой слов, поозирался, сообразив, что я, увлечённо крутящая головой, отстала. Когда я оказалась рядом с мужем, он уже успел выложить на стол горсть монет. Кучка медек и три серебряных. На ночь и день, никак? Хозяин, низенький мужичок с огромной бородой, заплетённой в три восхитительно пушистые косички с цветными бантиками, привычно смахнул монеты в бездонный карман фартука. Фартук довольно зазвенел – много нас таких, на ярмарку приехавших.

– Надолго к нам? – равнодушно поинтересовался бородач и, не дожидаясь ответа, скрылся на кухне.

Появился уже с двумя огромными кружками кваса. Следом семенила его маленькая копия – с двумя такими же растрёпанными косичками, в беленьком накрахмаленном передничке, смотревшемся как яркое солнышко в этой грязище, и огромными голубыми глазами. Происхождение косичек в бороде корчмаря сразу стало понятно. Девочка гордо несла в руках мису с сухарями. И это и есть обещанный за десять медек обед?! Поравнявшись с отцом, девочка оценила высоту столика, куда предстояло поставить угощение. В голубых глазах светилось приглушённое озорство и недетская серьёзность. Ясно, ей бы сейчас носиться со сверстниками по улице куда как веселее, но ответственное дело надобно закончить. Девочка поставила миску на стул, с заметным усилием пододвинула его к столу, забралась сама и, задыхаясь от гордости и тяжёлого труда, водрузила сухари на стол:

– Здравствуйте-приятного-аппетита-приходите-к-нам-ещё! – протараторила она, утирая передничком лоб.

Корчмарь погладил дочурку по голове и мало не прослезился от умиления.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я.

Бородач мельком глянул на меня, явно недовольный, что его отвлекают от созерцания маленького чуда.

– Комната дальняя по коридору, – буркнул он, кивая на лестницу, – коль тот чернявый заявит, что никуда не уйдёт, гоните в шею.

Я хотела поинтересоваться, что это такого интересного некий чернявый может делать в оплаченной нами комнате, но Серый, не дав и рта раскрыть, вручил мне миску с сухарями, подхватил квас и выпихнул обратно на улицу.

Пожалуй, снаружи и правда устроиться лучше. Здесь стояли куда более свежие, видимо, недавно вырезанные скамеечки самого дешёвого дерева. Я присела и тут же поняла, что весь вечер буду занята выколупыванием заноз из самой ценной части тела. На соседней скамейке ворковала влюблённая парочка, уже прошедшая стадию скромности и стремящаяся к более близкому знакомству, но пока слегка стесняющаяся.

Серый захрустел сухарями, всем своим видом показывая, что жизнь хороша.

– И ты здесь жил?! – с ужасом спросила я.

– Ага, – подтвердил муж, – здорово, правда?

Я скептически осмотрела поток людей, льющийся мимо. Ковырнула носком сапога грязь под ногами. В грязи блеснула золотая монета. Я, не кичась, подняла и обтёрла её.

– Да, неплохо, – согласилась я, решая, стоит ли попробовать золотой на зуб или уступить сию честь кому-нибудь из продавцов сладостей.

Очень сомневаюсь, что я смогла бы тут жить. Кажется, я серьёзно ошибалась, мечтая перебраться из лесной глуши к людям – не так уж я их и люблю. Но то, что этот город не понравился мне, не значит, что он плохой. В конце концов, отсюда родом мой муж, а это уже много значит. Да и не видела я ещё ничего толком, чтобы судить.

– Покажи мне город, – попросила я.

Серый усиленно заработал челюстями, напихивая полный рот сухарей.

– Нет, – предупредила я его попытку сменить тему.

Серый сделал большие умоляющие глаза. Теперь полный рот сухарей не выручал, а мешал.

– Нет, – опровергла я невысказанные доводы.

Оборотень попытался сжевать и проглотить всё разом, чтобы поскорее воззвать к разуму жены. Поперхнулся, закашлялся. Я заботливо постучала по спине и подвела итог:

– Нет.

– Ну Фроська!

– Нет!

– Ну охотники…

– Нет.

– Я же волнуюсь!

– Нет. Я. Хочу. Увидеть. Город. Или ты думаешь, что приехавшая на ярмарку и запершаяся в комнате семья вызовет меньше подозрений?

Мы одновременно обернулись на воркующую парочку, которая, в отличие от нас, была совсем непроч запереться в комнате.

– Я твой муж и должен оберегать жену! – прибег Серый к последнему методу. – Я твоей маме обещал!

– Ну так оберегай, – обиделась я, – лично!

Серый вдруг легко согласился:

– Ладно. Сегодня я покажу тебе город. Потратим целый день и будем гулять, как обычная семейная пара. Но завтра ты не высунешь нос из комнаты и отпустишь меня закончить дела. Скажешься больной или ещё что-нибудь, но за порог – ни-ни.

Я с готовностью закивала. Главное, сегодня мужа разговорить, а завтра видно будет.

Серый отнёс наши скудные пожитки в комнату, попутно действительно дав пинка некоему чернявому молодцу нетрезвой наружности. Молодец грязно ругался, возмущался и вопил, что только вчера заплатил серебрушку за эту комнату. Проходившие мимо разносчицы подтвердили, что серебрушку молодец и правда заплатил. Одну. Месяц назад. Но с тех пор исправно ходит ночевать на постоялый двор, каждый раз уверяя, что расстался с монетой именно сегодня. Серый великодушно кинул хозяину мелкую монету, чтобы тот налил пьянчужке похмелиться. Чернявый остался доволен и больше на комнату не претендовал. Сдаётся мне, это не первая кружка браги, полученная им таким способом.

Я чувствовала себя разбитой и уставшей, несмотря на то, что впервые за долгое время выспалась и не тащила ворох поклажи. Но прогулка удалась на славу. Серый с огромными радостными глазами водил меня тропами своего детства и от его воспоминаний город оживал, раскрывался красками, пока ещё робко и пугливо, не зная, друг я или враг, показывал свою душу.

Я выросла в деревне. Да и Серый большую часть детства провёл в нашей глуши. Мне и в голову не приходило, сколько всего интересного можно учудить в большом городе. Как можно забираться на крыши высоченных домов и оттуда, таясь, прячась от строгих родителей, лить на прохожих воду маленькими ведёрками. Я, конечно, видела, как в городах опорожняют ведёрки прямо на улицах. Но это были отнюдь не ведёрки с водой. И прохожие, на миг ошарашенные, не улыбались и не хохотали, довольные, что теперь идти по душным улочкам прохладнее. Я не знала, что, если выйти из дому достаточно поздно, когда никого не остаётся на улицах, можно носиться по огромной базарной площади, где днём не протолкнуться, и шумно, невпопад вопить песни, играть в салочки и залезать на высокий постамент, откуда говорят речи взрослые, представляя себя городничим. И улочки, казавшиеся грязными тупиками, внезапно сворачивали, открывая невидимый глазу проход, пропуская в заросший цветами и оплетённый зеленью заброшенный сад, куда человеку и заглядывать не след, только анчуткам да кикиморам. Или, за неимением в шумном городе другой столь же непритязательной нечисти, оборотням.

Серый рассказал очень много. Больше, чем я сама могла бы спросить. Как прошло его детство, где он играл с друзьями и как они, испуганно вереща, разбегались от строгих взрослых. Не узнала я лишь одного – зачем он вернулся в Городище. Только ли из-за желания разбудить старые воспоминания?

Мы изучали заброшенные дома, узкие проходы, куда никто больше не заглядывал. В столице, где за каждую сажень места знающий торговец отвалит мешок золота, особенно странно увидеть пустынные дворы-призраки, заваленные старыми коробами, досками, ветками и прочим мусором. Иногда Серый бесцельно ходил по этим развалам, поддевая ногой то один, то другой кусок деревяшки. Но ничего не говорил. Наверное, там жили его друзья когда-то. Наверное, никто не захотел селиться там, где раньше жили оборотни. Наверное, ему просто было грустно. А потом он улыбался, хватал меня за руку и вёл дальше: покупать сахарные леденцы, примерять цветастые бусы, от покупки которых, в отличие от леденцов, я отказывалась – куда носить-то? Перед зайцами хвастаться?

И в этом был весь мой муж. Проведя с ним рука об руку целый день… Да что уж там! Полжизни проведя с ним рука об руку, я так ничего и не выяснила. Говорить он мастер. А вот рассказывать ничего так и не стал. Ничего же, сам напросился. Я тоже не лыком шита.

Глава следующая

Берест

Берест был старым опытным воином. Настолько старым, чтобы помнить, как в Городище хозяйничали оборотни, как они выгнали из столицы каждого захудалого карманника, и настолько опытным, чтобы не мешать городничему, когда тот решил истребить волков. Любор тоже не был дураком. И, наверное, спустя время, поостыв, смекнул бы выгоду. Волки ведь и денег за службу не просили и родные места караулили почище любого кметя. И горожане спокойны, довольны.

Но Любор – нет. Никто ведь не был уверен, что его отца убили именно оборотни. Да и, если по совести, туда ему и дорога. Прежний городничий больше был охоч до пива и крепких бабских задов, чем до дел государственных. Помри он своей смертью, никто горевать бы не стал. Разве вздохнули бы с облегчением. Сын, супротив отца, вырос головастым. С отрочества разобрал, на каком свитке закорючку стоит поставить, а какой гонцу засунуть в… обратно в суму, в общем. Но вот угораздило – отца Любор любил. Да и кого ещё ему любить? Не девку-служанку же, которую по пьяни старый развратник затащил в опочивальню? Баба понесла, а прежний городничий почему-то велел отправить её в отдалённую деревню к родне только после того, как взял сына на руки. А та и рада откупиться нагулянным ребёнком от ненужных ласк. Поговаривают, ещё денежку себе выторговала.

Берест хмыкнул в усы. Попадись прежний городничий ему в тёмном переулке, он бы и сам вдоволь накормил его железом. И так всем ясно было, что мальчишка лучше справится с должностью.

Если бы он только не любил так сильно отца…

Мерзавец подгадил городу в последний раз – нарвался на волков. Небось опять приставал к какой девке, как не раз бывало, за то и поплатился. Как свинья жил, так и помер. Тёмной ночью кто ж увидит-узнает? Но добрые люди нашлись. Донесли юнцу, как умер его папаша.

Кабы у Береста было поболе времени, кабы был у сироты ещё хоть кто-то в целом мире, кого он мог любить, может, старый воин и сумел бы его успокоить. Но Любор скрепил сердце раньше.

Он и правда стал хорошим правителем. Сначала Городище росло и богатело, торговцы съезжались из соседних государств и ни один не возвращался домой обиженным.

Если бы только не волки…

Ни один год Любор заслуживал доверие кметей. Ни один год ходил с ними в поля и проливал пот и кровь на тренировках. В конце концов, ему доверились и воины, и миряне. Доверились настолько, что, когда он заявил, мол, волки держат нас в страхе и должны быть убиты, многие поддались. Чужая сила всегда манит и внушает страх. Свора собак загрызёт одного волка, как бы силён он ни был. Берест был достаточно мудр, чтобы не останавливать мальчишку, испившего, наконец, крови. Но и не соглашался с его решением. Он, конечно, убивал оборотней. Кто-то успел пустить и ему кровь, других старый вояка исхитрился насадить на меч. Но не со зла. И даже не из боязни нарушить приказ. А лишь надеясь, что, накормив глодающую кости месть, Любор образумится и станет больше радеть о городе. Но не срослось. Опьянённый властью, юнец решил, что слишком многие успели сбежать. У волков тоже оставались друзья. Раньше…

Едва завершив бойню, городничий открыл охоту. Добрая половина казны уходит с тех пор на доносчиков. На входе в город охранники ищут оборотней, а не убийц и воров. Среди тех, кто ещё помнит волков, большинство, от греха подальше, заявляет, мол всё бабкины сказки. А кто не помнит, тот в то даже верит. Но лишняя монета никого ещё не оставляла равнодушным, так что при малейшем подозрении с докладом к тому же Бересту – доверенное всё ж таки лицо – бегут и те, и другие. Любора это устраивает. Теперь он в силах не только перебить оставшихся волков, но и предать их забвению, заставить людей поверить, что они не предают бывших защитников, а лишь передают из уст в уста досужие сплетни. Вот и вышло, что Городище не бедствует, но больше и не процветает.

Берест кивнул молодому стражнику с только начавшими пробиваться усами, чтобы он не мучил допросом старуху с подозрительно оттопыривающейся юбкой. Решила баба сэкономить на пошлине, припрятала мешок свёклы, а эти уже хвост ищут. Дурачьё… Хотя чего уж там? Именно Берест присоветовал некогда охранникам искать у въезжающих в город зубы да когти. Он-то прекрасно понимал, что оборотня так просто не узнать. Да вообще никак не узнать, если по правде. Но такие шумные проверки стали тревожным колоколом для волков. Ни один в здравом уме в Городище не сунется, а это значит, что и Любору спокойнее заживётся.

Сторожить ворота – занятие невесёлое. Берест вполне мог бы выхлопотать себе и более хлебное место мало не в княжеских палатах. Или хотя бы при дворе городничего. Звали. И не раз. Но хоть кто-то же должен действительно охранять ворота, а не искать мифических чудовищ? Молодёжь нынче больше обеспокоена подсчётом деньжат, вырученных за день. Нужно ведь ссыпать в карман ровно столько, чтобы и на вечернюю выпивку хватило и старый пень (Берест усмехнулся) не приметил и не доложил. А Берест между тем уже развернул сегодня двоих ловких воришек, успевших стащить пригоршню монет у горе-охранников, а вчера лично сдать в руки невозмутимому палачу разбойника, что не могли поймать аж с весны.

Стражники же с завидущими глазками строго досматривали разве что молодых фигуристых девок, а тех же вчерашних цыган, устроивших такой балаган с плясками, что и вражеское войско прошмыгнуло бы незамеченным, пропустили, ни слова не сказав. Срамота, да и только. Берест даже отошёл вздремнуть в тень, побрезговав разбираться с суматохой.

– Эй, уснул никак?

Берест медленно повернул голову на голос. Он и сразу услышал недовольного мужика, как бычок, нетерпеливо роющего землю пяткой. Просто группка охотников его не заинтересовала. Вояка окинул мужиков тяжёлым взглядом и собирался так же медленно отвернуться.

– Эти, – бычок кивнул на растяп-охранников, с пристрастием обыскивающих испуганную девку, – сказали, к городничему это через тебя.

Берест ухмыльнулся, показав пару выбитых лихой молодостью зубов. Мужики его веселили – пыльные, уставшие, с провалившимися от недосыпа глазами, но с таким уверенным видом, будто самого князя сопровождали в столицу. Видать, охранники отправили их к Бересту только чтобы полюбоваться, как тот пинком выпроводит просителей за ворота. Иначе с чего бы им кивать на старого воина? Он ведь, хоть и стар, а ноги переломать может любому шутнику.

– Дело у нас к нему, – смущённо выглянул из-за плеча «бычка» ясноглазый красавчик. К такому бегала в юности дочка Береста. До тех пор, пока молодая любовь не дала плоды. Стоило животу молодки обрисоваться, красавчик исчез так же быстро, как и появился. Так что этот, с льняными кудрями, старику особо не понравился. Он перевёл вопросительный взгляд на «бычка», бывшего, видимо, за главного.

– Дело, – коротко подтвердил тот.

Берест пригрелся на солнышке, которое сегодня не палило нещадно, а лишь слегка оглаживало больные плечи, щекотало лучами смуглую от многих походов кожу. Ему не хотелось говорить. Хотелось лежать, как старому верному псу, и не двигаться.

– Я могу отвести вас к городничему только за одним делом – подписать указ о казни, – медленно произнёс он глухим, скрежечущим голосом, – всё остальное придётся сказать мне.

Мужики переглянулись. Кто посмелее, «бычок» и «красавчик», остались стоять, остальные неуверенно переминались с ноги на ногу, готовые шагнуть назад. На них Берест решил вовсе не обращать внимания. Сброд. Слушают с широко открытыми глазами и верят каждому слову предводителя. Куда ж это он их завёл?

Мужик, сообразив наконец, что старик вовсе им не интересуется и, того гляди, правда даст пинка, воровато огляделся, потянулся к самому уху Береста (пришлось встать на цыпочки) и быстро глухо произнёс:

– Оборотень. Я точно знаю, что он идёт в Городище. Больше некуда.

Берест поморщился, когда его обдало несвежим дыханием охотника. Видать, давно мужики не ночевали под крышей с хорошей бадьёй горячей воды. Главный и вовсе походил на умалишённого, вращая глазами так, точно только что открыл великую тайну. Берест подозвал к себе одного из охранников. Толстячок сноровисто протолкался через охотников, подобострастно уставился на него снизу-вверх. Вояка, недолго думая, сгрёб толстячка за шкирку, запустил руку ему за пазуху и выудил изрядно потолстевший за утро мешочек с деньгами. Охранник, искренне считавший, что пополнял его незаметно, испуганно засучил ножками, готовый доказывать, что впервые видит кошель и вообще это наверняка он, Берест, обронил. Но воин лишь достал, не глядя, пару монет, а кошелёк так же ловко сунул обратно толстячку за пазуху. Ещё и поправил да заботливо похлопал – хорошо ли держится. Ноги охранника от испугу не удержали, тот осел на землю, вызвав взрыв хохота. Монеты Берест брезгливо кинул охотникам, спасибо, мол, за донос, дальше без вас разберёмся. Но «бычок» даже не пошевелился, когда серебряные кругляшки отскочили от его груди и со звоном покатились по камням. Впрочем, более предусмотрительные дружки мигом их подобрали.

– Мне нужен городничий, – упрямо повторил охотник.

– Неужто мало? – поднял бровь Берест. Он-то посчитал, что две серебрушки за столь расплывчатые сведения – более чем достаточно.

– Мне не нужны деньги. Мне нужна помощь.

Берест вздохнул. Он надеялся расплатиться с мужиками и турнуть дураков из города, чтобы не бередить старые раны Любора. В конце концов, уже лет пять как тот не находил ни одного настоящего оборотня и, если бы подождать ещё немного, кто знает, может, и вовсе бы позабыл про дурную месть. Берест даже почти уговорил городничего отменить награду за доносы, чтобы не растрачивать впустую казну. А тут эти… и послать нельзя. Тот же толстяк с радостью вечером доложит городничему о странных просителях. Берест задумчиво потёр пальцами застарелый шрам на шее. Борода, рассечённая им надвое, скрывала недовольно искривлённые губы.

– Пойдёшь со мной, – кивнул он «бычку», – остальные в харчевне подождут.

Мужик с льняными волосами попытался удержать друга. Видать, хотел увязаться следом. Но Бересту голубоглазый не нравился, поэтому он нетерпеливо мотнул головой. «Бычок» ускорил шаг, оставляя друзей у ворот.

– Меня Гринькой звать, – попытался начать мирный разговор охотник.

Берест оборвал его, равнодушно махнув рукой: всё равно, мол.

– Ты разве не знаешь, что оборотни – это сказки? – ехидно осведомился воин.

– А что ж вы за сказки деньги всем подряд платите? – усмехнулся охотник.

Берест недовольно процедил в ответ:

– Любит у нас городничий… сказочников.

– Значит, мне есть, что ему баять.

– С чего ты вообще взял, что знаешь, где искать волка? Что вообще видел именно волка? Баба не дала, так ты обозлился и оклеветать решил?

Охотник сбился с шага и медленно зло произнёс:

– Эта тварь испоганила мне всю жизнь. Я их выслеживаю уже четвёртый год. Сейчас я точно знаю, где искать, и не упущу добычу.

Старый воин только покачал головой. Всю жизнь направлять Любора, оберегать от неверных решений он не собирался. Лишь иногда подталкивал к нужному выбору. Но с оборотнями оступился. И до сих пор за то расплачивается. Эх, зарубить бы где-нибудь за углом этого дурака, чтобы неповадно было хороших людей тревожить. Да дружки пойдут выяснять, куда пропал. Берест навскидку прикинул количество врагов. Охотников немногим меньше десятка, а он уже не молод. Но за ним военный опыт, а у мужиков мечи мало не для красоты. Хотя двое-трое держались уверенно. Наверняка наёмники. Нет, убивать десять человек за одну сплетню он не собирался. Не сегодня. Тем более, что тогда сдадут свои же. Но есть и другие способы избавиться от незваных гостей.

Воин уверенно шагал через толпу, не сбавляя шага. Встречные местные сами убирались с пути и подобострастно кланялись, приезжие, глядя на них, тоже не перегораживали дорогу. Гриньку же никто не замечал. Ему приходилось идти очень быстро, семенить, как мелкой шавке при боевом коне, почти срываясь на бег, обходя и непрестанно сталкиваясь с недовольными горожанами. Ждать его старый воин, ясно, не собирался.

Бересту пришлось привести Гриньку к самому дружинному дому. Спроси кто, и правда к городничему идут. В полдень кто болен али отсыпается после ночной стражи устраивались внутри дома на скамьях, чтобы ненароком забредшая в город полудница не ударила в затылок серпом. Утренние тренировки давно завершились, молодёжь спешила выполнить все задания до вечера, чтобы сбежать по первому холодку к возлюбленным или, кто поближе живёт, к семьям.

В отличие от остального города, двор был пуст.

Берест открыл небольшую калитку в массивных бревенчатых воротах, впуская охотника внутрь, и, наконец, поторопил его смачным пинком под зад.

Гринька так и пропахал утоптанную целину коленями, окончательно изварзал и без того всю в пятнах рубашку. Попытался было вскочить, но старый воин оказался быстрее. Хорем перетёк с места на место, по привычке уворачиваясь от несуществующих скользящих ударов, походя ударил охотника в челюсть, опрокинув навзничь, незаметным движением прижал грудь сапогом. Меч вынимать не стал, пусть ему. Не так уж много успел навредить его городу глупый мужик. Берест чуть подался вперёд, опираясь руками о согнутое колено:

– Если ты, заморыш, просто решил заработать на слухах лишнюю монету, и думать забудь. Если ты и правда видел волка, забудь тем более. А если ты оказался таким дураком, что разозлил его, помоги тебе Боги. В любом случае, для своего же блага, забирай дружков и проваливайте из Городища. И лучше бы тебе самому поверить, что оборотней не существует.

Гринька задёргался, захрипел, попытался спихнуть с себя здоровенный сапог. Куда там! Только рубаха по швам затрещала. Берест и с места не двинулся, только сильнее прижал ногу. Чтоб неповадно было.

– Да пошёл ты, – выплюнул охотник срывающимся голосом. Глаза его наливались кровью, всё больше походя на глаза бешеного пса.

– Ты мне воду тут не мути, – пригрозил Берест, прикидывая, что будет, если охотник извернётся и укусит его, – не нужны нам тут больше оборотни. Хватило.

– Мне тоже.

На стороне Береста был многолетний опыт. Он стал хорошим воином и никогда не пропускал серьёзных ударов. Но гадёныш исхитрился достать походный нож и всадить в ступню врага. Берест закричал от неожиданности. Не дело воину голосить, как девке, но тут уж не до чести.

Гринька, хорошо понимавший, что в честном бою супротив воина ему лучше не становиться, на карачках отползал в сторону дружинного дома. Отползал не глядя назад, не упуская из виду зажимавшего рану и очень злого Береста. Отползал до тех пор, пока не уткнулся во что-то спиной.

Берест выругался.

Из дружинного дома выходил Любор.

Как назло, городничий именно сегодня решил проведать кметей. К кому он заходить-то мог? Почти все, небось, сейчас прохлаждаются за кружкой пива. Неужто озаботился раненым на охоте десятником? Так тот сам дурак, попытался у чужого пса гуся из зубов вырвать. Берест сам при том был. Но Вавула достаточно горд, чтобы травить байки, дескать волк цапнул. Правда, недостаточно, чтобы не врать. Видать, потому Любор и пошёл его проведать. Мало ли что за волки ходят окрест?

Городничий упёрся сапогом в спину испуганного охотника. Хотел было помочь ему подняться. Не стал. Нахмурил соболиные брови, приметив свежую кровь на камнях.

– Кто таков? – спросил он, обращаясь к Бересту, а не к Гриньке.

– Так… – Берест хмуро отряхивал запылившиеся порты, поняв, что попался, – сказочник.

Любор перевёл тёмный усталый взгляд на сидевшего на земле. Гринька поёжился. Он видел оборотня и знал, каким страшным зверем тот был. Но от глаз городничего веяло такой глухой тоской, какой ни у одного животного не встретишь. Это был взгляд человека, которому нечего терять. Не старый ещё красивый мужчина был мёртв внутри. У него осталось лишь одно желание, которое он кормит собственной душой и которое не даёт умереть ему. Если слухи не врут, этот человек ненавидит оборотней так же сильно, как и он, Гринька. Если же врут… Где наша не пропадала?!

Охотник перевернулся с зада на колени и как был, с колен зашептал, глядя прямо в эти страшные пустые глаза, отвечая им таким же взглядом:

– Оборотень. Я знаю, где искать. Мне нужна ваша помощь. Больше людей.

Тьма в глазах городничего хищно дёрнулась.

– Любые деньги, – глухо проговорил он, – где?

Гринька, не решаясь встать, ухватился за край плаща страшного человека:

– Мне не нужны деньги. Я. Хочу. Убить.

Любор расстегнул золочёную пряжку на плече, кинул плащ охотнику – прикройся, словно улицу тобой мели, подал руку, помогая подняться. Он не спрашивал, почему пришедший человек так ненавидит волков. Ему вполне хватало собственной ненависти.

– Распорядись, чтобы нам принесли выпить, – кивнул он Бересту, как бабе-служанке, – и впредь я предпочитаю сам решать, кого из доносчиков слушать, а кого лупить.

Берест не ответил. Дохромал до ближайшей скамьи, снял сапог, перевязал раненую ногу. Обвёл взглядом дружинный двор, вспоминая, как сначала сам, мальчишкой, утаптывал здесь землю на тренировках, потом гонял молодых. Медленно расстегнул ножны. Бережно положил меч на скамью.

И ушёл, не оглядываясь.

Глава предыдущая

Сегодня

Я

Ночью Серый сбежал. Не насовсем, конечно. Как всякий ответственный муж, он оставил записку, мол, ушёл к другой жене, помни про обещание, из постоялого двора, а лучше и из комнаты, не выходи. Ушёл утром. Вернусь вечером.

Но он соврал. Ушёл он ещё ночью: до первых петухов я просыпалась и не застала его рядом, решила, в задке, и пугаться не стала. Оказывается, не там. Что ж, в таком случае, я тоже имею право соврать. Хоть муж и взял с меня вчера честное-пречестное (ха-ха!) слово, что я выполню свою часть уговора, мои слова вряд ли произвели на него впечатление. Иначе с чего бы в записке грозно сообщать, что, дабы у меня не возникло соблазна шляться по городу, кошель Серый у меня изымает, а хозяину харчевни за еду для меня сам выплатит нужную сумму. На честность бородача, кстати, я бы на его месте не рассчитывала. Как, собственно, и на мою.

Ну не мог же он всерьёз считать, что я останусь в этой крохотной комнатушке в косую сажень? Пауков мне, что ли, весь день гонять? Обо всём этом я рассуждала уже прогуливаясь по городу и во весь рот улыбаясь проходящим мимо неприятностям. Однако нарушить строгий запрет – полдела. А мне нужно организовать кое-что куда более важное.

Я не сомневалась, что в городе найдётся не один человек, готовый поделиться со страждущей историями про оборотней, если ещё на подходе нашлось столько желающих пересказать слух-другой. Штука в том, как найти тех из них, кто не пойдёт доносить об излишне любопытной бабе городничему.

Пособирав сплетни по рынкам и торговым рядам, я узнала даже слишком много.

– Да чтоб тебе волк язык откусил! – вопила молодая женщина, недовольная гнилой морковкой, только что вручённой ей ушлой торговкой под видом свежего урожая. – Не могла она у тебя так вымахать! Я свою три месяца как высадила, а она вот такусенькая!

Торговка обижалась и в ответ желала покупательнице, чтобы у той над порогом волк лапу поднял:

– Так она потому у тебя и не растёт, что ты её рано посеяла! А меня судить не моги!

Про волков травил байки красочно разодетый парень, стоящий на небольшом возвышении в центре площади. По его версии он самолично перебил последнюю стаю, защищая прекрасных дев от кровожадных тварей.

Волков призывали в свидетели спорящие о весе диковинного полосатого фрукта два пунцовых мужика с глазами навыкате. Вруну, по их словам, зверь должен был откусить… что-то очень ценное.

Не похоже, чтобы тут боялись лишний раз упомянуть оборотней. По крайней мере, когда дело доходит до ссоры. А вот верил ли кто в то, что говорил? Тем не менее, стоило по дороге важно прошествовать стражникам, походя цепляя с лотков у пекарен самые поджаристые пирожки, непотребные разговоры тут же стихали.

Пробегав по городу целый день, успев несколько раз заблудиться и заводя ни к чему не обязывающие беседы с прохожими и торговцами, я так ничего и не добилась. Пересказывать сплетни все горазды, а чуть речь заходила о чём посерьёзнее, у любителей почесать языки каждый раз находились неотложные дела. Неужели муж был прав и мне действительно стоило сидеть на постоялом дворе и вязать носки, прикидываясь образцом послушания?

Я бы продолжила себя ругать, но живот заурчал, требуя более приземлённого – еды. А аппетитный запах из неаппетитно выглядящей харчевни очень некстати привлёк его, живота, внимание. Здравый смысл и отсутствие денег, конечно, меня не остановили. А кого бы остановили? Разве что какую взрослую умную женщину, но точно не меня.

Столкнулась на входе с крепким невежливым мужиком, по самый нос завёрнутым в плащ, выругалась, потирая ушибленное о грубияна плечо, и вошла внутрь. Нашёлся даже относительно свободный столик. За ним, уронив голову на стол, сидел печальный пьянчужка. Череда пустых кружек рядом с ним говорила, что сидит он тут не позже чем с полудня и, видимо, запивает горькое горе. Или, напротив, празднует. Но кружки были целые и носов разбитых ни у кого не наблюдалось, значит, этот суровый мужик всё-таки мирный. Меня такое соседство вполне устраивало, тем более, что иных свободных мест не наблюдалось. Желающих занять пустующее, кстати, тоже. Но это меня не смутило.

В отличие от суетливого, но всё-таки достаточно уютного двора, где остановились мы с Серым, этот выглядел сараем, спешно перестроенным для алчущей еды толпы. Вид посетители имели преимущественно грозный и строгий – лишнего слова никто не ляпнет. Видать, за это харчевня и ценилась. Никто не бросал любопытных взглядов на соседа, не заводил бесед, не высматривал знакомцев. Сюда приходили по делам. Судя по меняющим объёмный кулёк на звенящий мешочек мужикам, упрямо делающим вид, что они не за одним столиком сидят, по важным. А за подобную обстановку можно простить и заляпанные бурыми пятнами (надеюсь, всё-таки соусом) стены, и грязный пол, и щели между досками, в которые частенько подглядывал сквозняк. Словом, мне заведение понравилось.

Я дожидалась хмурую тётку с подносами, призванную исполнительностью и доброжелательностью привлекать клиентов. Получалось у неё не очень. Внаглую шмыгающие под ногами и по ногам упитанные крысята хороших впечатлений не прибавляли. Впрочем, крыса – тоже мясо. А запах с кухни, вопреки всему, оставался столь манящим, что казалось, негостеприимная тётка и разносчики чумы здесь только для поддержания настроения. Я докричалась до разносчицы, игнорирующей посетителей с таким величием, что аж дёргать её стыдно, с трудом. Тётка, сшибая всех с ног, нехотя, как оказывая величайшую честь, принесла грибочки в сметане. Вопреки всему вкус блюда, выглядящего под стать заведению, оказался столь прекрасен, что даже разносчицу наделил некой долей привлекательности.

Развлекаясь тем, что посылала служанку уже за третьей кружкой воды, я раздумывала о неизбежности наступления момента расплаты. Денег в карманах всё ещё не было, хоть я и лелеяла мысль, что к концу трапезы они по волшебству сами появятся. Сосед-пьянчужка рядом вдруг вскинулся, явив миру обиженное, заспанное и уставшее, но всё-таки очень мужественное лицо, и заорал:

– Почему мы в дерьме, спрашиваешь? Да потому что с городничими нам не везёт!

И тут же рухнул обратно на стол. Я поняла, что пора и честь знать: хоть видела лицо соседа какой-то миг, успела узнать в нём давешнего охранника ворот. Того самого, стоявшего чуть поодаль, от которого, хоть и не хотел то признавать, предпочёл спрятаться Серый. Охранник был безоружен и пьян в стельку, но испещрённое шрамами лицо и крепкие загорелые руки говорили, что, вздумай он начать драку, противнику несдобровать. Вряд ли он сейчас в состоянии заподозрить меня в связи с оборотнями и на мужа я его не выведу… Но к чему рисковать? Я приподнялась со скамьи, когда воин поймал меня за рукав:

– А я говорил, что от оборотней сплошь польза? Говорил. А ты мне не верил! – доверительно сообщил он мне.

Я прокляла собственный длинный нос уже очень давно. Сейчас я только в очередной раз мысленно себя выругала. Но (где наша не пропадала?) села. Сочувственно покивала. Вроде как и слушаю, но и интереса не проявляю лишнего – просто вежливо поддакиваю.

Мужик, завидев, наконец, благодарного слушателя, оживился. Ему, верно, очень хотелось выговориться, но рядом никто не садился. Не мудрено – такой и пришибёт невзначай.

– Только дурак на волков бы пошёл! Они нас охраняли, понимаешь? Да ни…ик…чего ты не понимаешь! Эй! Девка! Ещё вина! Да покрепче, а то тащишь свой компот!

Подавальщица окинула стражника презрительным взглядом. Решив, что он ещё вполне способен заплатить за каждую выпитую, а то и за пару лишних, кружек, шлёпнула на стол ещё одну. Я для храбрости опорожнила её наполовину. Благо, мужик этого даже не заметил, укачивая в руках невидимого младенца:

– Вот такусенький был! Вот такая кроха! Как родной…

Гм, а брага ничего. Вкусно. Видать, мужик не простой охранник. Иначе не стал бы напиваться чем-то столь дорогим. Но бежать, поняв, что завела знакомство не с тем человеком, поздно.

– Городничий бзыря⁶⁰ был. Туда ему и дорога. Сожрали волки? Да пожалуйста! Сынок же подрастал – хороший малый. Город бы вот здесь держал! – мужик показал мне кулак, а потом, одумавшись, постучал им по крепкой груди. – Но дурак же! Дурак! Ой, дура-а-а-ак…

Охранник снова уронил голову на стол. Я чуть подождала. Потом ещё немного. Когда стал различим богатырский храп, решилась продолжить. Ох, и пожалею я об этом:

– А почему дурак?

– Сам ты дурак! – ударил воин кулаком по столу. – Поблагодарил бы, что от родственничка избавили. Может, папашка его и правду ту девку… того. Плюнуть бы ему на могилу… Помешался… Вконец Любор помешался…

Я часто испуганно моргала, стараясь выровнять дыхание и не выдать волнения. Сами боги послали мне говорливого пьяницу. Он рассказал о жизни оборотней в Городище куда больше, чем я за годы смогла выведать у мужа. Что у трезвого на уме, как говорится…

– И что дальше? – тихо спросила я, уже догадываясь об ответе.

– Перебили их всех! – гаркнул мужик на всю харчевню, будто на миг протрезвев. Выпрямился во весь рост, грозно осмотрел присутствующих и медленно, чётко и уверенно закончил: мы сами всех оборотней перебили. Защитников! Да идите вы…

На пол с грохотом упала первая кружка. Соседние столики чувствительно заволновались: буянящий воин никому не был нужен, но успокоить его вышибалы не решались. Широкоплечие и белозубые парни вообще предпочли незаметно улизнуть на улицу, как только сидевший рядом со мной поднял голову в первый раз. Ой, зря я его разговорила. Ой, зря…

Кажется, пора делать ноги. Я чудом услышала, как стоящая по другую сторону зала разносчица, указывая на нас с нарывавшимся на драку мужиком, шепнула фигуре в тёмном неприметном углу: «про волков». Наверняка, просто жаловалась на шумного посетителя. Девку за его широкой спиной вообще не должно быть видно. Но это пришло мне в голову уже после. А сейчас я решала, как бежать.

Мысленно подобрала полы юбки (сегодня решила переодеться в удобные штаны, а ведь девичий наряд уместно добавил бы долю трагизма) и, в поддержку зарождающейся суматохи, что есть сил завопила:

– Люди-и-и-и! Во-о-о-олк! – и шагнула в ближайшее окно.

Кабы несчастное животное взаправду по случайности оказалось в корчме, оно бы предпочло забиться под стол и не вылезать оттуда по возможности подольше. Харчевня стала похожа на огромный муравейник, на который кто-то сдуру… эм… вылил водички. Вопли, визги и ругательства смешались в сплошной гул. Кто под шумок расквасил нос недругу, кто просто радостно махал кулаками – отводил душу. Из окон, дверей и, по-моему, даже из трубы, лезли люди.

Впрочем, задержаться, дабы заплатить за обед, не подумал ни один, так что совесть моя слегка успокоилась. Да и хмурая тётка с корчмарём на руках давала стрекача в первых рядах. Так что, если бы у кого и возникло желание расплатиться, ему бы пришлось сначала разогнаться до скорости испуганного крота. Я же, стоя на другой стороне площади, невинно вопрошала у прохожих, а что такое случилось. Трое сообщили по секрету, что в харчевню зашла ведьма и превратила повара в борова; двое радостно подтвердили слух о чумной крысе, а один руку давал на отсечение, что сам, лично, видел, как из очага выпрыгнул злой дух и уволок служанку в огонь. То обстоятельство, что служанка в этот момент с визгом пробегала мимо, ничуть не разубедило свидетеля.

С чувством выполненного долга я свернула на соседнюю улочку и сорвала с подвернувшегося дерева пару слив в качестве десерта. Навстречу с профессиональным желанием нести в массы добро и справедливость двигались охранники. Двигались они, особенно не спеша и, скорее, для вида, но на меня смотрели строго. Тот из них, что выглядел менее заспанным, преградил дорогу, и, деловито почесав потную шею тупым ножом, начал:

– Слыш, юнец!

Второй, только что продрав глаза, ткнул его локтем в бок и гыкнул:

– Да это ж девка… то есть, это… баба. Ты давай уж того, повежливее, что ль, – и снова прикрыл глаза.

Первый удивлённо взглянул на то место, где у нормальной женщины должна быть грудь, философски пожал плечами и продолжил:

– Ты туды не ходи. А то там покамест месилово… Ти волк, ти крысы… Хрен разберёшь этих, – кивок в сторону площади, охваченной паникой. – Ты тута волка не видел? Не видела? ли… Не видели ли?

Я развела руками со всей искренностью:

– Помилуйте, соколики! Волк? Да посреди города? Это ж какой нормальный волк здесь ошиваться станет?

– Во и мы думаем…

Охранники симметрично почесали в затылках, справедливо полагая, что волку тут взяться и правда не откуда. Но любопытство победило в неравной битве с логикой и охранники, тяжело вздохнув, побрели дальше, громко рассуждая об обязательности наличия у бабы "ну этих…" и водя в воздухе руками на уровне груди.

Я, вполне довольная собой, отправилась дальше искать приключений на самую выдающуюся часть моего тела – голову.

И они, родимые, как всегда, не заставили себя ждать.

Стоило чуточку расслабиться и поверить во всеобщую доброжелательность, как некий "доброжелатель" огрел меня по голове. То ли голова оказалась чугунной, то ли удар слабоватым, но, как мне показалось, довольно скоро я очнулась. И вовремя: неслучайный прохожий уже за ногу волок жертву в сомнительный закоулок. Я прокашлялась, хорошенько пнула свободной ногой похитителя и поинтересовалась, какие у него на меня планы и насколько они законны по отношению к замужней женщине.

Не тратя времени даром, похититель попытался огреть добрую девицу (ну ладно-ладно – меня) ещё раз, но я оказалась проворнее. Желание продолжить бренное существование без ночных кошмаров заставило подскочить и громко сообщить преступнику, что нехорошего я о нём думаю. Боги, решив, видимо, извиниться за боль в начинающей тяжелеть голове, подсобили: ошарашенный моей живучестью мужик, запутавшись в полах плаща (знакомый, кстати, плащ), рухнул на землю, щедро удобренную дворнягами.

Хоть желание продемонстрировать обидчику скорость сверкания моих пяток было сильно, оскорблённая гордость требовала глумления над поверженным врагом. Надо хотя бы пнуть его разок-другой в качестве отмщения – голова быстро начинала болеть, а вроде бы ровные стены плыли волнами перед глазами.

Пару раз я все-таки опустила подвернувшуюся под руку кривую ссохшуюся доску (уж не ей ли сама получила?) на те части похитителя, которые были для него наиболее ценными. Плащ я, кстати, узнала. Мужик, с которым я столкнулась у входа в харчевню, оказался куда большим грубияном, чем казалось в начале нашего знакомства. Я попыталась пнуть его носком в живот, но он вскинул руки и медленно стянул с лица капюшон, чудом не спавший раньше.

Ну твою мать…

– Гринька?!

Гринька больше ревел, чем говорил, но "ненавиж-ж-ж-жу, тв-в-варь!" и "в-в-всех вас пер-р-р-ребью!" я разобрала.

– И тебя, и муженька твоего… – с ненавистью добавил человек, когда-то бывший моим другом.

Конечно, я замешкалась. А Гринька – нет. Он достал из-за отворота сапога нож.

О, я знала этот нож! И меньше всего хотела увидеть его снова.

Я никогда раньше так не бегала. Никогда мне не казалось, что вот-вот… сейчас… прямо сейчас клинок войдет под рёбра. Гнался ли за мной кто? Не обернулась ни разу. Я бежала, петляя заброшенными улочками, что накануне показывал муж. Лишь бы скорей. Лишь бы убежать. Я могу за себя постоять. Могу отбиться от грабителя или насильника. По крайней мере, одного. Но старый друг… Но нож… Но ЭТОТ нож… Казалось, стальной холод уже внутри, разливается по жилам, ещё миг – и упаду, заледенею и никогда не встану. Найти мужа и бежать. Скорее. Скорее! Лишь бы подальше, хоть куда. Подальше от этих зверей. Они – звери. Они, а не Серый.

Глава 21

Последний день

Гринька был доволен. Даже к лучшему, что Фроська убежала из дома в день смотрин. Никаких лишних слов, проклятий и упрёков. И мать очень вовремя разозлила. Та, кажется, готова была её хоть за лешего замуж отдать. Давно пора. А Гринька времени зря не терял. Он и так собирался этой осенью идти свататься, а тут как раз смотрины. Дорожка сама стелется. А сыну головы кто же откажет? За таким женихом девки в очередь выстраиваются и, если Настасья Гавриловна что соображает, должна это понимать. Он и сунул сразу мешок с выкупом. Сколько там было? Сотня золотых? Полторы? Кажется, столько он брал из дому, чтобы показать, мол, не бедствуем. Да весь мешок так и оставил. Ничего, папка новых заработает. Не обеднеет. Зато теперь он, считай, жених. Сговорили – это почти замуж выдали, всем известно. А Фроську и спрашивать нечего. Что дура-девка может дельного сказать? Вот женится Гринька, тогда заживёт иначе. Уж он-то ей покажет, где женино место в доме. И чтобы никаких больше гуляний с этим…

Гриньку передёрнуло от отвращения. Серого он терпеть не мог с давних пор и готов был хоть сейчас собрать парней, чтобы показать тощему выскочке, кто в деревне главный. Но это и подождать может. Вот съедется родня, друзья из соседних деревень на свадьбу, вот тогда можно. Чтобы наверняка. А чего там по пьяни учудили и кого в овраг скинули, кто вспомнит.

Гриньке не то чтобы была нужна жена. Но отец считал, что пора. Да и кому красивая баба когда мешала? Будет с Гриньки сапоги снимать да сбитнем потчевать. И много чего ещё будет делать, да.

Парень зябко потёр ладони. Осенние вечера стали по-настоящему холодными, но сегодня он домой не собирался. Один раз уже не уследил за будущей невестой и теперь решил быть предусмотрительнее. Он сидел на принесённом из дома стареньком тулупе. Кода-то он принадлежал его матери. Но теперь ей без надобности. Схоронился под малиновым кустом. Отсюда прекрасно видно, как в доме Фроськи одно за другим гаснут окошки. Надо, чтобы погасло последнее, на втором этаже, в её комнате. Тогда можно и самому на боковую. Но пока оно горит ровным светом и только обеспокоенные тени его иногда колыхают.

– Что ж тебе не спится, – недовольно проворчал Гринька, прикладываясь к маленькой фляге – для сугреву.

Парень спрятал ладони в рукава и задремал. Проснулся от лёгкого, почти незаметного скрежета по брёвнам. Не будь сегодня так холодно, спи Гринька чуть крепче, он бы и вовсе пропустил. Но сейчас услышал. И проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из окна Фроськи… Как из окна ЕГО невесты вылезает Серый.

Этот сволочной, хитрый, бесчестный мерзавец вылезал из окна его невесты! Это что же такое делается? Решил, раз ему не достанется, так можно хоть первым косу расплести?! И Фроська хороша… Всё кичилась, ни с кем об руку не ходила. На! Парни к ней в окно как к себе домой лазают! И родители хороши… Неужто не знали? А ежели знали, потому её за Гриньку и сговорили? Сбыть с рук порченый товар поскорее?

Нет, так этого он не оставит. Драться не станет. Не стоит Серый того, чтобы с ним честно драться. Вот соберётся родня… Он подождёт. Пусть любовничек сначала уйдёт. А там и самому можно.

Ждал Гринька долго. Сначала никак не уходил, всё что-то вынюхивал этот охальник. Потом бледная лучина в кухне никак не гасла. Гринька видел у окна неясную тень, но всё никак не мог понять, правда ли кто-то сумерничает или всего лишь занавеска колышется. Проверять боязно. Нет, лучину бы не оставили. Сидит кто-то. Серого, однако же, не заметили. Хорошо следят за доченькой. Заходи, кто хошь! Ничего, сейчас зайдёт.

Наконец, в доме погасли все огни. Гринька поднялся, потёр затёкший зад и направился к Фроськиному окну. Лестница, по которой вчера дурёха вылезала, лежала здесь же. Видать, Серый убрал, спустившись. Гринька приставил её к окну и полез вверх – взять то, что ему причиталось теперь уже по праву. Почти.

Живот, что ли урчит?

Нет, не живот.

Гринька с замершим сердцем опустил взгляд. У лестницы стоял волк.

– Помогите! Волк! – почему-то шёпотом взмолился парень.

Но волк не внял его мольбам. Более того, он по-человечьи начал взбираться по лестнице. Гринька судорожно перебирал руками перекладины, хотя, малость протрезвев, понял, что затея, в общем-то, была не очень хорошая.

Волк не отставал.

Когда до окна оставалась какая-то пядь и Гринька уже чувствовал спасительное тепло комнаты, волк извернулся и прыгнул.

Гринька беззвучно рухнул вниз. Где-то вдалеке бухнула упавшая лестница.

Ишь. замуж они меня выдать решили. Да только спросить забыли. Я приготовилась всю ночь возмущенно плакать, но, как известно, в жизни как сказках не случается. Мы с Серым договорились утром ещё раз пойти на поклон к Настасье Гавриловне, подавив на жалость и напомнив, что я, как-никак, – её кровиночка. Если не поможет, по-простому украдём невесту. Тем более, невеста противиться не собирается. Да и Любава подсобит. Заглядывала тут. Сказала, мол, знает она того Гриньку. И скорее лично его в омуте притопит, чем меня за него замуж отдаст. Хоть и сын головы, а у самого головы на плечах нет и уже, видать, не будет. Завтра с нами к матери собирается. Вот уж не ожидала.

После обсуждения столь продуманного плана, который, конечно, никак не мог сорваться, я, хоть и пообещала Серому не смыкать глаз и думать о нем, тут же мирно уснула. Выспаться всё равно не удалось: всю ночь на кухне о чём-то переговаривались родители. Небось, радовались, гостей на свадьбу обсуждали. Потом мстилось, кто-то ходит под окном. Переволновалась за день, вот и чудится всякое. Но толком отдохнуть так и не получилось.

А утром, не дожидаясь нас с Серым, учинили скандал: во дворе собралась чуть ли не вся деревня. Бабы голосили, соревнуясь в размерах луженых глоток, дети начинали хныкать, девки сыпали проклятиями, если не ошибаюсь, в мой адрес, а кое-где даже мелькали мужики с вилами. Предметом ожесточенных споров был Гринька – изрядно избитый и явно извалянный в грязи. Он смущенно прикрывал дырку на самом важном месте штанов и наивно пытался перекричать мою маму. Твердил что-то про волков и испуганно озирался.

– Срамотища-то какая! – взывала Настасья Гавриловна, всячески мешая Гриньке прикрыть дырку на штанах и со всех сторон демонстрируя её соседям. – Люди добрые! Вы гляньте! Это ж до чего мы дожили, если парни к девкам в дырявых портах в гости ходить стали! Да ещё ночью, грамотей, в окно к ней полез! Ни стыда ни совести! Бабы, да он мою девку осрамить хотел!

– Да в шею его!

– Под зад, прямо в дырку! – послышались одобрительные возгласы из толпы.

Пара мужичков, из тех, что явились с вилами, пытались робко подать голос и узнать, что там с волками, о которых лепетал испуганный Гринька, но жёны, возмущенные поведением моего, полагаю, теперь уже несостоявшегося женишка, их быстро затыкали.

– Говорю же вам, волк! – сипел Гринька. – Волк тут был! Во-о-олк! Я ж на защиту встать хотел!

– А защищать девку лучше всего с ней же под одеялом, – хихикнул кто-то из парней.

– Да какой волк, бабоньки? – не унималась мама, не позволяя толпе разволноваться (ну как и правда зверь в деревне?), – в окно бесстыдник полез – его собака и хватанул! А у страха-то глаза велики! Боська-Боська, иди сюда, хороший!

Общий деревенский любимец Боська, в пасть которого при любом раскладе не мог влезть откормленный Гринькин зад, радостно завилял хвостом, принюхался и… и у Гриньки на штанах стало две дырки. Боська отделался легкой затрещиной, после которой папа не поленился сбегать в дом за кусочком сала защитнику. А мама торжествующе указывала соседям теперь уже на две дырки: большую и поменьше. Мне даже показалось, что мама шпыняла Гриньку с большим удовольствием, как, собственно, и полагается будущей тёще. Однако речь вела совсем об ином:

– А ещё в женихи набивался, балахвост⁶¹! Чтоб ноги твоей в нашем доме не было!

На крыльцо с торжествующим видом поднялся папа. Кинул Гриньке звенящий мешочек. Тот дёрнулся поймать, но не удержал, только рассыпал. Монеты покатились, переливаясь блестящими боками. Люди алчно уставились на золотые кругляшки: хоть никто не бедствовал, а руки зачесались у каждого.

– Забирай свой выкуп, разиня. Лучше б ума нажил, чем денег у папки выклянчил, – презрительно заявил Мирослав.

Мама торжествующе обвела толпу взглядом и, плюнув Гриньке под ноги, удалилась. Напоследок бросила:

– О свадьбе и думать не моги. Ишь, грамотей нашёлся. Девку мне попортить хотел. Ничего, и без вас женихов пруд пруди.

– Во-во, всех потопила! – вякнул кто-то в толпе, но быстро умолк, не сумев вызвать одобрительных смешков.

Благодушное настроение разом нахлынуло на деревню. Кое-кто успел накрыть ногой монетку из рассыпанных, другие, воспользовавшись толкучкой, почесали давно зудящие кулаки, а бабкам ещё долго достанет, о чем судачить и чьи кости перемывать. Давно такого веселья не было.

Не успела я вспомнить, что подслушивать нехорошо, как цепкая рука Настасьи Гавриловны ухватила меня за ухо. Впервые за всю историю маминых скандалов вид у неё был встревоженный.

– Это не я! – на всякий случай заявила я, перебирая в памяти урезины и прикидывая, о какой из них мама могла узнать.

Но мать не спешила кричать. Она целеустремленно волокла меня за ухо на задний двор. Я невольно вспомнила судьбу петуха, которого намедни здесь же и прирезали. Остановились у сарая. Я увидела слёзы в маминых глазах и по-настоящему испугалась.

– Ну и что мне с вами делать? – мама с усилием улыбнулась и распахнула передо мной дверь.

В сарае сидел Серый. Всклокоченный, испуганный и… голый. Я покраснела и отвернулась.

– Ты у него одежду отобрала, что ли? – смущённо пошутила я.

– Ты не знала? – удивилась мама.

Ох и глупо я себя чувствовала. Жениха моего голым первой увидела моя же мать. Позорище… Но не такое, чтоб косы резать. Что-то иное куда сильнее тревожило женщину. Что же я упускаю?

– Прости, – пролепетал Серый.

– За что?! Что тут случилось-то?!

– Да оборотень он! – выпалила мама.

Серый забился в угол ещё сильнее. Мама, сжалившись, кинула ему какую-то одежду. Гм… Жаль. Я только начала привыкать к виду.

– И он сейчас уйдет, – произнесла женщина так, будто это я уходить собиралась.

А ведь и правда уйдёт. Смех смехом, но судачить о волке в деревне не перестанут. Перевернут каждую бочку, всякому в рот заглянут… И, рано или поздно, найдут Серого. И что тогда?

– Я знаю, – я провела ладонью по глазам и с удивлением обнаружила, что они даже не влажные.

– Он не вернется. – мама твёрдо смотрела на меня.

Я молчала.

– И ты хочешь пойти с ним, – не вопрос. Она знала, что хочу. Но как же…

– Он о тебе позаботится. Любит он тебя. И не обидит. Волки, они верные. Простите меня, если сможете.

Настасья Гавриловне достала из-за двери объёмную сумку и вручила мне. Ремешки, как назло, выскальзывали из неловких пальцев.

– Он тебя бросился от Гриньки защищать. Сказал, по рождению оборотень, но никогда не обращался вот так – от ненависти. Не соображал ничего и бросился. Я его здесь спрятала, пока Гринька за людьми убёг. Отвлекла деревенских, как могла. Вот, вещей вам собрала… – мама начинала плакать, – они ж все одно прознают. Уже сейчас, наверное, бегут. Идите, идите, пока не вздёрнули твоего милого.

Мама обняла меня так, словно навсегда прощалась. Или вправду навсегда?

– Я вашему счастью не мешаю. Только меня не забывай, – прошептала она на ухо.

– Мы вернемся… – неуверенно произнесла я, пока ещё не понимая, что и правда сейчас уйду из дома. Да не погулять по лесу, а в неизвестность, навстречу страшной судьбе.

Мама поцеловала меня, даже Серого обняла и ещё долго смотрела нам вслед.

– Не вернётесь, – сказала она мне в спину.

Не вернулись.

Глава 22

Тем временем

Любопытный, как новорождённый щенок, мальчишка опять выбрался из дома. Он был обижен: взрослые ушли с вечера на охоту, а его с собой не взяли – мал ещё. Оставили только старую няньку, успевшую на своём веку научить уму-разуму не одно поколение. Его отцу она тоже когда-то намыливала шею и теперь по праву гордилась, что вырос он в достойного мужа. Когда мальчик подрастёт, он будет как отец. Смелый, сильный, гордый. Высокий, статный, сероволосый. И станут невесты из такого же сильного рода, как его, смущённо отводить взор и краснеть при встрече. Каждая будет знать, коль возьмёт её за руку, случись что, – защитит, закроет грудью, не струсит. Но это будет потом. А сейчас он жался к стенкам, аккуратно переступал выученные скрипучие половицы, чтобы не потревожить чуткий сон старушки.

Старая нянька не шевелилась: она наблюдала из-под опущенных ресниц, как мальчишка в очередной раз уступает шаловливому детству и убегает из-под надзора. Пусть ему. Успеет ещё повзрослеть.

Мужчина с растрёпанными серыми волосами уверенно шагал по знакомым улицам. Ребёнком он не раз убегал из дома, знал наперечёт укромные уголки, спрятанные тенью раскидистой сирени. Сколько ночей он провёл, бегая здесь, невзирая на запреты родителей, не упомнишь. И ни разу старая нянька его не поймала. Когда-то очень давно, почти в другой жизни, он мечтал скорее повзрослеть. С ним ли было? Верил, что станет достойным своего отца, что придёт время и это он поведёт на ночную охоту стаю, строго наказывая малым детям вести себя хорошо. И старая нянька, наверняка та же самая, опять проспит неслухов. И вот он шёл. Повзрослевший. Возмужавший.

И ненавидящий себя больше, чем это вообще возможно. Он не стал похожим на отца. Разве что волосы, с первого взгляда казавшиеся седыми, да такая же серая волчья шерсть. Но он стал трусом. Не сумевшим защитить свой дом тогда. Вынужденный бежать и раз за разом подвергать любимую опасности сейчас. Серый сотни раз проклинал себя за то, что сделал несчастной жену. За то, что вместо уютного дома и выводка детишек она получила бесконечную дорогу и чужих врагов. И хотя бы раз в жизни он собирался поступить правильно.

Сероволосый мальчик, радостно подпрыгивая, – утёк из дома! – мчался к заветной двери. К незаметному стороннему взгляду лазу в земле. У любого десятилетнего мальчишки есть тайна. И тяжеленные дубовые створки охраняли эту. Конечно, про лаз знали родители. Да что там? Весь род знал. Как бы ещё стая бегала на охоту по ночам, безбоязненно разгуливала в волчьем обличье, где бы хранила вещи, которым негоже находиться в домах добропорядочных горожан? Тайной было то, что Серый тоже сюда ходил. Один. Он был пока совсем волчонком. Ему не разрешали перекидываться без присмотра, дескать, накликаешь беду. В катакомбы его водил папа. И бессчётное количество ходов и поворотов никак не удавалось рассмотреть – мальчика неизменно приводили в единственную комнатушку прямо под домом и учили обращаться. А Серому было любопытно. Хотелось заглянуть за каждую дверь.

За многими хранились книги из тех, что не дело читать людям. Другие закрывали от сторонних глаз диковинные предметы, блестящие странным волшебным светом. Серый частенько перебирал безделушки, дивясь, что даже в подземельях они остаются тёплыми и словно светятся в темноте. Хотя, наверное, это всё волчье зрение. За третьими дверьми бывали клетки и цепи. Их редко использовали – процарапанные полосы на стенах успели запылиться. Но заглядывать в подобные комнаты мальчик не любил. В одном из таких помещений он как-то нашёл огромный горшок с зельем – для новорождённых щенят. Его тоже когда-то таким поили, чтобы не перекинулся ненароком на людях, пока маленький и не понимает. Сейчас уже нет. Он ведь почти взрослый. Ещё немного и побежит по этим коридорам прямиком в лес настоящим матёрым волком. А сегодня можно порезвиться без присмотра, поноситься по бесконечным коридорам, растянувшимся под городом, объединяющим дома всех оборотней Городища.

Мальчик потянул на себя тяжёлые створки.

Серый не поднял взгляда на свой старый дом. Зайти внутрь, стереть пыль со знакомых до боли полок, присесть в любимое кресло, где сворачивался клубочком у маминого живота… нельзя. Дом уже очень давно полуразрушен, а по сей день никто не позарился ни на место, ни на здание. Неужто помнят люди? Или просто зорко следят, не заглянет ли кто к родному очагу? А и незачем туда идти. Лазы в катакомбы из домов завалили в первую очередь. Он сам видел. Тогда. Если кто и сунулся за десяток лет в бывшее жилище волков, наверняка уже ответил перед сумасшедшим городничим. Нужен другой лаз. Тот, что не всякий сумеет отыскать. Вчера он высматривал такой. Они с женой мало не всё Городище обошли, и Серый всё отмечал приметные повороты. Кажется, Фроська так и не догадалась, что он искал. Пусть ей. Хоть раз в жизни он её убережёт. Люди уничтожили почти всё. По крайней мере, всё, что нашли.

Немало времени понадобилось, чтобы отыскать лаз. Мальчишкой именно здесь он пролезал в подземные ходы. Мужчина воровато огляделся, убеждаясь, что никто из горожан не заглядывает в тёмный проулок, быстро раскидал ветки и мусор, и потянул на себя ставшие за годы неподъёмными створки.

Створки отозвались и впустили его внутрь. Серый скользил по заброшенным, одиноким коридорам, протягивающим к нему костлявые пальцы факелов. Мало кому они были здесь нужны в прежние времена, а теперь и вовсе служат подставками для паутины.

Он помнил, как они бежали. Как сражался отец, как плакала мать, пытающаяся прикрыть собственным телом самое ценное, что было в её жизни. Он помнил пьянящий и ужасающий запах крови. Крови волков, которых он знал друзьями и родичами, и крови людей, которые не заслуживали жизни.

Его никогда не учили ненавидеть. Люди слабые и беззащитные, их нужно оберегать. Так учил отец. Когда-то Серый ему верил. Но теперь он знал больше: да, они слабые и беззащитные. А ещё трусливые, грязные, жадные… И это толкает их на ужасные поступки.

Волков оказалось слишком мало. Кто-то сумел бежать, спасая жизни жён и детей. Большинство осталось в этих коридорах. Их тени бы и по сей день блуждали в темноте, пугая воем из-под земли поздних прохожих. Но тела убрали. Лазы засыпали. Дома разрушили. А их имена предали забвению, сделали городской легендой, байкой, полуправдой, достаточно сильной, чтобы заработать монету за донос, но не настолько, чтобы повиниться. Люди позволили себе забыть злодеяния. Сделали их сказкой и перестали стыдиться. Не просто потеряли последнюю частицу магии, а уничтожили её, разорвали на части, сожрали. И теперь всё никак не могли понять, отчего в сердцах так пусто?

Серый готовился ненавидеть людей. Так же сильно, как его тётка возненавидела оборотней. Нет. Сильнее. Он готовился им мстить.

Если бы не эта беззащитная девчонка… Она не позволила ему провалиться в чёрную бездну злобы. Удержала. В день, когда он впервые увидел её, он понял, что должен стать защитником. Тем, кем не достало стать для собственной семьи. Сильным и смелым. Для неё одной. Хотя бы для неё. Для этой маленькой глупой девчонки, ставшей его новым миром. Она должна была знать его героем, а не трусом, каким он оказался.

Серый заглядывал за перекошенные двери, не узнавая. Люди разграбили почти всё. Есть ли надежда?

Тихон оказался прав. Зелье осталось на месте. Чудом уцелев во время облавы, хрупкий глиняный горшочек, накрепко закупоренный, лежал в тёмном пыльном углу среди мусора и черепков. Серый нашёл его по едва уловимому запаху. Оборотень бережно поднял находку, ощущая знакомый терпкий аромат. Никогда прежде он не был так рад его почуять. Теперь с его женой всё будет хорошо. Надо только убраться подальше из этого клятого города, начать новую жизнь и никогда больше не оглядываться назад. Будет у неё дом. Будут и дети. Всё будет. Теперь.

За миг до того, как Серый взбежал по земляным ступеням выхода, кто-то кубарем скатился на него сверху. Горшок с зельем, что мужчина укачивал в ладонях, как ребёнка, отлетел в сторону и разбился на мелкие осколки.

Глава та же самая

Сейчас

Я бежала. Неслась, обгоняя редкие порывы ветра, и боялась лишь одного: опоздать, найти Серого позже, чем его найдет кто-то другой. Тот, кто не станет гадать, кого в моем муже больше – волка или человека.

Я так и не выяснила, куда Серый собирался идти. Но, кажется, само сердце указывало путь. Что-то тонкое и неуловимое пробивалось сквозь сотни чужих и незнакомых запахов. Едва приметная нить вела меня к мужу, и я бежала. Ох, как я бежала…

Надо было все же смотреть по сторонам. Я с воплем провалилась в какой-то лаз в земле, пересчитала ребрами ступени и уткнулась носом в пол. Кажется, земляной – уж больно вонял сыростью и ещё чем-то неприятно гнилым.

Не успела я сообразить, где оказалась и почему подвал посреди города ещё не облюбовали ушлые торговцы, как чьи-то руки подхватили меня под мышки и попытались поставить на ноги. Я завизжала и забилась. Серому, а руки оказались его, кажется, прилетело по носу. Лучше бы на меня напал охотник. Муж оказался страшен в гневе. Он растерянно осмотрел пустые руки, огляделся по сторонам, увидел какие-то осколки в углу и взвыл так, как если бы я ему хвост отдавила. Никогда ещё муж не был настолько зол.

– Сказано же было не высовываться! – зарычал он, выпуская волчьи клыки. – Ну хоть раз трудно послушать?!

– А ты на это надеялся? – невинно поинтересовалась я, шаловливо трогая заострившиеся уши оборотня. Пушистые. Как у кошки.

Серый беспомощно вздохнул, успокаиваясь, снова загоняя гнев внутрь. Но глаза ярко светились в полумраке:

– Думал, вдруг ты решишь разнообразить наши отношения и хоть раз поведешь себя как взрослая умная женщина.

Я скептически хмыкнула. Серый махнул на меня рукой. Мы, как всегда, друг друга поняли.

– Это ж откуда ты примчалась такая напуганная и как меня нашла?

Я помялась и, перебрав в памяти все, произошедшее сегодня, начала с малого:

– Из харчевни. И ещё нам пора бежать из города.

– Это тебе корчмарь по секрету сообщил или ты пропустила ключевую часть истории?

Благо, Серый, привыкший к побегам, умел сначала собирать вещи, а уже потом выяснять, откуда взялся слух о погоне. Вот и сейчас, продолжая наставлять супругу, он быстрым шагом двигался по подземным коридорам. Но даже шёл он как-то зло, того и гляди развернётся и отвесит затрещину. Мне же оставалась лишь удивляться искусству неведомых строителей: лазы, по которым без труда могла пройти крупная лошадь, тянулись, видимо под всем Городищем, однако ни один из жителей явно не догадывался об их существовании. Или, если судить по пустынным захламлённым улочкам, как раз догадывались. Но спускаться вниз не рисковали.

Вот ведь мерзавец! Именно по этим улочкам меня вчера водил Серый! Уж не сюда ли вход искал? Видимо, он был завален, чтобы не залезали добрые люди. Или чтобы не вылезали злые.

Пол основательно утопан. То тут, то там виднелись пазы для факелов, чад на стенах выдавал светлое прошлое коридоров, а редкие деревянные двери, хоть и выглядели немолодыми, явно не раз подновлялись. Раньше это место кипело жизнью, но сейчас обитатели покинули родные стены – большинство дверей криво висело на петлях, иные перечеркивала паутина, а в пазах для факелов торчали обгорелые остовья.

Брошенные дома выглядят так жутко. Печально. Будто некогда полное жизни существо разлагается у всех на виду, но никому нет дела. В такие дома не каждый решится войти, как не каждый согласится подойти к постели умирающего. Но стоит заглянуть в язвенный проём двери, как нутром ощущаешь благодарный вздох. Дома умирают медленно и мучительно. И они благодарны за каждого гостя, за каждый взгляд, каждую доброю мысль.

Этот дом был именно таким. Он умирал.

Я потянула мужа за рукав:

– Ничего мне сказать не хочешь?

– А ты? – невозмутимо ответствовал муж. – Правду за правду?

– Я устроила переполох в харчевне, потому что нечем было платить за обед. Кстати, вкусный. Но это исключительно твоя вина, – как великую тайну сообщила я.

– Я шёл-шёл и нашел подкоп. Видимо, военный, – не моргнув глазом соврал Серый, – дай, думаю, погуляю.

– Подкоп?

– Ну да.

– Военный?

– Ага.

– Погуляю?

– А то!

– Дай, думаю, погуляю по предположительно подкопу к городу, укрепленному не хуже жилых домов, явно когда-то обитаемому и до сих пор никем не используемому?

– Неубедительно?

– Вообще ни разу.

Серый умоляюще посмотрел на меня, всю такую (с моей точки зрения) уверенную и строгую, а на самом деле напуганную и несчастную:

– Это мой дом.

Где-то в Городище у Серого должен быть дом, это понятно. Нас постоянно преследовали, и о том, чтобы жить в столице, не могло быть и речи. По крайней мере, муж меня в этом убеждал. И я верила. Теперь верю ещё больше, потому что погони погонями, а провести жизнь в катакомбах я не хочу.

Серый коснулся ладонью отсыревшей стены:

– Это не то чтобы прямо мой дом. Это ходы стаи. Они соединяют некоторые знания Городища. Волчьи дома. Мы жили людьми, как обычные горожане, наверху. А становясь волками, кто хорошо себя контролирует, мог и по улицам прогуляться, воришек погонять, кто похуже прятался под землёй, чтобы никому не навредить и себя не выдать. Знаешь, получалось. Насильно никого не держали – хочешь быть вольной птицей – улетай. В смысле, убегай. Но только родичей береги и не выдай. Мы никого не убивали. Ни людей, ни даже домашний скот. Здесь есть выход к лесу. Обычному человеку идти долго, а волку в самый раз. Раздолье! Многие поколения с местными был мир, мы когда-то от набегов и грабежей их защищали. Потом настали спокойные времена, разве что пьяница какой или воришка попадётся. Очень долго ни одной смерти человека не было на наших лапах. Пока…

Теперь я знала то, что Серый много лет считал позором своей семьи. О чем боялся рассказывать даже жене. Я знала о первой крови на лапах волка. Его отца.

Ратувог увидел девушку. Девушку, которая предпочла смерть позору. Волк, много лет оберегавший город, на этот раз опоздал. Девушка не просто была мертва. Она была растерзана. Так, как этого не сделал бы ни один зверь. А сделал человек. Человек, обещавший беречь Городище, но не сдержавший слова. Ратувог отомстил за безвинно погибшую. Тот, кто называл себя человеком, поплатился. Его кровь долго не могли отмыть с камней на мостовой, а воду из городского фонтана до сих пор не решаются пить, хоть и стараются не вспоминать, почему. Серый не осудил отца. И я не осудила. Осудили горожане.

У человека остался сын. И он захотел мести. Он долго подкармливал в сердцах людей ненависть к оборотням. И огонь разгорелся. Ужас и ненависть поселились в их душах. Обезумев, они бросились за волками. Что одна стая, несколько десятков волков, последних из огромного древнего рода, могла сделать против целого города. Я как наяву видела фигуры: волков, людей, женщин, которых пытались спасти израненные оборотни, детей, кричащих от ужаса.

Маленького волчонка, забившегося в угол от беспомощности, наблюдающего как медленно поднимается для удара топор, никогда прежде не знавший крови…

Серого спасла мать. Лишь женщина, спасающая дитя, способна на тот кровавый ужас, что она творила. Серый был ребенком, но он запомнил. Запомнил навсегда, как страшна женщина в страхе и как несчастна она в силе. Спустя время, она привела его в нашу деревню. Отдала сестре, давно отказавшейся иметь с семьёй что-то общее. Да и не было у неё с ними общего, как не было и силы волчьей.

Больше Серый не видел мать, но не винил ее. Он винил себя. За то, что не бежал достаточно быстро, за то, что оказался слаб и не сумел сам защитить себя, за то, что женщина убивала, спасая его. Его имя было таким же как у отца. В тот день Серый поклялся, что больше никто не назовет его Ратувогом.

Испугаться? Или заплакать? Я не знала, что должна чувствовать и не знала, что хотела. Ну зачем, зачем ты вернулся в это проклятое место? Неужели мало горя выпало на твою долю? Зачем рассказал все это, зачем сам помнил? Зачем появился в нашей деревне? Зачем полюбил меня?

– Что бы ни случилось… – хрипло проговорила я. Спина мужа вздрогнула. Он опустил плечи, готовясь услышать то, что услышать боялся, – что бы ни случилось, я не уйду.

Обещание я дала вовремя. Навстречу из темноты шагнул человек с арбалетом, тут же нашедшим цель. За ним ещё один, и еще. Бежать по прямому коридору назад было самоубийством.

– Ну вот и всё, – вполголоса проговорил Гринька.

Глава 23

Нож

Ну конечно, все они, мужики, такие! Сначала клянётся в любви до дубовых досок, а как до дела, выясняется, что все дубы в роще перевелись.

– Ты должна вернуться домой, – заявил Серый, глядя в сторону.

Молчал, главное, пока деревня из виду не скрылась. Шёл впереди, быстро, не оборачиваясь. Ох и обидно было мчаться за ним, будто это он, а не я семьёй жертвует. А он всё шёл и шёл. А потом взял и передумал жениться:

– Это слишком много. Ты не можешь идти со мной.

Я и слова проронить не могла. Именно сейчас, когда я решила, что готова с ним хоть на край света, что люблю, что не брошу, будь он хоть волком хоть тетеревом… Именно сейчас он решил, что одному ему лучше? Паскуда!

– Ты должна прожить счастливую, мирную, долгую жизнь. Не со мной. Со мной так не получится. Не теперь.

У Серого голос предательски дрогнул, но мой от обиды дрожал сильнее. Я размахнулась и дала ему пощёчину. Потом ещё одну. И ещё.

– Ты не имеешь права меня прогонять! Я всё бросила! Всё! Ради тебя! Ты не можешь меня прогнать сейчас!

– Только сейчас я и могу! – закричал оборотень. – Ещё немного и будет слишком поздно! А сейчас ты можешь… Ты обязана уйти! Ты меня ненавидеть должна – я же оборотень! Я тебе врал! Я тебе горло перегрызть мог в любой момент, а ты мне доверяла!

– Доверяла и буду доверять! Потому что я… Потому что я тебя…

Я села на землю и разревелась. Противно, громко, размазывая склизкие слёзы по лицу и не умея даже глубоко вздохнуть. Серый сделал ко мне робкий шаг. Развернулся и убежал в другую сторону.

Битый час я брела по лесу в направлении, куда, как мне казалось, он ушёл. Не нашла, разумеется, ни тропы ни Серого. Свалил, собака.

Вот и верь после этого мужикам!

Я отборно материлась. Лес безмолвствовал.

Ну какая же я дура! Нет, от этого гада я не отстану. Найду – из живого душу вытрясу. И плевать, что деревни давно не видать. Что деревья становятся выше, лес гуще и страшнее, а в кустах все легче спрятаться какому-нибудь злобному зверю… Зверю. Зверю? Зверю! Ой, мамочки, зачем же я сюда полезла?! Вот я дура-то безмозглая! Сожрут же и поминай как звали.

Я села под сосной, приметив на всякий случай, с какой стороны пришла (догадалась, наконец!), и торопливо начала всем богам молиться: своим и чужим – лишь бы помогли.

Вот сожрут меня, молодую и красивую, пусть потом эта волчья рожа поплачет! Пусть знает, из-за кого дева невинная так рано с землёй-матушкой простилась, а с медведем-батюшкой повстречалась. Я обдумала идею ещё раз и, на всякий случай, уточнила в обращении к богам, что это было не желание, а просто красивый образ. Эх, телка бы мне с собой… Спела бы медведю "ты не тронь мою головушку, а сожри мою коровушку". Ну как помогло бы.

Я почти смирилась с горькой судьбинушкой и была готова сгинуть в утробе местного зверья, дабы тем самым попрекнуть несостоявшегося жениха, но мою решительность поколебал здоровенный волчара, вынырнувший из кустов с просьбой не реветь.

Я завизжала.

Изданный вопль, если и не распугал медведей, позарившихся на мое бренное тело, то точно надолго отбил им аппетит.

Волк остался стоять на месте. Только выпустил из челюстей туго свёрнутый кулёк тряпок.

– Ах ты скотина!

Недолго думая, я кинулась на Серого с кулаками.

Волк вяло уворачивался и пару раз для устрашения клацнул зубами, что никак не остудило мой боевой пыл. Все-таки, в темном лесу лучше свой оборотень, чем чужой волк. Хотя все равно страшно.

Довольно скоро я пожалела о завязанной разборке. После драки сил на скандал уже не было, а устраивать маленькую взбучку не хотелось, а то ещё решит, что ему всё с рук… тьфу, с лап сошло.