Волчья тропа

– Милдруг! Да ты, никак, застеснялся?! – моему веселью не было предела. – Значит, как за зады девок щипать на Купалу – это мы можем, а тут вдруг краснеет!

– Ну так это… на Купалу же…

– Да не робей. Придёшь, когда все уже лягут и дело с концом. Скажешь, мол, папеньке портянки отнесла и вернулась – жить без вас, подруженьки, не могу! Как маленький, честное слово!

Я до сих пор уверена, что «Весёлая вдова» – лучший из гостиных дворов во всём свете. И не только потому, что узнавшая нас Агриппина радостно бросилась обнимать и целовать каждую. Странное дело, в одной деревне жили многие годы и разве что вежливо раскланивались. А теперь, увидевшись в городе, искренне рады родному лицу и с удовольствием беседуем, хотя, сказать честно, и не о чем.

Не было такого, чтоб соседи недолюбливали Агриппину, однако, после смерти мужа стали относиться к ней с некоторым опасением. Кто плевал через плечо, чтобы Недоля⁴¹ не перешла, кто просто сторонился. Конечно, не обижали. И сплетничали у колодца с удовольствием и семенами моркови рады были обменяться. Но всякий, кто заговаривал с ней, смотрел сочувственно, вздыхал тяжко, рано или поздно припоминал почившего мужа и начинал жалеть женщину. И это сочувствие больше расстраивало, раздражало, а под конец уже и смешило весёлую вдову. Не сказать, что она желала мужу смерти. Но и заламывающей руки в бессильных рыданиях её никто не видел. А Агриппина хотела жить, а не существовать как продолжение, бледная тень покойного. Возможно поэтому она и взялась искать счастья наново. Теперь её, конечно, не осуждали. Дома ставили в пример нерадивым дочерям, старались лишний раз заскочить в трактир. Ну и цена для бывших соседей, ясное дело, была пониже, способствуя добропорядочным отношениям.

– Ну заходите, деточки, заходите! – Агриппина пыталась обнять нас всех разом, приветливо кивая Нафане на вход, как бы сообщая, что его законное место пустует, а брага долго простаивать не будет.

Женщиной она была чудесной. Нет, не красавицей. А именно чудесной. Очень высокая, с большими руками и ногами, с собранными на затылке и туго перевязанными волосами – чтоб ни один не упал в тарелку с ароматным ягнёнком, которого, по слухам, она готовила так, что сам городничий не брезговал захаживать в «Весёлую вдову». Агриппина была по-хозяйски суетливая, радостная, непрестанно заговаривающая о то с одним, то с другим посетителем:

– Как жена, Пахомыч? Что, Ваня, передумал завязывать? Гля, Трофим! Сколько лет, сколько зим! Марья Ивановна! Ну конечно заходите, ваши любимые уже в печи. Сию минуту подадут!

Как в этом удивительном заведении сочетались черты замшелого кабака и дорогой трапезной, уму непостижимо. Однако в небольшой, но очень удачно и тесно заставленной столиками зале заядлые пьянчужки, способные разве что ткнуть пальцем в кружку, соседствовали со строгими хозяюшками, заглянувшими посплетничать за любимым яблочным пирогом. Столики разного размера удачно отделялись друг от друга где углом где цветастой занавеской, и каждый мог с полным правом сказать, мол, отдельные апартаменты предоставили. Как большому человеку. Деревянный чисто вымытый пол сильно потемнел от времени, но стены, видимо, недавно подновили: огороженные от толкущихся посетителей, подсыхали яркие (а краски-то недешёвые нынче!) картинки.

– Что уставились, красавицы? – заметила наш интерес хозяюшка. – Это Тихон, муж мой нахудожничал. Торговец он, конечно, никакой, зато картинки малюет знатные. Дай, думаю, к делу его приставлю. Всё ж и ему развлечение и мне веселее работать. Да и народу вроде нравится. Что, нравятся картинки, Остап?

Остап, посапывающий под ближайшим к художествам столиком, последовательно испуганно поднял голову, стукнулся о столешницу, икнул, вытянул вверх большой палец и снова рухнул, так и не успев опустить руку.

– Вот пьянчуга, – прицокнула языком Агриппина, – говорила же девкам не наливать ему больше. Сам потом не вспомнит ни сколько выхлебал, ни сколько денег спустил, а с меня потом жёнка его спрашивать будет. Сейчас, девоньки, сейчас вернусь, милые.

Агриппина всплеснула руками и бросилась расталкивать не умеющего пить мужика.

– Странные вкусы у хозяев, – заметил Серый, рассматривая изображения.

Удивиться и правда было чему: в чистом и светлом заведении меньше всего ожидаешь увидеть на стене сцену охоты за полуволком-получеловеком. Криво написанный, скорее, со свиным рылом, чем с волчьей мордой, оборотень, вяло убегал от толпы селян, вооруженных преимущественно граблями. Как жаждущие расправы горожане собирались изничтожать зверя с их помощью, знал только художник, который «так видел». На вытянутых руках зверь торжественно нёс младенца, как праздничный каравай – на полотенце. Собирался ли он надкусить ребёнка или, напротив, спрятать от неадекватных деревенщин подальше, также было неясно.

Я неопределённо кивнула:

– Оригинальное, конечно, видение, но всё ж старые сказки напоминает. Лучше пусть страшные картинки малюют, чем делают вид, что историй об упырях, леших и водяных вовсе не было.

– Но это же бред чистой воды! – возмутился Серый.

– Слушай, Эсмеральда, – я произнесла подставное имя друга таким тоном, что стало ясно, ещё долго он от него не отделается, – я же не смеюсь над тем, что твоя тётка трижды колодец посолонь обходит, прежде чем воды набрать. Вот и ты не смейся. Мне бабушка все эти истории рассказывала, и я хочу их запомнить. Не суди за то. На меня и так дома, как на полоумную смотрят.

– А как на тебя ещё смотреть, когда ты половину обеда домовому оставляешь, – ухмыльнулся Серый, – я не пойму, ты старичка до лопнувшего пуза довести решила или просто достать?

Я пнула Серого в коленку. Тот тихонько заскулил, но, молодец, из образа не вышел.

–Да пошёл ты, – обиделась я.

Довольная Агриппина уже снова неслась к нам, норовя обнять всех по второму кругу. Любаве и Стасе не повезло – они стояли ближе и угодили в капкан рук, видимо, до самого момента расставания с хозяйкой дома.

– Ну, девоньки, чего стоим кого хороним? Идёмте-идёмте, не стесняйтесь. Расселять вас буду. – Агриппина увлекла сцапанных девушек за собой. Избежавшие крепких объятий последовали на второй этаж добровольно.

У лесенки весь перемазанный краской корпел местный творец – муж Агриппины, по совместительству неудачливый торговец, сомнительно талантливый художник, но однозначно влюблённый по уши в жену мужчина.

– Тихон, не сиди сиднем, поздоровайся, – скомандовала Агриппина, выпуская пленниц из объятий и звонко припечатывая поцелуем макушку сидящего на корточках Тихона.

Казалось, худосочный, испуганно озирающийся мужичок взвизгнет и спрячется в чулане, но, стоило Тихону увидеть жену, как он преобразился: узкие плечи расправились, став чуть менее узкими, глаза заблестели уверенностью, даже руки, никак, стали крупнее. Тихон поднялся, суетливо, как и его благоверная, отряхиваясь от краски, на деле только размазывая её по рубашке.

– Девоньки! Никак из Выселок пожаловали? – голос у Тихона оказался на удивление громким и уверенным. Даже название деревеньки он произносил так, будто она была огромным важным городом. Чуть ли не крепостью на пути к столице. Мужчина склонился в неглубоком поклоне, чем окончательно покорил наши сердца. – Вы проходите, располагайтесь. Душенька моя, ты девочек расселишь? Я бы пока на кухне присмотрел.

– Рисуй, свет очей моих! – Агриппина нежно положила ладонь на плечо мужу и на долю показалось, что Тихон не выдержит тяжести длани. Но он выдержал, лишь слегка покачнулся. – Уж очень хорошо у тебя этот… клыкастый выходит.

Агриппина ещё раз чмокнула мужа в щёку – тот слегка зарделся, но остался доволен, – и повела нас дальше. Обернувшись, я увидела, как Тихон проводил жену затуманенным взглядом, а потом скептически уставился на дело рук своих. «Клыкастый? – пробормотал он. – Значит, будет мавка, раз цветы не получаются…».

Большая общая комната находилась в самом конце второго этажа. Полагалось пройти мимо ряда крепких деревянных дверей, комнаты за которыми, знамо дело, стоили куда как больше двух серебрушек с человека. Был ещё и третий этаж. Почти чердак. Туда рачительные хозяева сбрасывали всякий хлам, который и не нужен вроде больше, но и выкинуть рука не поднимается. Там же размещались три совсем уж крошечные комнатушки, где кроме кроватей не было ничего. Об их назначении весёлая вдова предпочла умолчать, заявив, мол, рано нам ещё о таком думать. Пока мы дошли до общей комнаты, по случаю ярмарки уже не пустовавшей, хозяйка успела рассказать обо всех встреченных на пути. Страшно представить, что творится в голове у женщины, которая помнит, что «этот, седой, вчера расплачивался одной мелочью, будто на паперти собирал. И не оттого что беден, а оттого что скуп. Вот тот храпит так, что спасу нет, от него всегда соседей отселять приходится. Поэтому ему достаётся самая дальняя комнатка. Вот к этой худой измождённой женщине можно подойти, если заболит что. Она вчера заявила, что врачевать умеет, травки всякие знает и готова помочь за мелкую монетку, мол, теперь её ремесло мало кому надо». Удивительно, но, рассказывая о постоянных или временных жильцах, Агриппина ни о ком не сказала худого. По-дружески схохмить – это да. Но искренняя радость и добрый нрав делали хозяйку главной ценностью заведения. Будь я купцом, обязательно останавливалась именно здесь, даже если в городе можно найти ночёвку дешевле. Зато в «Весёлой вдове» кажется, что и не уезжал из дома, а просто куча дальних родственников вдруг собралась в гости. И, я уверена, не будь здесь Агриппины, эти «родственники» поубивали бы друг друга к исходу первого дня. Возможно, именно поэтому «Вдова» всегда была полна народу, хотя до женитьбы Тихона сюда захаживали разве что пропустить рюмку-другую.

Наконец, Агриппина сочла свою работу выполненной. Девушки были поселены и предостережены от частых городских соблазнов, соседям строго-настрого запрещено нас обижать, а к юркому пареньку с бегающими глазами Агриппина обратилась с напоминанием о некоем уговоре, запрещающем ему руки свои загребущие распускать под её крышей. Паренёк спрятал их за спиной и склонился в подобострастном поклоне:

– Матушка, кормилица, неужто плохо обо мне подумала? Да я ж ни за что, – парень замотал головой из стороны в сторону так активно, что давно немытые вихры захлестали по лицу, – в вашем доме ни медяка не пропадёт! Агриппина погрозила ему пальцем, подмигнула нам и ушла раздавать команды на кухне.

Соседей оказалось много. Большинство потеряло интерес к новым обитателям комнаты, стоило хозяйке выйти за порог. Однако пара ярко накрашенных с невероятно бледной кожей тощих девиц смотрели на нас неодобрительно и, пожалуй, немного жалостливо. Они шептались о своём, так высоко попискивая, что, говори они в полный голос, всё равно ничего было бы не разобрать. Однако недвусмысленные взгляды в нашу сторону, хихиканье и жестикуляция, призванная изобразить дородных баб, не оставляли простора для фантазии. В углу сидела пятёрка мужиков простецкого вида, наперебой рассказывающих истории о некоем начальнике, с утра до ночи требующим от них работы в полную силу. Судя по всему, начальник у ребят слыл весельчаком, потому что хохотали они куда чаще, чем говорили. Давешний паренёк всё время пытался встрять в разговор, но на него внимания обращали не больше, чем на назойливую муху. Наконец, в углу почивала семья из семи человек: очень толстая женщина в разных чулках обложилась пятью детишками, как подушками, а столь же внушительных размеров муж сидел у лежака, то прикемаривая, то просыпаясь и легонько хлестая себя по щекам. В руках у него был холщовый мешочек, в котором недвусмысленно позвякивали монетки. Каждый раз, просыпаясь, мужик проверял наличие мешочка в руках, находил взглядом паренька с бегающими глазами и снова закрывал глаза.

Вот теперь я перетрухнула. Бегать без родительского присмотра по родной деревне, где все кусты наперечёт знаешь, а через встречные кочки перемахиваешь не глядя – это одно. А сейчас мы оказались в чужом незнакомом городе. Дурные девки. Без мам и пап, без иногда вредных, но всё одно бдительно следящих за нами соседей, без деда Нафани, который забыл о вверенной ему молодёжи, стоило переступить порог корчмы и даже без радушной Агриппины, которая оставалась последним приветом от родного дома. Без защиты. Я посмотрела на подруг в надежде, что хоть одна сейчас скажет что-нибудь ободряющее, но увидела ту же растерянность в лицах. Даже серьёзная и самостоятельная Стася не знала, что теперь делать. Заранее обговорённые дела закончились, а соображать на ходу ни одна из нас не умела. Меньше всего хотелось смотреть на Серого – наверняка начнёт дразниться за пустой испуг. Но он не стал ни ловить мой взгляд, ни говорить. Лучший друг сжал мою ладонь и от сердца отлегло. Пожалуй, с ним не так уж и страшно.

Летом темнеет долго. Кажется, можно успеть прожить целую жизнь, если вечером выйти на прогулку. Время, когда убрали почти весь урожай – совсем другое. Темнеет резко, точно уставшая от руководства брата-Дня Ночь укрыла землю плащом и спрятала подальше от докучливого родственничка. Вот вроде едва вещи разложили, а уже темень за окном. Заряна и Люба спешно готовились ко сну. Видимо, Любава всё-таки убедила попутчицу, что нужно выспаться, чтобы выглядеть завтра красивыми. Стася в который раз перебирала-пересчитывала бусинки в шкатулке. Заряна, зевая, последний раз дёрнула подругу за руку:

– Да-а-а-а-ашь примерить?..

– Конечно, спи, – Стася погладила неугомонную по голове и Заряна, довольная, уснула.

Серый всё ещё не вернулся. Он в облике болтушки-Эсмеральды совсем немного посидел с нами с вечера и убежал под предлогом «папеньке портянки отнести». Должно быть, времени прошло чуть, и парень просто решил не возвращаться, пока девки не лягут спать, чтобы ненароком не выдать себя. Умом я это понимала, но всё равно тревожилась. А ну как найдёт на свою… голову приключений? А ну как в беду угодит? И, главное, а ну как без меня?!

Едва дождавшись, пока размеренный храп возвестит о беспробудном сне попутчиц, я, пригибаясь, как воришка, юркнула за плотную занавеску, призванную изображать входную дверь. В темноте коридор показался совершенно незнакомым, под ноги, как назло, всё время попадали самые скрипучие доски, а дважды я и вовсе по ошибке чуть не вломилась в чужие комнаты. Из заставленного столиками зала пробивался тусклый свет. Эх, вот я дурёха! Агриппина наверняка начнёт выяснять, куда это я на ночь глядя собралась. А утром, того гляди, наябедничает деду Нафане или, хуже, Любаве! Я невольно передёрнулась, предчувствуя… даже не трепку. Много страшнее – подробные расспросы, к кому бегала, что делала и как меня угораздило. И если на первый вопрос я ещё могла ответить хотя бы самой себе, то два оставшихся мучали мою буйную головушку уже давненько.

Вот не думала, что уже так поздно. На первом этаже никого не было. Узкий высокий столик, за которым Агриппина разливала пиво, закрывал от посторонних глаз дверь в отдельную хозяйкину комнатушку – самое место в тишине и спокойствии разобрать накопившиеся бумаги да перечесть выручку. На столике обнаружилась керосиновая лампа. Именно она и распространяла ровный свет. Нижнюю её часть обвивали хитрые узоры и надписи. Дорогая небось. Дома такой роскоши днём с огнём не сыщешь. Странно видеть подобную ценность в трактире, пусть и не в самом дешёвом. Владельца лампы не было видно, и я решила, её попросту забыли погасить. Никто ведь не обидится, если я одолжу светильник ненадолго, а потом поставлю на место и даже потушу? Но стоило подойти ближе, как небольшая дверца каморки шумно распахнулась. Я юркнула вниз и в ужасе сжалась, пытаясь соответствовать своим размером и видом бесплотной тени.

– Ещё раз свой поганый нос в мой трактир сунешь, без него же и останешься! Ну как узнает кто? – прошипел женский голос, в котором я к огромному удивлению распознала Агриппину.

От прежней доброжелательной хозяйки не осталось и следа. Признаться, даже мне захотелось поскорее вернуться в комнату и спрятаться под одеяло. Причём лучше, если это будет моя комната в родительском доме. Второй голос был мужским. Собеседник Агриппины даже не пытался говорить шёпотом (а может, и не умел) и та постоянно на него шикала.

– Неблагодарная баба! Где бы, интересно, твоя забегаловка была, не отгони я от неё в том году Лиховида с его шайкой? Ты мне благодарна должна быть! В ножки кланяться!

– Да тихо ты! Всех постояльцев мне перебудишь!

– Одно твоё слово, и тихо уже не надо будет, – глубокомысленно сообщил мужчина.

– Тс-с-с-с! У меня муж.

– Боишься, застукает? Так это дело мы быстро уладим. Только скажи, красавица! Мало ли какой случай может прервать жизнь невезучего мужичка. Первого, говорят, медведь загрыз? Горе-то какое! Может, на второго в подворотне грабитель нападёт?

– Ты удивишься, насколько мой нынешний муженёк везуч.

– Так и мы люди непростые! У меня знаешь сколько нужных знакомых! Да и если ночью Тихона кто подушкой придушит, на возлюбленную супругу точно думать не станут. Или всё-таки грабитель в подворотне?

– Соболезную тому грабителю. Иди, любовничек, – перестав шептать, спокойно произнесла Агриппина.

Судя по дальнейшему звуку, на стол полетела тяжёлая монета. Тень пошатнулась, как и моё самообладание. Если собеседники приметят лишние уши, мне несдобровать. Мамочки! Кажется, я только что слышала, как хозяйка дома заказала кому-то угробить собственного мужа. Ещё и деньгу сразу бросила. Ну правильно, хозяйство прибыльное, мужик хилый… Странно, что его жена сама подушкой ночью не придушила, как убивец советовал. Видать, руки марать не охота. Во что же я опять влезла? Не было бы счастья, да несчастье помогло. А если заговорщики меня схватят, да и прикопают под ближайшим кустом? А то и вовсе в отхожую яму кинут – всё одно оттуда воняет, как от дохлятины. А если я не первая в этой яме окажусь?!

Рисуя страшные картины будущего, я отвлеклась и перестала дышать. Когда вспомнила, что без воздуха жить тяжеловато, в комнатушке за столиком скрылась Агриппина, а за её собеседником необъятных, как оказалось, размеров, укутанном в тёмный плащ (как и полагается убивцам!), захлопнулась входная дверь. Лампу унесли и зала погрузилась в такую темноту, что хоть глаз выколи. Я наконец снова начала дышать и на четвереньках поползла к выходу.

Серый, скотина, грыз яблоки за углом.

– А что? Ну люблю я яблоки. Чего сразу драться-то?

Я, только что норовившая открутить другу голову, кинулась к нему на шею.

– Я тебя искала, – ревела я, – а там эти…убивать собираются… и голову оторвать… Потому что в я-а-а-а-аме уто-о-о-о-опят!

Если бы Серый не дружил со мной вот уже три лета, он бы ни слова не разобрал. Собственно, вообще мало кто что-то разобрал бы в моих завываниях.

– Я так понимаю, что утопят тебя, голову открутят мне, причём, по всей вероятности, ты, а убивать собираются кого-то третьего. Собираются или уже убили? – деловито осведомился парень.

– Собираются, – всхлипнула я.

– Кого?

Я утерла сопли рукавом рубахи друга:

– Ти…Тихона.

– Это который муж хозяйки? – я кивнула. – Кто убивец?

– Я видела… слышала, Агриппина с кем-то сговаривалась. Второго не разглядела. Высокий очень. Большой. Мужик какой-то.

– Тебя не заметили? – взволнованный голос.

– К-к-кажется нет, – я потихоньку переводила дыхание, осознавая, что, вроде как, беда и правда миновала. По крайней мере, меня. Чего не скажешь о ничего не подозревающем Тихоне. Бедный-бедный влюблённый художник! Как же он был слеп! Как не приметил, что пригрел на груди змеюку подколодную?! Я снова всхлипнула, но попыталась взять себя в руки, как только заметила жалость на лице Серого. Ненавижу ныть. Ненавижу жалость. Я сильная и независимая, пятерых кошек мне на печь! Я снова заревела…

– А ты тут давно стоишь? Никого не видел?

Серый пожал плечами.

– Это же тебе не дома. Тут город. Постоянно кто-то шастает. Половина – убийцы и душегубы. Эй, да ладно! Я же пошутил! Ну не реви, пожалуйста.

Я изо всех сил старалась успокоиться, но никак не могла сообразить, что надо сделать. Решила начать с простого – выяснить, что я сделать не смогу. Я точно не смогу унять истерические слёзы еще какое-то время. Ладно. Уже что-то. По крайней мере, мне есть, в чью рубашку их прятать. Ещё я точно не смогу сделать вид, что невольно подслушанного разговора не было. Такое как страшный сон поутру из памяти не истирается. И я точно не смогу простить себе, если бедного и ничего не подозревающего Тихона прирежут в тёмной подворотне.

Я живо представила себе картину: Тихон, перемазанный краской с очередного шедевра, идёт ночью по улице. Как он там оказался в поздний час, я пока не решила. В одной руке у него кисти, в другой… Ну, скажем, ночной горшок. Он идёт его опорожнять. Ему дорогу преграждает огромная тень, мужчина останавливается, щурится в тусклом звёздном свете. В руке тени вспыхивает холодная сталь. Несчастный пытается убежать, но, оборачиваясь, видит лишь торжествующую улыбку необъёмной жены. Жизнь любящего мужчины предательски забирает объект его любви. Нет, мне больше нравится по-другому: Тихон швыряет в обидчика ночной горшок, наподдаёт по самому чувствительному месту ногой, кисточкой ударяет в лицо врагу – краска тому жжёт глаза (а она жжёт?) – Тихон разворачивается и бежит, а за его спиной – взрыв, способный похоронить вражескую армию, но скромно ограничивающийся наёмным убийцей. Я удовлетворённо вздохнула, не замечая, что перестала плакать.

– Мы должны его спасти, – тихо произнесла я.

– Думал, ты уже не предложишь, – улыбнулся постоянный участник моих каверз.

Серый, успевший сменить маскировочный наряд прекрасной Эсмеральды на привычные старые штаны, схватил меня за руку и потащил во внутренний двор таверны.

– Я тут всё облазил. Вышибала давно ушёл, остальные работники заняты на кухне, сейчас и вовсе по домам разошлись. Заходи, кто хошь, – бери, что хошь. И, главное, очень удачный обзор.

Новоявленный лазутчик поставил ногу на край бочки для воды, оттолкнулся от пары брёвен в стене и завис, придерживаясь за оконную раму и заглядывая в щель между неплотно закрытыми по случаю жары ставнями.

– Агриппина твоя сидит в каморке. Ну той, что за пивным столом. Вроде пока никого не убивает. Бумажки какие-то смотрит. Счета, может? – сообщил он, спустившись.

– Ага, счета. От убийц. За жизнь мужа, – хмыкнула я. – Я теперь ей ни в жизнь не поверю. Подозрительная она!

– Подозрительно обаятельная? Фроська, окстись! Добрейшая женщина, явно ничего плохого не замышляет. Может, ты просто переволновалась?

– Я?! – зашипела я на друга. – Ты сейчас меня во вранье обвинил?

– Нет, если бы я говорил, что ты врёшь, я бы сделал это так: Фроська, врёшь ты всё!

Я бросила на Серого хмурый взгляд. В носу противно щипало, а кулаки чесались дать мерзавцу в лоб. Ещё неизвестно, какое из двух желаний – зарыдать, как девчонке, или полезть в драку, как подобает, – победило бы. Однако из-за моей нерасторопности может погибнуть ни в чём неповинный человек (хороший человек!). Я процедила сквозь зубы «без тебя разберусь» и удалилась с гордо поднятой головой. Серый, естественно, бросился следом. Снёс по дороге почти пустую бочку для воды, выругался, но догнал:

– Эй! Ты чего такая обидчивая? – моё желание обидеться сразу выросло вдвое. Я молча показала Серому язык и двинулась дальше, не произнося ни слова, что вообще-то было крайне тяжело, потому что речь в духе обвинения в недостаточном доверии так и крутилась на языке. Однако Серого я знала не первый год и точно помнила, что именно краткий миг моего молчания доводит его до белого каления. Меня, собственно, тоже. Но его – сильнее. Поэтому я плотно сомкнула губы и пообещала себе не заговаривать ещё как минимум четыре части. Или хотя бы одну. Не утерпела:

– Это я обидчивая? Да, я обидчивая! Потому что, пока ты тут в остроумии упражняешься, там, может, человека жизни лишают. А кто будет виноват в том, что бедного Тихона убьют? Ты?! Как бы не так! Это я – ненужный свидетель. Это моя ответственность! Это меня потом будет совесть мучить!

– Тебе не кажется, что для ситуации, когда убивать будут Тихона, ты слишком много жалеешь себя?

Невозмутимый голос Серого заставил меня замолчать. На этот раз ненамеренно. Конечно, он был прав. Сукин сын. Ой! То есть, нехороший человек. Он достаточно разобрался в тонкостях моей двинутой на всю голову натуры, чтобы говорить в глаза чистейшую правду. Да ещё и ту, которую я сама предпочла бы от себя скрыть.

– А ты… Ты… Ты не можешь мне просто поверить! – неуклюже закончила я разговор и убежала.

Вот далось мне это доверие? Чего, спрашивается, устроила скандал на пустом месте. Отшутилась бы и дело с концом. Нет же, обиделась, убежала, повела себя… как баба. Ну кто так делает? Точно не я. И теперь я, одна, как дура, сидела на лестнице, ведущей к хозяйской спальне и бесстыже клевала носом. Периодические волны ненависти к Серому подстёгивали и будили, но почти сразу сон накатывал с новой силой. Убийцы так и не появились. Даже Агриппина предпочла заночевать в каморке на первом этаже (наверняка чтобы не смотреть мужу в глаза перед его неминуемой гибелью). Пару раз я слышала, как по двору бегают собаки, но ни отряда наёмников с ножами в зубах, ни коварных служанок с отравленным вином, ни даже бледной жены с подушкой, готовой опуститься на чужое лицо. Может, я и правда слишком впечатлительная?

С Серым было бы сторожить веселее. Очередной сокрушительный зевок заставил зажмуриться от удовольствия. Когда я, вдоволь похрустев челюстью, захлопнула её, моему вновь открывшемуся взору предстала здоровенная псина, как ни в чём ни бывало поднимающаяся по лестнице. Крупных собак я, конечно, и прежде видела, но визг с трудом подавила: в полумраке было не разобрать не только намерения животного, но и его размеры, от неожиданности казавшиеся слишком уж внушительными.

Я быстренько прикинула, могут ли собаки считаться убийцами. За игривую служанку псина точно не сойдёт, открыть дверь, чтобы перегрызть горло спящему, вряд ли способна. Да и как её такому научишь? Псина – не человек, гадить исподтишка не умеет. Собака остановилась в паре шагов от меня и деловито принюхалась. Я, на всякий случай, заставила себя вспомнить, что очень люблю собак. И вообще они добрые и не кусачие. Если не делать резких движений. Попытавшись отползти подальше в тень, я, естественно, опрокинула огарок принесённой с собой свечи.

– Пёся… – неуверенно обратилась я к заинтересовавшемуся моей скромной персоной животному, – хороший пёся…

Дрожащий голос выдавал стойкую неуверенность в том, что пёся действительно хороший. Собственно, собака подтверждала тоже скулить и вилять хвостом не спешила и вообще смотрела как-то настороженно, да и двигалась преимущественно перебежками, прячась в тени. Зверь медленно, неуверенно, подошёл ко мне и… (я зажмурилась, готовая в любой момент завизжать) ткнулся холодным носом в мой! Хорошенько обнюхал, легонько прихватил рукав зубами и внаглую уложил голову мне на колени, прикрывшись моей же рукой. Сердце пропустило удар, выждало несколько мигов и снова забилось. Я смирилась с необычным соседом, который, к тому же, грел мне ноги, и вскоре, как ни пыталась устоять, уснула.

В предъярморочной суматохе никто не сообразил, что меня не было в общей комнате. Девушки шустро прихорашивались, пытаясь как можно больше освежить свой вид, используя для этого как можно меньше средств и времени. Я же просто протёрла глаза и размяла, наконец, затёкшую спину. Ночного сторожа рядом не оказалось. Наверняка убежал, чтобы поспеть к утренней раздаче харчей. Судя по звукам из хозяйской комнаты, Тихон пока был жив. А также зол, потому что суматоха внизу разбудила свободного художника раньше срока. Я заметалась вверх-вниз по лестнице. Если я брошу Тихона без присмотра, его могут убить в любой момент. Если не появлюсь перед Любавой, несдобровать уже мне. Вот где был нужен Серый. Но после ссоры в карауле осталась я одна.

– Ну чего носишься? – послышался знакомый голос. – К сестре иди.

– Серый?

– Да здесь я, – друг свесил лохматую голову с неприметной балки под потолком. – Лазутчик из тебя никакой.

– Ты что, всё это время тут сидел?

– Ну… – Серый замялся, – не всё время. Я по двору походил, искал чего подозрительного есть. Даже вздремнул маленько. Не было ночью никого, всё тихо.

– Так я же тебя прогнала. То есть, сама прогналась… Мы поссорились же?

– Фроська, – Серый нетерпеливо махнул головой, став похожим на давешнего взъерошенного пса, – ты и правда считаешь, что я так плохо к тебе отношусь, что брошу после мелкой ссоры?

– Получается, ты мне поверил?

– Вот ещё! – заявил гад. – я уверен, что ты слишком впечатлительная и неправильно поняла невинный разговор.

Я шумно выдохнула, а он невозмутимо продолжил:

– Но это не значит, что я не проведу ночь в бодрствовании и поиске несуществующих убийц просто для того, чтобы тебе было спокойнее.

Ну вот и что с ним делать? Поблагодарить? Или при случае дать в нос?

– Вольно тебе рассуждать, сидя под потолком. Вот спустишься – поговорим, – заявила я.

Серый пожал плечами, продолжая висеть вниз головой. Получилось забавно.

– Догони сперва. Бегаешь ты отвратно.

Я попыталась в прыжке поймать обидчика за чуб, но промахнулась и ушиблась плечом.

– Иди уже, воительница. Женихи заждались, – засмеялся Серый.

Я пнула балку, на которой сидела смена караула. Пнула легонько, чтобы не ушибить ещё и ногу.

– Смотри там никого лучше меня не найди! – крикнул Серый вслед. Я засмеялась. Кого уж лучше? Дурак.

Любава активно размазывала по щекам подозрительную смесь свекольного цвета. Щёки становились равномерно пунцовыми, но красавице казалось, что всё недостаточно. Благоразумная Стася, конечно, могла бы её остановить, но была занята успокаиванием Заряны, вопящей, что замуж в город она ни за что не пойдёт и вообще жить с родителями останется.

– Да тебя ещё не зовёт никто, – терпеливо повторяла Стася подруге, – и насильно никто не погонит. Уймись!

– Я слишком молода и красива! Я не готова закончить свою жизнь вот так!

Я согласно хмыкнула. Заряна на удивление точно выразила идею замужества. Стася вроде поумнее будет. Странно, что не она первой спохватилась.

– А ты чего хмыкаешь? – взвилась заметившая меня сестра. – Ты вообще где была?

– Как где? Туточки, – невозмутимо соврала я, – Заряна замуж боится, Стася её успокаивает и обещает, что они вдвоём помрут старыми девами, а ты щёки какой-то свёклой мажешь. Дыры ещё не протёрла?

Любава смерила меня внимательным взглядом. Видно, вспоминала, правда я была рядом всё утро или ловко провела доверчивую сестру. Не вспомнила, но по-отечески погрозила пальцем, чтоб я, значит, не расслаблялась.

Всю дорогу до рынка мои попутчицы поочерёдно нервничали, приходили в восторг от предвкушения, рыдали и наводили марафет на и без того размалёванных, как у скоморохов, лицах. Мне подумалось, что, будь я безумным искателем приключений, то есть, женихом, я бы этих разукрашенных девиц обходила за версту. Но проверить бесстрашие местных парней не удалось.

Не успели мы дойти до выделенного городскими властями клочка земли на центральной площади, как утренний туман, уже давно больше напоминавший лёгкую морось, превратился в настоящий ливень. Первые редкие капли размером с горошину, ловко затекавшие за шиворот, стащили за собой с неба нескончаемые нити, холоднющие, как лягушки, прыгающие по ногам, заглядывающие в сапоги, радостно обнимающие за плечи… Я было вжала голову, пряча шею, но мокрые волосы, мазнувшие по спине, дали понять, что от дождя не спастись. Лица будущих невест ненадолго превратились в нечто среднее между мухомором и болотной жабой, но вскоре окончательно отмылись, выпустив на волю настоящую, весьма приглядную, внешность деревенских красавиц. Вот только любоваться ими было особо некому. Конечно, упрямые торговцы, большинство из которых уже застолбили лучшие места на площади, никуда не собирались уходить. Из закромов самых опытных появлялись навесы, огромные плащи и просто куски ткани, какой не жалко. Как грибы, вырастали палатки, спасающие драгоценную утварь. Ушлый старичок с длиннющей кипельно-белой бородой бегал от одного лотка к другому, предлагая на продажу хитрую ткань, по которой вода скатывалась, как по гусю. Торговля шла бойко и, если дождь не прекратится весь день, обещала к вечеру озолотить его. Любава вовсю торговалась за кусок волшебной ткани. За тряпку старичок заломил такую цену, что, продай Любка все разом пирожки вместе с кузовком, не откупилась бы. Поэтому врождённая бережливость (если речь не шла о новом сарафане) не позволяла ей сходу опустошить кошель.

– Три золотых? Дедушка, одумайтесь! Этой тряпке в солнечную погоду красная цена два медяка!

– Так ведь, до солнца-то, кхе-кхе, нынче как до океяна… – посмеивался старичок, прекрасно понимающий, что конкурентов у него нет и, если не эта девица, так другой торговец, пожалевший товар, купит навес, – дорога ложка к обеду. А до ентого обеда да без моей ложки ваши пирожки – хитрец потянул носом над кузовком с ароматной выпечкой – не доживут. Купи у дедушки, а то жить не на что старику! – закончил он неожиданно жалостливым тонким голосочком.

Старичок отчетливо звякнул изрядно потяжелевшим за утро кошельком, но профессионально несчастный взгляд ни на секунду не изменился, а голос не сфальшивил.

– Дедушка, ну три золотых! Ну где ж это видано?! – хныкала Любава.

На том беды не закончились. Даже если товары не смоет дождём, продавать их пока некому. Количество торговцев на площади росло, а вот покупатели мокнуть не торопились. Избалованные обилием товаров горожане не желали вылезать из тёплых домов. И мне это было не на руку. Я надеялась затеряться в толпе и весь день вместе с Серым сторожить Тихона, который, кстати, улыбаясь, шёл прямо к нам.

– Здравствуйте, красавицы! – поприветствовал нас художник. – А я вот, думаю, дай прогуляюсь, раз уж проснулся. Погодка – красота!

Мы удивлённо взглянули в небо, с которого всё так же равномерно лило. Тучи обосновались аккурат над площадью, зацепившись за крыши домов, и не собирались никуда уходить.

– Что такие хмурые, красавицы? – веселился Тихон. – Али дождик не любите? Освежает же! Ух, как хорошо!

– Хорошо было бы, кабы мы в сухости и тепле на этот дождик смотрели, – заметила хмурая Стася.

– Ой, так вы мокнете? – обрадовался Тихон. Многозначительный взгляд трёх красавиц на выданье подтвердил его догадку.

– А вот прикупят сейчас у меня навес, да и перестанут, – подмигнул старичок торговец Любаве, уверенный, что дурочка у него сейчас весь тюк скупит.

Тихон аж всплеснул руками от негодования:

– Да что ж вы делаете, красавицы?! Какой покупать?! Я вам сейчас, мигом, навес сам обустрою. Что ж я, разве девочек без подмоги брошу?!

Белобородый, приобретя небывалую прыть, попытался перекричать и оттеснить Тихона, почуяв ускользающую добычу, но вертлявый художник, приговаривая «сейчас, девоньки, я токмо до дома и обратно. Как же я сразу не подумал-то?!», растворился в струях дождя. Продавец злобно плюнул ему вслед, повернулся к нам, плюнул ещё раз и гордо удалился разводить следующего покупателя.

Я помчалась за Тихоном, бросив сестре, что один он навес не дотащит и старшим надо помогать. Нагнала почти сразу. Творческий человек, он притормаживал у каждой приметной тётки, для каждой находя похвалу, говоря что приятное, заставляя зардеться бабищу даже самой пугающей внешности. Томно свисающие ветви деревьев, прячущиеся под крышами мокрые птицы и облезлые коты также подвергались тщательному осмотру и восхищению.

– Ну что за день! – восхищался мужичок. – Вот глянь, все злые, мокрые… А теперь наверх посмотри.

Я послушно задрала голову, прищурила глаза, чтобы брызги меньше хлестали. Серое небо тянуло вниз мокрые тонкие руки, умывая уставшую от жары землю, прибивая висящую в воздухе пыль. Я вдохнула запах мокрого дерева мостовой, улыбнулась щекочущим лицо каплям.

– И правда красота, – призналась я.

– Вот! – Тихон обрадовался, – Это ведь как посмотреть. Ежели голову никогда не поднимать, то окромя грязной лужи и не увидишь ничего. Каждому надо иногда поднять глаза к небу.

Тихий мужичок с первого взгляда не показался мне мудрым старцем. Как, впрочем, и со второго. Но теперь ясно, почему Агриппина вышла за него замуж. Человек, видевший мир настолько прекрасным, насколько, кажется, сам мир себя не воспринимает, заслуживает искренней любви. И как ему теперь сказать, что любимая женщина мечтает сжить его со свету? Даже если удастся уберечь Тихона от гибели, сможет ли он смотреть вокруг с той же детской восторженностью, что сейчас? Или озлобится, потеряв веру в людей?

– Едва успел, – виновато сообщил присоединившийся к нам Серый.

– А, малец! – обрадовался Тихон, – вовремя подошёл. Поможешь нам навес нести. А то мне одному неудобно, а девку негоже нагружать. А ты, умница, командовать будешь. Без твоей помощи никак.

– Конечно, дядька Тихон, – с готовностью согласился мальчишка.

– Дядька Тихон?!

– А что? Ты меня надолго сторожить оставила, ну я и познакомился с хорошим человеком поближе. Весёлый он, интересный. Ты знала, что красный цвет не один на свете? Их, оказывается, аж тринадцать бывает! Черемной, багрец, мясной, кумашный… Эээ…

– Боканный, – подсказал Тихон.

– Стоп, – прервала я закадычных друзей, – я тебя по делу оставляла, а ты тут лясы точил оказывается?

– Одно другому не мешает! Я так Тихону и сказал, мол, убить тебя кто-то хочет. Кто-то неизвестный, – Серый особо подчеркнул последнее, дескать, не надо пока человеку про жену рассказывать.

– Ой дура-а-ак… – протянула я.

– Не обижай мальца, – вступился Тихон, – он же как лучше хочет. Да и втроём веселее будет душегубов искать, а?

Нет, я сдаюсь. Эти мальчишки, в каком бы возрасте они ни были, категорически не умеют быть серьёзными.

Глава 10

По-волчьи выть

Надея примчался задолго до рассвета и упоённо взирал на то, как мы изволим почивать. На самом деле, почивала одна я, давно забыв обо всех лесных опасностях и переложив охрану себя, любимой, на мужа. А иначе зачем выходить за монстра? Серый сидел, прислонившись спиной к стволу, с прикрытыми глазами, сложенными на груди руками и всю ночь следил за обстановкой. Если бы я была хорошей женой, я бы давно предложила ему сменить караул, чтобы волк тоже мог поспать. Но я замужем не первый год и прекрасно зналю, что, даже улёгшись под одеяло, Серый всё равно не доверит лагерь мне и не уснёт. А бодрствовать двоим не имеет смысла. По крайней мере, когда рядом есть третий.

Несостоявшийся грабитель непрестанно шмыгал носом, вертелся и пыхтел, всеми силами выказывая желание до гробовой доски беречь наш покой. Больше мешал, конечно. Но старания надо учитывать.

Пожитков у мужичка оказалось ещё меньше, чем награбленных ценностей. С собой он притащил две пары совершенно безразмерных штанов, как оказалось позже, украденных у купающихся в реке достопочтенных купцов, чьё желание находиться обнажёнными в обществе друг друга я никоим образом не осуждаю. Надею, упёршего портки, я не осуждаю тоже, тем более, что тряпки были явно дорогущие – от хозяев не убудет. Правда настолько уродливые и огромные, что ни носить их ни продать не представлялось возможным. А выкинуть просто жалко. Ещё Надея принёс кое-какую еду, среди которой обнаружился огромный и донельзя чёрствый крендель, торжественно врученный нам на завтрак. Я обрадовалась ему, как родному: вид мяса до сих пор вызывал тошноту, остатки сыра попахивали вчерашним содержимым желудка, а кашу я уже видеть не могла. Ничего более свежего и приятного на вкус пока прикупить не удалось. Надо признать, непредвиденная остановка в Малом Торжке меня больше радовала, чем беспокоила. Хоть поедим и поспим нормально, а охотники… Да не сыщут они нас за день в большом городе. Серый, напротив, беспокоился всё больше, явно не желая казать носу из спасительного леса. Да и вообще чувствовал себя обманутым и побеждённым: шутка ли? Злой и страшный оборотень не унюхал провонявшего дымом мужичка. Я тихонько посмеивалась над оным фактом, но, признаться, уверенность в непобедимости мужа слегка пошатнулась. И эта мысль обещала вскоре начать зудеть куда сильнее.

– А в Торжке ваши друзья живут, да? А они мне работу подыщут, да? А ничего, что я не слишком аккуратный, нет?

Заставить Надею замолчать оказалось непосильной задачей. Из-за давно опостылевшей кочевой жизни за возможность вернуться в город он хватался, как за последний пирожок в лотке. Неудачливый разбойник пытался принести хоть немного пользы, советуя и постоянно путая наиболее короткие тропки с наименее проходимыми, помогая мне перелезть через каждый мало-мальски неудобный сучок и боясь потерять спасителей из виду даже на долечку.

– Ой, а где же?… – испуганно озирался Надея в поисках Серого.

– Да здесь я, – донёсся из кустов недовольный голос.

– Вы, главное, не отставайте!

Надея успокаивался ненадолго, чтобы вскоре снова начать расспросы.

Мы старались болтать поменьше, только чтобы поддержать разговор. Незачем случайному попутчику вдаваться в подробности чужой жизни. Не то что бы мы считали, что Надея побежит искать наших преследователей в попытке выручить монетку… Хотя нет, Серый именно так и считал. Но всё равно предпочёл рискнуть и проводить бестолкового, помочь хоть мало устроиться. И на что надеялся, непонятно.

– Так, говоришь, разбойников в лесах развелось? – я попыталась увести разговор из опасного русла вопросов про семьи и друзей.

– Как собак! Особенно в последние годы, – с готовностью поддержал Надея, – всяко легче, чем по-честному работать. А народ нынче такой…

– А ты что же? – намеренно равнодушно поинтересовался Серый, – если разбойничать легче, что у тебя не заладилось? Неужто настолько с добычей не везёт?

Надея внимательно рассматривал носки сапог, сбивающие бусинки росы с папоротников:

– Не везёт, – вздохнул он, – ну как можно у стариков последние деньги отобрать? Они, может, ту муку на продажу со всей деревни собирали по горсточке. Или девки толпой едут. Весёлые! Песни поют, радуются… Неужто я в них… стрелой? Пусть им.

– Жалеешь народ, стало быть? – заключил Серый.

Надея обиделся, приосанился.

– Как жалею? Нет, не приучены мы жалеть. Всем есть надобно. И нам, разбойному люду, тоже. Просто не везёт мне на прохожих.

– А если повезёт, – возмутилась я, – то и пристрелить не жалко?

Душегуб вконец смутился. Серый заржал:

– Ничего-ничего, сейчас на найдём тебе какую беззащитную старушку, отберёшь у неё кошель и враз повеселеешь!

– Нет, ну старушек-то зачем? Ладно купец какой…

– Так ты ещё выбирать будешь?

– А чего вы… Говорили, работу честную найти поможете, а сами на грех подбиваете…

– Значит, всё-таки на грех? – удовлетворённо заключил Серый, – ты уж определись, тебя от разбойного ремесла коробит или просто с добычей не везёт.

Надея фыркнул и ушёл вперёд, показывая, что вовсе и не с нами идёт, а просто в одну сторону. Впрочем, вскоре притормозил, вернулся. Вид у него был покаянный. Как ни стыдно было признавать, что не ту дорожку выбрал, оступился, а приходится.

Мужчины… И почему они всякий раз пытаются казаться хуже, чем они есть?

Волк внутри мужа нервничал. Чем ближе к городу мы подходили, тем больше запахов гуляло в лесу. Зверю не нравилось, что унюхать те из них, что таили опасность, становилось сложнее. Кто поручится, стоит ли на ближайшей поляне отряд наёмников или просто купцы заехали передохнуть, экономят на постоялом дворе?

Солнце давно означило полдень, и шаловливо выглядывающие из-за веток лучи становились всё рыжее, припекали по-особому, нехотя отдавая последнее на сегодня тепло. Вроде и печёт ещё, а кожей чувствуешь, скоро придётся накинуть на плечи плащ. Ноги отзывались приятной усталостью, обещавшей завтра вновь стать тупой болью. Я с наслаждением потянулась, твёрдо решив, сегодня я молодец – шла весь день и ни разу не пожаловалась. Поэтому на стоянке не буду делать решительно ничего. Пусть Надея откупается за нашу доброту: собирает хворост, готовит вечерять. Он вроде и не притомился вовсе, вон как бойко скачет через корни выворотней. Надея без умолку болтал.

– И зачем мы взяли его с собой?! – сетовал Серый, – хорошо же шли, своей дорогой. Нет, понадобилось пожалеть дурака. Только отвлекает своей вонью.

Я тактично умолчала, что взять Надею под крыло было, в общем-то, идеей мужа. Стоило узнать название деревни, из которой вёл род незадачливый грабитель, моим первым порывом было бежать в противоположную сторону и не оглядываться. Поразмыслив, я, конечно, убедила себя, что поступаем мы правильно и сам мужичок не имеет никакого отношения к трагедии, случившейся в Доедах. Судя по его рассказам, он и знать о ней не знает. А и хорошо бы не узнал. Спокойнее проживёт. Мужичок-то тот ещё оболтус, навряд соберётся в родные края, хоть и считает искренне, что через месяц-два обязательно разбогатеет и торжественно вернётся домой. Пусть ему.

Я успокаивающе погладила мужа по плечу:

– Не волнуйся так. Места уже прохожие, тут что ни вечер на какой-нибудь полянке селяне ночуют. Ты просто отвык от такого количества людей, – лес загудел одинокими деревьями, – запахов, – поправилась я. – В город придём, успокоишься.

– Или начну волноваться ещё больше. Ты права, отвык я от людей, – я кашлянула, – то есть, от всех, кроме тебя, любимая!

Я было хотела стукнуть подхалима, но Серый остановился, принюхиваясь, приложил палец к губам. Я послушно замерла – оборотень почуял кого-то нехорошего.

– Эй! – радостно завопил впереди Надея, – да там, никак, лагерь разбит! Можно к костерку попроситься!

И повернул к ближайшей поляне, с треском ломая ветки. Не бывать ему хорошим грабителем.

– Эй, люди добрые…ой…

С той же скоростью, что и к поляне, мужик летел обратно, даже не сообразив развернуться лицом в сторону побега. Запутался ступнями в папоротнике и с обиженным ахом рухнул на землю.

Кусты, из которых он только что выбежал, зловеще распахнули ветвистую пасть.

– Ба, кто тут? – насмешливо подал голос явивший себя здоровенный изрисованный рубцами тать. Кость, от которой он отгрызал последние волоконца мяса, вполне могла размерами сойти за булаву. – Никак это наш растяпа сыскался?

– Что, растяпа, попутал лес? Опять тебя учить, где кому ходить разрешается?

Второй выглянувший был ничуть не приятнее собрата. Дубинка, небрежно закинутая на плечо, дополняла образ.

– Отступай к лесу, – прошипел Серый, прикрывая меня спиной. Мужики не заметили нас пока только благодаря упавшему, приковавшему к себе всё внимание.

– А ну-тка… – начал бугай с костью, наклоняясь к дрожащему от страха Надее, – оп-па! Да у нас сегодня развлекуха!

Я грязно выругалась. К лесу отступить, разумеется, не успела и теперь видела лишь шевелившиеся на затылке мужа волосы. Кто другой решил бы, что это признак испуга. Но я знала, Серый готовится зубами прогрызать нам дорогу через поляну. Не завидую я двум мужикам, оказавшемся у него на пути.

Впрочем, мужиков было уже шестеро.

– Что тут у вас? – нескладно поинтересовались новоприбывшие, обеспокоенные долгим отсутствием друзей. – Ты погляди кака краля! – видимо, я тоже не осталась без внимания.

Вперёд вышел выглядящий наименее опасным в компании. Разбойник был самым молодым (я бы даже сказала, красивым. Но не скажу: узнает муж – убьёт), да ещё и ногу подволакивал при ходьбе, однако здоровенные попутчики, самый мелкий из которых был вдвое крупнее хромоногого, торопливо расступались.

– Значит, расклад такой, – начал он неожиданно приятным бархатистым голосом, – кошели и оружие на землю, бабу нам. Сами можете проваливать.

Пятеро соратников разочарованно загудели, пряча кто за спину, кто за пояс приготовленные к веселью ножи.

– Лиховид, – подал голос Надея, – тут дело такое… Давай мы с глазу на глаз всё решим…

Названный Лиховидом брезгливо опустил взгляд.

– Тебе, шавка, слова не давали. Молился бы всем богам, чтоб я на тебя внимания не обратил. Говорили тебе к Торжку не соваться?

– Так куда мне… – зачастил Надея, – я ж что? Ничего ж я! Я просто мимо шёл… Нам бы в город…

– Этому отрежьте язык, – решил Лиховид, – надоел.

Два наиболее расторопных бугая с готовностью подхватили Надею. Мужичок забился в руках, завопил, заставляя рассевшихся по деревьям птиц встрепенуться от испуга. Один из державших, играясь, схватил нашего спутника за язык. Надея, не будь дурак, укусил, за что тут же схлопотал кулаком в живот и от боли согнулся пополам. Лиховид кинул на соратников гадливый взгляд, но останавливать развлечение не стал.

– А бабу? – кровожадно осведомился похожий на жабу урод с глазами навыкате.

– А бабу – мне, – решил главарь, – сначала.

Шайка похабно заржала. Мне стало нехорошо. Два крупных придурка для Серого – сомнительные враги. Шестеро вооружённых разбойников и Надея, который ещё неизвестно, кому рискнёт помогать, – уже не очень хороший расклад.

Серый начал драку первым. Кто поумнее, конечно, дождался бы, пока нападёт противник, оценил бы его силу, прикинул приёмы… Но Серый просто бросился в драку. Поскуливающий, свернувшийся калачиком от ужаса Надея пока не помогал ни своим, ни чужим (хотя ещё неизвестно, кто для него свой), а оборотень уже сломал руку одному разбойнику и хорошенько приложил второго. Главарь Лиховид покамест стоял в стороне, прикидывая, стоит ли напасть или дождаться, пока грязную работу сделают за него. А может, просто ценил свои три неповреждённые конечности выше жизни помощников. Народу в шайку нового набрать можно, а ногу наново не приставишь. Я схватила вылетевший из руки рухнувшего разбойника меч и с визгом размахивала им из стороны в сторону, больше рискуя нанести травмы себе, чем нападавшим. Серый учил меня бою на мечах, да наука, как обычно, пошла не в прок. Благо, ко мне пока никто и не лез – что может сделать дурная девка?

А дурных девок недооценивать не след.

Пару раз Серого успели зацепить. Левую руку он старался беречь, зато правой без всякого оружия лупил почище булавы. Глаза блестели мёртвым золотом, а проявившиеся когти то тут, то там оставляли рваные кровавые борозды. Но трое наёмников всё-таки взяли оборотня в кольцо и потихоньку теснили в сторону главаря, расслаблено прислонившемуся к дереву. Лиховид грыз травинку и любовался на алое закатное солнце с таким невинным видом, будто оказался здесь совершенно случайно. Разбойник со сломанной рукой, прекратив баюкать обвисшую кисть и, видимо, вспомнив, что он убийца и душегуб, осторожно подкрадывался к Серому, прячась за более везучими спинами. Здоровую руку с дубиной он заносил для удара, когда я полоснула его поперёк спины мечом. Не успела удивиться удачному удару, разбойник избавился от помехи, впечатав меня в ствол ближайшей берёзы. Я осела, хватая ртом воздух и уже почти слыша треск черепа мужа…

Но Надея выбрал-таки нашу сторону. Избитого и напуганного, его так и бросили без присмотра. Не пытаясь встать, Надея на четвереньках подобрался к раненому мной мерзавцу и воткнул нож ему в колено. Разбойник пошатнулся и упал аккурат на остриё, чтобы послужить периной для следующего рухнувшего – Серый успел обзавестись выпавшей из чьего-то колчана стрелой и незамедлительно воспользовался новообретённым оружием.

Решив, что дальше медлить негоже, Лиховид и соизволил вступить в бой. Сразу стало понятно, что главарём его выбрали не за воловьи глаза и смоляные кудри. Разбойник шагнул вперёд, кивая паре подчинённых, мол, сам разберусь. Разбойники подобострастно отступили: один продолжал жать Серого со спины – волк следил за ним краем глаза, понимая, что без дозволения Лиховида смертельного удара ему не нанесут, но от подножки нападающий не удержится. Оставшийся пока без повреждений пока решил переключиться на более сговорчивую добычу. Я едва успела упереться ногами в два бездыханных тела, крест-накрест возвышающихся посреди полянки, и выдернуть прижатый ими при падении меч.

– Не тронь! – завопил Надея, кидаясь наперерез жаждущему общения со мной мужику. Жаль, не добежал. Улетевший от первого удара Серого головорез недолго пролежал без сознания. Ровно столько, чтобы помешать пробегавшему мимо Надее. Тот пошатнулся, упал на ещё не до конца пришедшего в себя врага.

Парочка подобралась что надо: трусливо визжащий Надея и ошалевший, с выкаченными глазами и мало что понимающий разбойник, уже пожалевший, что не остался в бессознательном состоянии до конца схватки. В общем, силы примерно равные. Чего не скажешь обо мне и моём нападавшем. Улыбающийся щербатым ртом мужик с остервенелым видом размахивал так и не выпущенной из левой руки здоровенной костью. Надо сказать, пугала она даже больше, чем мясницкий нож в правой.

А Серому приходилось всё хуже. Нарочито расслабленно двигающийся Лиховид наносил самые скупые удары. Ни зрелищной «бабочки», ни мелькающих перед лицом клинков. Шаг со здоровой правой ноги, бросок, удар. Стоило Серому увернуться, второй нападающий теснил его со спины, не давая передышки. Лиховид же без замаха и предупреждения бил снова: не с противником сражался, а играл со свиньёй на убой.

Серый держался. Но я видела, что каждый прыжок даётся ему всё тяжелее. Левую руку он прижимал к телу и старался не шевелить ей вовсе, в нескольких местах на рубашке алели порезы, испарина на лбу усиливалась, а глаза из золотых нет-нет, да на долю становились белёсыми, почти незрячими. Стоило ему превратиться в волка, и у врагов не было бы ни единого шанса. Но Серый медлил, позволяя загонять себя.

А меня, тем временем тоже прижали. Описав по поляне пару кругов, я так и не сумела ни убежать, ни утомить врага. Надея упрямо боролся с пришибленным разбойником. Помощи ждать неоткуда. Убьёт? Или что похуже?

– Куды ж ты, милка! Не боись, иди сюды, – глумился щербатый, приманивая меня пальцем.

– Я, дяденька, с незнакомыми никуда не хожу, – заявила я, стараясь потянуть время, – мама не велела.

Оперлась на меч, как старушка на клюку, и, тяжело дыша, добавила:

– Да и рожа у вас какая-то разбойная. Уж не хотите ли вы меня, дяденька, обидеть?

– А вот это ты верно подметила. Хочу.

– Так вам тогда мой муж горло перегрызёт! – заявила я.

– Прежде мы твоему мужу кишки выпустим и сожрать заставим!

У меня аж глаза пеленой заволокло. Глубоко внутри забурлила лютая ненависть, какой у женщины отродясь быть не должно. Тяжёлый меч больше мешал, я хотела отбросить его в сторону, но тело не слушалось и двигалось само по себе, набирая скорость. Ошалевший от наглости беззащитной жертвы разбойник остановился, не зная, что делать. Медленно, грузно, неуверенно направил на меня спасительную кость, позабыв про нож во второй руке. А мне того и надо. Куда бабе драться со здоровенным мужиком? Мы его хитростью! Я резко остановилась, кинулась в ноги противнику, сбивая его. Наверное, мужик и правда не хотел меня убивать. Уж очень медленным и испуганным он был. Но я его убить хотела, ой, как хотела! И ничуть не сомневалась в том, что смогу. Я оказалась верхом на враге в один миг. До упора вонзая меч в жирное пузо, я наклонилась к самому лицу щербатого:

– Я сама тебе кишки выпущу.

Я провернула меч в теле одновременно с предсмертной судорогой прижатого коленями тела. В нос ударила едкая вонь. Рукам было горячо и липко. Я поспешила отбежать подальше от трупа, медленно вдыхая прохладный вечерний воздух, успокаивая желудок, и наткнулась на ошалевший взгляд Надеи. Его противник тоже был посрамлён – отползал в сторону деревьев, признав поражение. Одухотворённый, но и сам едва живой, Надея вяло кидал в его сторону ветки, демонстрируя превосходство победителя. Наш помощник сморгнул, попытался подняться на ноги. Бой ещё был не закончен.

Серый стойко держался, уворачиваясь сразу от двух мечей. Сам он давно был безоружен, и только волчья ловкость и выносливость помогали не напороться на один из них. Лиховид терял терпение: расслабленный, неторопливо двигающийся главарь превратился в бешеного, визжащего сумасшедшего. Жажда всегда сводит с ума. Крови ли, чужого ли богатства. Раньше или позже, но сожрёт, проглотит того, кто слаб. А эти люди поддались ей давным-давно. Гнили заживо и не ведали, что не они жрут. Их.

Мужчины рубились из последних сил, но никак не могли справиться с тощим, ловким, по-звериному быстрым противником.

Надея запустил камнем в живучего разбойника.

Я с мечом наперевес бросилась к мужу.

Серый подхватил оружие хлестнул рукоятью одного врага, проламывая голову, и наотмашь резанул повреждённую ногу Лиховида.

Бандит молча осел на землю.

Но не зря Лиховида боялись на десятки вёрст окрест. Я оказалась слишком близко, да ещё и меч отдала. Кто бы упустил такую возможность?! Бандит нежно обнял меня сзади, кольнул остриём меча у пояса.

– Крепкий ты малый, не ожидал, – обратился он к Серому, – но у каждого есть слабости, верно? Муж, говоришь… Это вот она твоя жена? Хороша.

Я хмыкнула, услышав несвоевременную похвалу. Скажи мне кто таковы слова зим пять назад, быть может, зарделась, смутилась бы. Я наугад пнула нахала в колено. Промахнулась, но в ответ ощутимо получила кулаком под рёбра. Таковы сладкие речи у этих мужиков. Лиховид деловито ощупывал доступные свободной руке выпуклости. А я только видела, как глаза Серого медленно возвращают себе утраченную в изнуряющей битве желтизну.

– Меч-то положи, – заботливо проговорил разбойник, – не хотелось бы такой лакомый кусочек порезать. Молодец. А теперь чуть назад отойди.

Серый отошёл назад. Человек бы нипочём не успел с такого расстояния броситься на врага. Для волка это был один прыжок.

– А ты, – обратился Лиховид к Надее, – возьми-ка у костра верёвку.

Что именно хотел разбойник сделать с верёвкой, мы так и не узнали. Серый успел раньше. Уже в прыжке лицо начало менять очертания. На шее врага сомкнулись ещё человеческие зубы, но через миг кожу пропороли волчьи клыки. Разбойник попытался вдохнуть, но в горле бурлила кровь. Умер Лиховид даже раньше, чем понял, что начал задыхаться.

Серый разомкнул зубы, рукавом утёр кровь со всё ещё человеческого лица, больше её размазав. Осмотрел поляну. Поднял меч, пересёк бывший лагерь разбойников и быстро воткнул лезвие в спину последнего, почти скрывшегося в лесу. Кажется, возле Малого Торжка стало на одну разбойную шайку меньше.

В лагере бандитов было, чем поживиться. Но, признаться, брать что-то из их вещей оказалось противно. Мужчины выкопали яму и стащили в неё все шесть тел, забросав землёй и ветками. Вряд ли эти люди достойны праведного погребения, но бросать их посреди леса на корм зверью негоже. Мы молча спустились к звенящему неподалёку ручью. Каждый хотел смыть с себя память о страшной драке сильнее, чем кровь.

Надея дрожал всем телом. Бандит из него и правда получился бы никудышный. А Серый был спокоен, хоть и молчалив.

Я остервенело тёрла ладони, но мстилось, сильнее растираю страшную чёрную жуть по рукам. Плеснула пригоршню ледяной воды в лицо и попыталась заплакать. Я пережила страшное. Мужа чуть не убили. Меня чуть не убили. На моих газах оборвались шесть жизней, а ведь каждая могла ещё принести кому-то пользу.

Бесьи дети!

Я ни чуточки не жалела!

Серый, как всегда, подошёл бесшумно. Он как-то умудрился помыться в крохотном холодном ручейке, и липнущая к рукам рубашка наверняка сильно холодила. Или он дрожал по другой причине?

– Как ты?

Муж обнял меня и сжал трясущиеся руки в своих – всегда горячих и надёжных. Никогда ещё он не казался таким большим и сильным. Впервые я осознала: рядом с ним безопасно. Что бы ни случилось, какие бы гадости не подбрасывала на нашу дорогу Недоля, он сумеет меня защитить, отстоять у любых невзгод. Я подняла на Серого совершенно сухие глаза.

– Я должна жалеть?

– Нет, – твёрдо ответил муж.

– Я убила, – я постаралась найти в себе хоть каплю сострадания, но так и не смогла, – я даже не задумалась. Убила, уверенная, что так было надо.

– Так было надо, – Серый взял моё лицо в ладони, – Я не жалею о своём поступке, и ты тоже не должна. У нас не было выбора и даже если бы был, я всё равно предпочёл бы избавить мир от этих людей.

Холодок пробежал по телу. Серый, сам того не желая, произнёс именно то, что так боялась высказать я. Мне было стыдно лишь за то, что я не испытывала ни малейшей жалости к шестерым мёртвым ублюдкам. Ничего, переживу. Земле полегчает, если подобные им существа не станут её топтать. Я искренне надеюсь, что, если не мы, так кто другой помог бы Маране прибрать Лиховида с его шайкой к рукам. И пусть мне тёмными ночами станут сниться кошмары с мёртвыми глазами. Я не жалею. Я бы поступила так снова.

– Замёрзла? Достать плащ?

Я покачала головой. Вроде не так уж и холодно.

– Почему ты не перекинулся целиком?

– Не успевал.

– Врёшь.

– Вру. Но если бы я начал обращаться, у них была бы доля времени на тебя. А доля – это очень долго.

– А так тебя чуть не убили. Они бы ничего и сообразить не успели. Смотрели бы с разинутыми ртами.

– Может быть. Но рисковать тобой я не намерен. Чего раздумывать о былом? Что угодно могло случиться. Меня могли убить во время превращения. Или один из них выжил бы и бросился всем вокруг рассказывать про оборотня близ Торжка…

– Да кто бы ему поверил?!

– Ты удивишься…

– Но Надея тоже всё видел! Или ты намерен теперь и его прикопать? – я взглянула на оттирающего с рукавов брызги крови мужичка. Вид у него такой, что ясно: в жизни больше не сунется в лес и уж точно не возьмёт в руки оружия. А ведь, в отличие от нас, он никого не убил. Не бывать Надее истинным сыном своей деревни. И слава всем Богам за это! – Откуда ты знаешь, что Надея не станет всем рассказывать про оборотня?

Серый испытующе посмотрел на перепуганного мужичка. Будто и правда раздумывал, не избавиться ли разом от пары проблем.

– Я не знаю. Я надеюсь.

Глава 11

Волк в городе

Дождь продолжал выстукивать на деревянной мостовой затейливую мелодию. Пока несли навес до наших продрогших торговок, пока ставили его, непрестанно споря, чья сторона выше и как лучше натягивать, продрогли до нитки. Любава с подружками, довольные, тут же спрятались от непогоды, хотя и промокли меньше других: говорливая хохотушка-Заряна успела подружиться с удалыми соседями по лоткам. Два рослых любопытных парня с радостью приняли трёх красавиц под свой полог, до нашего возвращения.

Когда я, едва удерживаясь на заботливо подставленном Тихоном скользком бочонке, изо всех сил тянула на себя дерюжку, один из новых знакомых наших торговок выскочил из укрытия прямо под дождь – помогать. Положившая на него глаз Заряна негодующе обернулась, но второй парень с лёгкостью переключил на себя её внимание, довольный, что ему больше улыбок достанется.

– Девица, куда ж ты такую тяжесть таскаешь? – возмутился крепкий малый, отбирая у меня невесомую ткань. Ему даже на бочонок становиться не пришлось – Давай подсоблю, а ты мне лучше покамест о себе расскажи: откуда будешь? Торговать али покупать приехала? Есть ли, кому косу расплести?

Я покраснела и заозиралась в поисках Любавы. Видать, нам подсобить вышла и где-то тут крутится. Быть не может, чтобы городской щеголь выскочил мокнуть, чтобы со мной парой словечек перекинуться. Но Любава стояла где и прежде, а за сплошной стеной дождя, небось, и вовсе сестру не видела. Это ж что мне говорить теперь полагается? Я зашаталась, чуть не соскользнув. Молодец выручил – прихватил меня за попу, чтоб не упала, и тут же смутился, убрал руку. Но довольную гримасу оставил.

– Спасибо, милдруг, мы и сами справимся! – бойко затараторил Серый-Эсмеральда. В привычных мужских портах, но бабском платке, он не походил ни на себя, ни на выдуманную попутчицу. Непонятно даже, девка или парень. Я тоже в штанах была, но во мне хоть коса девицу выдавала. Новый знакомый окинул Серого удивлённым взглядом, не умея понять, надо ли сказать что лестное али турнуть, чтоб не мешал. – Иди-иди!

Друг всё грубее отталкивал конкурента, втискиваясь между нами.

Знакомец прищурился, вглядываясь в лицо напоминающего взъерошенного воробья человека:

– Вот сейчас с красавицей поворкуем и пойдём, так, красавица? Может, кваску? В «Весёлой вдове» квасок добрый!

Серый прикрылся от меня платком и повернулся к напористому парню. Я отчётливо услышала звук щёлкнувших зубов:

– Иди сказал! Без тебя квасу выпьем!

Парень удивлённо моргнул, отдёргивая голову, хмыкнул и вернулся к девкам с не такой внушительной охраной.

– Вот и что б ты без меня делала, – широко улыбнулся Серый, поворачиваясь ко мне.

«Замуж бы давно вышла», – хмуро подумала я. Но улыбнулась в ответ:

– И правда!

– Я со своей стороны закрепил уже. Давай помогу.

Торговля шла вяло, а Любавин кузовок с пирожками уже опустел на треть: за хорошей беседой выпечка уходила, как за себя бросали. Предусмотрительная Стася ворчала на проглотов и советовала Любе продавать остатки вдвое дороже, чтобы не с пустыми руками ехать домой. Любава легкомысленно отмахивалась и знай жевала очередную булку, усиленно хлопая ресницами. Донельзя увлечённые разговором, девушки так и не заметили снующего туда-сюда Серого. Тот, хоть и завернулся в платок, якобы от дождя, по самый нос, всё равно на Эсмеральду походил весьма отдалённо. Но приметившим заинтересованных парней девкам было не слишком интересно, кто в этот момент о них заботится. Только угрюмая Стася, получившая меньше внимания, чем остальные, иногда подозрительно всматривалась в лицо моей «подружки». Явно что-то приметила, погрозила пальцем, но вслух ничего не сказала.

– А теперь, помощники, пойдёмте я вас чаем напою, – Тихон заговорщицки подмигнул, – а то чего вам тут стоять-мёрзнуть, верно я говорю?

Мы с Серым закивали. Тратить драгоценное время свободы на площади с сестрой мне не хотелось ни капельки. А бросать Тихона на произвол судьбы – тем паче. Эка удачно сложилось!

Серый облегчённо снял платок с головы, став больше обычного похожим на лохматого щенка:

– Ох и тяжела ваша женская доля. Неужто вы добровольно на себя все эти тряпки наматываете?

– Неа, – я радостно болтала ногами, сидя на громоздкой скамье в «Весёлой вдове» и запивая промозглую сырость травяным чаем. Готовил Тихон, как оказалось, отменно. Хоть и посмеивался, мол, чай и яичницу испортить невозможно, – чтобы вам нравиться. А вот ты зачем в женские тряпки наряжаешься, ещё подумать надо.

Серый обиженно насупился. Он уже не раз пожалел, что затеял шутку с переодеванием, а не взялся просто уговорить деда Нафаню прихватить с собой лишнего. Рвать на себе волосы и искать мальчишку тётка наверняка не бросилась – уже убегал из дому на день-два, привыкли. Но влетит ему по возвращении точно. А теперь ещё и я смеяться буду. А я буду, да ещё как!

Сама я как раз была одета привычно – по-мальчишечьи. Любава не стала меня наряжать – своих забот хватило. Так что я с удовольствием натянула старую небелёного льна просторную рубашку и штаны. Успевшая отрасти коса, правда, мешалась и норовила зацепиться за всё подряд, но, обрежь я её, совсем бы за парня считали. Такой вольности родичи не позволят. Впрочем, Серый нет-нет, да напоминал мне, что я всё-таки девушка, приобнимая за талию при каждой возможности. Да ещё и вслух удивлялся её наличию. Вот и сейчас с удовольствием избавившись от опостылевшего бабского платка, он взгромоздился рядом и привалился к подруге плечом, наверняка метя урвать кусок пирога, который я, в свою очередь, стащила у Любавы. Пирога я, конечно, ему не дала. Но и Серый не торопился уходить.

– Молодо-зелоно! – Тихон посмеивался, нацеживая очередную порцию чая и доливая себе в кружку немного из поясной фляги. – Так и что, как вам город наш?

– Красивый. Но очень шумный, – честно ответила я, – только вам бы сейчас не о городе, а о собственном животе волноваться надобно.

– А что ж это, – обратился Тихон к Серому, – невеста твоя всегда такая серьёзная али токмо по праздникам?

– Это она ещё сегодня добрая! Я ему не невеста! – завопили мы хором.

– Ничего, подождите годок-другой. Я помню, Агриппину-то как впервые приметил, так сразу и решил – женюсь. Да токмо она ж у меня вон какая красавица! Не на всякого глянет. А я… – Тихон с грустным смешком повёл сверху вниз кружкой с горячим чаем, – я так, ничего интересного.

Серый подался вперёд с жадным любопытством:

– И как же вы её завоевали?

– Да как-как… Она на постоялом дворе, вот навроде нашего, токмо похуже, комнатушку снимала. Дешёвенькая, окно аккурат на выгребные ямы выходило. Я там денно и нощно штаны просиживал, чтобы, значится, хоть глазком её увидать…

– Подглядывали что ли? – побрезговала я.

– А что уж и нельзя? – обиделся Серый и покраснел. Я на всякий случай пихнула друга в бок, а то подозрительный он какой-то.

– Что ты! – ужаснулся Тихон. – Как можно? За такой женщиной! Богиней! Я б и подумать не мог! Ан вот всё одно сидел под окнами. Потом, бывало, к утру домой иду. Сюда, стало быть, – Тихон кивнул на пустой в ранний час зал харчевни, – люди оборачиваются, носы воротють… А вонь, доложу я вам, от меня шла та ещё… Так моей Агриппинке однажды это дело опостылело. Выглянула в окно: хорош, говорит, охальничать! Ты либо вечерять иди, либо проваливай отсюда и больше не возвращайся. Ну я, конечно, пошёл, значит, ужинать. А от самого дух такой, аж глаза щиплет. Жёнушка слова мне про то не сказала. Ну я сразу и понял – любовь. Это я уже потом узнал, что она запахи-то не шибко чует.

Я захохотала, перечеркнув всю романтику истории, и тут же закрыла рот ладонями – мужчины смотрели на меня обиженно. И правда, что ж это я не оценила красоты рассказа о провонявшем задком стеснительном мужике и взятой им на измор бабы. Но глядя, какие счастливые теперь Тихон и Агриппина, невольно думаешь, что и правда рожаницы пошутили, на роду написали такую странную встречу.

Вот только Агриппина, видать, по-иному судьбу свою видела. Никак, и правда весёлая вдова. Медведь ли первого мужа её загрыз али сама подсобила? Вот сейчас сживёт со свету второго дурачка, да останется полноправной хозяйкой постоялого двора.

Я потянула Серого за рукав.

– Чего?

– Чего-чего? Думать надо, как Тихона спасать!

– А мы чем заняты?

– А мы его сторожим. Со дня на день домой поедем и с кем он тогда останется?

– О чём шепчетесь? – полюбопытствовал мужичок.

Серый возьми да и скажи:

– Да мы вот думаем, что скоро домой ехать придётся, а вас кто тогда сторожить будет? – я предупредительно зашикала на друга, но того было уже не остановить. – Надо решать, как вас спасать. Идеи есть?

Я заскулила от безысходности. Ну какой взрослый мужик поверит в подобную ерунду? Да ещё детям! Но Тихон горячо согласно закивал, включаясь в игру.

– А ну как мы их на живца, а?

Блеск в глазах Серого заставил меня пожалеть о заваренной каше.

– А может, стражников позовём? – наивно предложила я.

– Тю! Когда это городская стража куда вовремя приходила? – отмахнулся Серый.

– Вот-вот, – Тихон поддерживал сумасшедшую идею, – стражу попробуй ещё убеди. А монету-две вперёд уплатить придётся. За беспокойство, стало быть. Ничего, мы и сами за себя постоять сумеем, правда же?

Серый утвердительно закивал:

– Да и вообще, мы же не знаем, кто именно дядьку Тихона убить хочет. Не можем же мы стражу на всех подряд натравливать?

– Как это не знаем?! – возмутилась я, но поймав умоляющий взгляд друга, поправилась, – ну да, не знаем. Мало ли, кому вы помешали…

Ох, Тихон-Тихон…

К вечеру дождь так и не прекратился. Маленько поутих, но продолжал навязчиво стучать в двери, как дворовый пёс, просящийся в дом. Желающих погреться в гостеприимном зале «Весёлой вдовы» стало столько, что Агриппина велела девкам-подавальщицам сваливать снедь на три составленных в центре комнаты стола – ешь, сколько влезет – и брать с каждого оговорённую заранее денежку за ужин. Новое развлечение пришлось по вкусу и завсегдатаям и гостям. Народу становилось не протолкнуться. Даже нас, испуганных с круглыми глазами деревенских девок, хозяйка вывела к шумной толпе. Попеняла маленько заснувшему на лавке в обнимку с пустой кружкой деду Нафане и оставила самих по себе, наказав быть поскромнее. Дескать, у неё в харчевне ничего худого случится не может, но мало ли за кого нас могут принять привыкшие к свободным нравам горожане.

Конечно. «Ничего худого случиться не может». Я волком глядела в спину Агриппины. Она аккуратно, но неотвратимо расталкивала гостей, здоровалась с приятельницами, хохотала в ответ на лестные замечания посетителей. Главное, не упустить её из виду. За Тихоном следил Серый. Ну как следил? Перекидывались в карты за дальним столиком. Тихон оторвался от игры, встретился глазами с женой, радостно помахал ей. Агриппина в ответ послала мужу воздушный поцелуй. Огреть бы её скалкой! Нет, пока народу много, Агриппина ничего мужу не сделает. Хоть он и вышел сегодня, вопреки обыкновению, из комнаты, стараясь намозолить глаза всем, кому можно, но вряд ли жена возьмётся его убивать при стольких соглядатаях.

Я недовольно покосилась на точащих лясы Любаву, Заряну и Стасю. Ишь, какие беззаботные. И невдомёк им, что мимо ходит самый настоящий убивец. Почти все посетители выглядели мирно. Рядом с нами расположилась большая семья с радостно галдящими детишками, чуть поодаль две кумушки обсуждали последние сплетни, шмыгая раскрасневшимися носиками. Были, конечно, и менее приятные гости. Наш сосед по коридору – парень с бегающими глазами норовил к кому-нибудь подсесть и завести беседу. Руки его меленько дрожали, а сам он непрестанно оглядывался, да так ловко, что никак не удавалось разглядеть его лица. Однако ж каждый раз находил глазами Агриппину, тяжело вздыхал и отходил к другому столику. Ой не зря он её побаивается, как есть не зря! От последних собеседников парню пришлось катиться кубарем, извиняясь, кланяясь и заискивающе повторяя «не признал, простите великодушно». Видать, кому-то важному помешал отужинать. Хотя на важных компания из трёх сутулых плохонько одетых мужичков никак не походила. Видать, деревенские дурачки выпить зашли. Вот только кружки перед ними полупустые, да и за закусью не спешат, хоть и заплатили за вход как все. Да какие из них деревенские? На каждом сапоги начищенные выглядывают из-под плохоньких плащей. Разве от непогоды в дешёвую дерюгу укутались?

Хоть зал и был набит до отказа, для ещё одного важного гостя место нашлось: с ноги шумно распахнув дверь, привлекая всеобщее внимание, вошёл городничий. Я его раньше не встречала, но при виде мощной фигуры невольно поёжилась. Видать, просквозило.

– Лагодум-то наш сегодня ишь как вырядился, – заметил косоглазый за соседним столиком, – и непогодь ему не страшна.

– Что ему непогодь, – ответил сосед, – городничего везде пускают, везде привечают. Он и промокнуть не успеет, как его обогреют да обсушат.

– Ох и обогрела бы я его! – хихикнула девка-подавальщица, покачивая кувшинами с медовухой. – милости просим, батюшка! Извольте присесть!

Свободных столиков давно уже не было, но девка быстренько шикнула на косоглазого с приятелем и тех как ветром сдуло. Лагодум подчёркнуто медленно, нехотя, прошёл к столику, брезгливо протёр его белоснежным платочком и водрузил своё тело на стул.

– А что, девка, хозяюшка, никак, слишком занята, чтобы гостя поприветствовать? – лениво заметил он.

– Как есть занята, – залепетала разносчица, – сегодня не присела даже, так и мечется, так и мечется…

– Так пусть метнётся сюда и подаст мне лучшей медовухи. Хотя, знаешь что, – городничий деловито осмотрел полную народа залу, – пусть-ка выкатит бочонок пива. Всех угощаю!

Народ радостно загалдел, толкаясь и сбивая друг друга с ног, каждый норовил первыми приложиться к бесплатной благодати, пока более расторопные не расхватали.

Полутрезвые мужики пооборачивали скамейки, чуть не затоптали сунувшуюся было за выпивкой Заряну, кто-то больно задел меня локтем. Когда толпа, с трудом поделив последние капли пойла, схлынула, я осознала, что Агрипина, только что раздававшая указания у кухонных дверей, исчезла. Я вскочила, буркнула сестре, что до задка, и метнулась искать Тихона.

Но Тихон пропал.

За дальним столиком, уткнувшись носом с рассыпанные карты спал Серый. Один. Спал?

Я бросилась к другу, тряся его за плечо.

– Ай! Больно! – заныл Серый, потирая лоб, с зарождавшейся здоровенной шишкой.

– Где? – судорожно выдохнула я.

Серый выругался.

– Меня по толчее ткнули носом в стол. Ой я дурак… Они же Тихона увели! Прямо под руки и потащили, как пьяного! Как же я так?!

Я быстро обняла друга, шепнула:

– Слава Богам, не прирезали, чтоб не мешал! Куда повели? Встать сможешь?

Парень кивнул и сморщился от боли. До выхода он опирался на моё плечо. Хорошо приложили. Умеючи. Серый вдохнул вечерней свежести и сразу перестал осоловело хлопать глазами.

– Фроська, ты вот что, – начал друг, – возвращайся-ка ты внутрь. Приведи вышибалу, мужиков кто покрепче, скажи, мол, драка.

– Вот ещё! А ты тут один как будто всех спасёшь.

– Фроська, там не один…

Спор прервали звуки из внутреннего двора. На воздухе Серый быстро отжил, до угла почти бежал. Калитка оказалась незапертой, лишь слегка прикрытой. В поздний час живность успели разогнать по хлевам, работникам во внутреннем дворе делать нечего. Чем не место для жестокой драки? Догадку подтвердил звук удара и тихое злое «да тащи, тащи». Вот тут я и остолбенела. Серый был прав, крепкие мужики бы тут не помешали. В следующий раз обязательно послушаюсь. Если он будет, этот следующий раз. Потому как трое опытных наёмников уже разглядели любопытных отроков. Взору предстала та сама троица в дорогих сапогах и плохоньких плащах. Понятно, почему они старались в них укутаться – отменно заточенные кривые ножи, у всех троих одинаковые, слишком приметны. А наёмникам взгляды со всех сторон ни к чему. Тихон, мешком лежащий у их ног, пошевелился. Ещё живой! Видать, просто вдарили хорошенько, чтобы прирезать без лишнего шума.

Я набрала воздух завизжать, но горло перехватило. Сейчас и нас убьют! Один из наёмников шагнул вперёд, сверкая белозубой улыбкой. А Серый… мой Серый! Бросился ему навстречу. Я в ужасе закрыла лицо ладонями. Вот дура! Орать надо было, звать подмогу, поднимать шум. А я так и замерла. Не знаю, задел ли Серый улыбчивого татя. Но больше троица на нас не обращала внимания. Как и мы на них. Потому что бесформенный мешок, бывший Тихоном, приобретал странные очертания.

Не прошло и части, из кучи рваного тряпья поднялся волк.

– Не смотри! – оказавшийся рядом Серый развернул меня, прижал лицом к груди. Да вот только уши мне не заткнул. Чавканье и хруст я не забуду никогда. Так папа курицу потрошит. Очень большую и злую курицу.

– Пошли отсюда. Без нас управятся.

Серый не без усилий увёл меня в комнату. А потом всю ночь не отходил, гладил по голове, держал за руку. Только раз отлучился. Порылся в сумках отсутствующих соседей, выудил какие-то тряпки, вынес и тут же вернулся. Я сквозь сон слышала, как он шёпотом рассказывает Любаве удивительную байку, призванную объяснить его появление: про тётку и гостинцы, которые ей срочно было необходимо привезти с ярмарки. Любава с подругами сделали вид, что поверили и только многозначительно хихикали.

А ко вторым петухам мы услышали женские крики. Сначала испуганные, но быстро переросшие в ругательства. Мы с Серым, спавшие урывками, первыми ринулись к окну. Из харчевни выбегал сам городничий. За ним неслась Агриппина в разорванном платье, встрёпанная и с наливающимся синяком на пол-лица. Она потрясала сковородой на длинной ручке и что есть мочи вопила:

– Люди добрые! Вы посмотрите! Да где ж это видано, к честной женщине приставать! Дай плюну в зенки бесстыжие!

Вот оно что! А я, дурёха, напридумывала страстей про Агриппину! Она, небось, сама знать не знала, как от неугодного воздыхателя избавиться. Видать, решил охальник, что Тихона этой ночью в живых не стало. Раньше всё лисом вился, а теперь решил ястребом добычу скогтить. Вот только наши выселокские бабы тоже не лыком шиты. Сразу видно, умеет весёлая вдова за себя постоять – Лагодум за спину-то неспроста держится. Прилетело в отместку за поставленный синяк.

Окна наполнялись любопытными лицами. И без того выглядящий побитым (ай да Агриппина!) Лагодум вовсе перепугался:

– Да кому ты нужна! Старая самовлюблённая баба! Я тебе жизнь предлагал устроить!

– Устроить?! Люди-и-и! Этот паскудник заявил, что мужа моего убить пытался!

– Ничего я не заявлял! Не слушайте сумасшедшую бабу! Надо она мне больно! – тут же нашёлся отвергнутый ухажёр.

– Вон пошёл, мерзавец! Ещё приставал ко мне! Чтоб ноги твоей в моём дворе не было!

– Не больно-то и надо! Дура-баба, счастья своего не видишь!

Все следующие дни Агриппина и Тихон не отходили друг от друга, как молодожёны. Провожая, счастливая семья благодарила нас и божилась, что не откажут ни в какой просьбе. Попутчицы по перегону всё недоумевали, чем мы успели заслужить такую любовь хозяев.

Городничего так и не взялись судить. Целая улица видела его позор, но никто не решился подтвердить, что он избил (гм…пытался избить) приглянувшуюся женщину. Наёмников, которые могли бы указать на заказчика, тоже не нашли. Впрочем, история быстро забылась.

Городничего той же осенью загрызли волки.

Глава 12

Волк и волчонок

Малый Торжок вырос. Называть его малым язык не поворачивался. В прошлый раз я ездила сюда на ярмарку, на осенний перегон баб. Ох, точно. Помню, по возвращении Петька, не умевший найти себе места в отсутствии тайной (видимо, только для него) любви, со слезами бросился Стасе в ноги и тут же, при всей деревне позвал замуж. Помню, как и Стася, зардевшаяся, смущённая, кинулась на шею к подруженьке Заряне, не зная, как себя вести. Они поженились в тот же год, а покуда и я доросла до замужества, успели народить двоих красавцев (в отца) чернобровых (в мать) ребятишек. Заряна тетешкалась с ними, как со своими, и всё отказывалась выпускать из рук. Мать всё ставила мне разумную пару в пример. Интересно, как они сейчас?

– Жена! Ты, чать, уснула? Али померла?

Серый неуважительно попинывал меня в бок. Я только пригрелась на солнышке, довольная, что во время привала все дела удалось свалить на Надею. Мужичок напевал под нос похабную песенку и помешивал кашу опалённым в костре сучком. Опять привкус гари будет.

– Не дождёшься, – отрезала я и встала, опираясь на заботливо подставленную руку, – как твои… царапины?

Последнее слово я презрительно выделила – так муж называл полученные в недавней драке раны, категорически отказываясь превращаться в волка для их более скорого заживления.

– На месте, что им сделается, – отмахнулся Серый.

Я тяжело вздохнула, понимая, что не смогу переубедить упрямца. Дал бы хоть перевязку сменить – руку вон как разнесло.

– От Надеи избавимся и займёмся, – угадал Серый мои мысли, – не хочу мужика ещё больше пугать. И так насмотрелся страстей – ночами от кошмаров просыпается.

Я глубокомысленно, копируя взгляд мужа, покосилась на бывшего разбойника.

– Избавимся – значит отведём в Торжок, – поспешно поправился Серый.

Город с нашей полянки просматривался хорошо – с холма виднелись теснящиеся на равнине здания. Малый Торжок, как диковинное животное, выкидывал щупальца посадов всё дальше с каждым годом. Словно грелся на солнце, растопырив пальцы, как я только что. Я невольно занервничала. В город было страшно приезжать даже деревенской девчонкой, что уж говорить о дикарке, второе лето живущей в глухом лесу. Надея неправильно истолковал пристальный взгляд:

– Не извольте беспокоиться! Чуть поторопимся и к вечеру дойдём.

Дойдём, куда ж мы денемся. А вот что нас ждёт там? Может, я перепугаюсь, завернусь в плащ и запричитаю как блаженная. А может, того хуже – мне понравится в Торжке, и я не захочу уезжать.

– Тудыть твою растудыть! – Надея дул на ошпаренный кашей палец и мало не плакал, обиженно демонстрируя ожог. Ну что за дитё малое?!

– Иди сюда, горе луковое, – у меня ещё оставались при себе кое-какие травки и мази. Шелковица бы помогла, да её пришлось бросить при побеге – не успела настояться. Ничего, и зверобой сойдёт.

Надея бережно придерживал смоченную настоем тряпочку, точно ему в лютом бою руку отсекли, а я приживила:

– Чаровница!

Я только рукой махнула. Придумал тоже. Но на Серого искоса глянула: оценил ли, какая ему жена досталась? Муж ехидно хмыкнул и поудобнее прижал повреждённое плечо, мол, даже не смотри в мою сторону. Ничего. Вот бестолочь нашу пристроим, я тебе покажу, где раки зимуют!

Каша оказалась ужасной. С кусками головешек, пересоленая донельзя. Не будь это наш последний привал, решила бы, что Надея так себя оберегает от работы на следующем. Но и это можно пережить. К ночи я уже буду лежать на мягкой перине. Ну, может, не на перине, а на простой кровати. Собственно, брошенная в углу у печи дерюжка тоже сойдёт – всяко лучше, чем почивать на муравейнике. Я потом весь день кусачих тварей из волос вылавливала. А ещё наедимся вдоволь. Денег нам и сейчас хватает, а в городе можно будет ещё и продать кое-что из запасов трав: нам они в пути всё одно ни к чему, а выкидывать жалко – дорогие. Да и Серый без дела сидеть не любит. Если, дай Боги, задержимся, наверняка опять наймётся к какому лавочнику. Крышу починить или забор подправить всегда надо, а руки у моего мужа, хоть и ленивые, но золотые. То есть, рука. Вторая того и гляди отвалится, коли и дальше упрямится станет и не дастся лечиться. Серый с радостной улыбкой выходил из леса:

– Во, глянь, чего нашёл, – в подставленную пригоршню покатились алые налитые ягоды, – там земляники видимо-невидимо! В городе такую, небось, не сыщешь.

Но я готова была попытаться.

К вечеру мы в Торжок не успели. Не успели и к ночи, несмотря на то, что с приходом темноты зашагали куда резвее. Давно сменив густо поросший орешником и оттого ещё менее проходимый лес на дорогу, мы шли легко. Однако накопленная за предыдущие дни усталость давала о себе знать. Я то и дело вздыхала, что на лошадях путешествовать куда как быстрее. Серый глухо порыкивал: уже не раз объяснял, стоит ему хоть чуть начать обращаться, как скотина чувствует волчий дух и начинает испуганно метаться. А поскольку обращаться Серый начинал во время каждой нашей перебранки (хоть клыки да выпустит), найти столь невозмутимых лошадей не представлялось возможным. Я в очередной раз вздохнула и попробовала переместить ногу в сапоге поудобнее, чтобы не тревожить свежую мозоль. На какие только жертвы не пойдёшь ради любви!

До Малого Торжка мы добрались далеко за полночь. Главные ворота давно заперли. Конечно, стоило в них побарабанить достаточно долго, нам бы открыл какой-нибудь сонный и злой стражник. В конце концов, он имел полное право стрясти в нас плату за вход, да небось ещё и двойную за несвоевременную побудку бдительного стража. А поскольку ночью за его честностью никто не следил, деньги вполне могли отправиться прямиком за пазуху. И нам не жаль лишней монеты. Но всё это при условии, что стражник попадётся привычный и немолодой. Как правило, только что принятая на службу молодёжь бывает не в меру ответственной. Мужик вполне мог начать дотошно выяснять, кто мы, откуда и зачем едем, почему выглядим как седмицу по лесам шлявшиеся, а то и записать приметы в особый свиток при поясе (развелось грамотных!). А без пристального досмотра мы вполне могли обойтись.

– По солнцу, по солнцу забирайте, – шептал Надея, пообещавший найти менее приметный вход. Что ж, кому как ни разбойникам знать тайные лазы.

Пройти пришлось не меньше версты, но оболтус оказался прав – в воротах и правда виднелась аккуратная деревянная дверка, заботливо прикрытая кустом смородины, явно прикопанным здесь недавно и оттого выглядящим печально-пожухлым посреди цветущего разнотравья. О том, откуда бы вообще взяться смородине мало не в чистом поле с наружной стороны стены, горе-пограничники не задумывались. Наверняка, выкопали на ближайшем огороде да так и прикопали, не полив и не порыхлив землю. Дверку, тем не менее, прикрыли.

– У меня складывается впечатление, – заметил Серый, – что стражники прекрасно знают про эти воротца и всячески прячут их от начальства.

– А начальство наверняка и следит не шибко бдительно, потому как и само в доле, – поддержала я.

Надея закивал:

– Как есть! Стражники и прячут. Им с этих ворот тоже лишняя медечка капает. С главных-то вся плата в казну должна идти, а тут и себе на кружку-другую выручить можно. Я, когда в Торжке пытался обосноваться, на этих воротцах день стоял. Да как-то не задалось…

– За руку поймали?

– Не. Сам дурак: ворота настежь и давай народ пускать. А деньги-то брать за вход и не догадался! Ну меня в шею и погнали.

– И правильно сделали! – донеслось с той стороны двери.

Я испуганно ойкнула.

– Мил человек, – начал Надея, – мы люди простые. Нам бы в город, а стражников тревожить неохота…

– Ничего не знаю. Я тут просто мимо иду, – ответила дверь.

– Мы же не тати какие, – Надея не терял надежды.

– Три медьки за каждого, – сократил разговор Серый.

Дверь задумалась:

– Десять!

– Две.

– Семь!

– Дверь выломаю.

– Она дубовая. Шесть!

– Какая она дубовая? В пальцах рассыпается, – Серый для верности колупнул дерево пальцем.

– Пять и одну сверху на новую дверь!

Надея сосредоточенно позагибал пальцы и возмущённо выдал:

– Это же всё равно семь!

– Шесть, бестолочь, – поправил Серый.

– Ишь, умные сыскались. Ладно. Пять медек с каждого и не медькой меньше!

– Ну тогда мы к главным воротам. Всяко дешевле выйдет.

Серый не двинулся с места – так и стоял, привалившись спиной к стене и любуясь на бледные звёзды. Результата ожидал. А дверь уже поспешно открывалась. Нашему вниманию предстала маленькая сгорбленная, но очень живенькая старушка. Она то натягивала платок по самый нос, то быстро из-под него выглядывала, осматривая нас. Короткие, но очень аккуратные, хоть и полностью седые, косицы шаловливо торчали из-под убора. Завершал образ маленький, но очень грозный топорик за поясом.

– Чего стоите? – сварливо поторопила нас стражница, – три медьки с носа и живее, живее мне тут! Неча толпиться.

– Бабушка, – охнула я, – это ж как вы тут?

– А что, бабушка уже и денежку лишнюю заработать не моги? Что встали, как вкопанные!

Старушка, хоть и поторапливала нас, упрямо стояла в дверях, всем своим видом демонстрируя, что бесплатно никого не пропустит. Даже сухонькую ладошку на топорик положила для вящей убедительности.

Серый молча скривил губы в улыбке, Надея выдал что-то очень неприличное, выражая мысли по поводу. Муж вручил бабушке аж целую серебрушку, после чего грозная воительница, наконец, ушла из прохода, пуская нас в Малый Торжок. Монету, впрочем, недоверчиво попробовала на зуб.

Внутри, чуть в стороне от ворот, укутавшись в старенькое одеяло, спал мужичок. Возле него аккуратно в рядок стояли глиняная крынка, в каких я в детстве носила в поле молоко, луковица с кусочком сала на тряпице и надкусанная с разных сторон краюха хлеба.

– Вот, внучку принесла, – смущённо призналась старушка, завоевав моё окончательное восхищение, – притомился, милый. Так я за него туточки стою. Кому ночью-то в город надо? Разве что совсем пропащим, а с них и взять нечего.

– Надея обиженно закашлялся.

Старушка пристально осмотрела его с ног до головы, но поправляться не стала, твёрдо решив окрестить нас «пропащими».

– Ну мы пойдём? – я зачем-то спросила разрешения и всё боялась, что бабушка обидится, неправильно расценив мою невольную постоянную улыбку.

– Идите, идите, – разрешила стражница, не оборачиваясь на нас и умилённо рассматривая сопящего внучка.

Надея робко барабанил пальцами в двери харчевни «Весёлая вдова». Задвинутый на ночь засов никто не торопился открывать. И не мудрено: после первых петухов кому вдруг может понадобиться проситься на постой? Да и едва слышное царапанье двери могло разве что мышей со столов спугнуть. Хотя мыши – твари наглые. Пожалуй, и они бы не испугались. С каких это пор тут вообще засовы держат?

– Дай-ка я, – я оттеснила Надею плечом и забарабанила уже по-хорошему. – Хозяева! Отворяйте!

Куда там! Харчевня огромная, а Агриппина с Тихоном всегда спали под самым чердаком. Я, конечно, надеялась, что хозяйка по своему обыкновению сидит до поздней ночи в каморке у кухни и разбирает накопившиеся документы да расписки. Но то ли привычки за столько лет у Агриппины сменились, то ли время было уж очень позднее. Словом, до утра мне мягкой постели не видать. Я было повернулась к мужу пожаловаться, но углядела лишь мелькнувший в паре саженей силуэт – Серый перемахнул через забор во внутренний дворик. Из-за забора донёсся очень узнаваемый рык. Перепуганный Надея задрожал всем телом.

– Собак пугает, – смущенно объяснила я мужичку. Благо, Надея не знал, что любая ценящая свою жизнь собака при приближении оборотня забьётся в будку и не станет носа казать.

А помогло!

Одно из верхних окошек почти сразу засветилось. В проёме показалась озабоченная физиономия Тихона. Кто другой бы не разглядел гостей в полной темноте, а и разглядев вряд ли бы узнал, чать не один год с нашей встречи прошёл. Но старый привычный волк только потянул носом и расплылся в улыбке:

– Гости дорогие! Сколько лет-сколько зим?!

– Кто там? – рядом с Тихоном в окно высунулась заспанная Агриппина в необъятной ночной рубашке и совершенно очаровательном чепце. Опасно перегнувшись через подоконник, она подслеповато щурилась в темноту, но увидела только две тёмные фигуры.

Тихон придержал за талию чуть не выпавшую из окна жену, не без труда втянул её обратно, что-то шепнул, указывая на нас. Агриппина аж подпрыгнула:

– Фроська! Никак, правда ты?!

– Я! Впустите переночевать?

– Да что ж мы, в самом-то деле?! Тут такие гости, а мы их на улице держим! Тихон, отворяй двери. Я сей же час буду!

Хозяева шумно завозились, попутно роняя мебель. Слышно было, как Тихон чуть не кубарем сбегает по ступенькам. Наверняка всех постояльцев перебудили. Надеюсь, люд у них не шибко любопытный сегодня. Когда Тихон спустился, наконец, на первый этаж и с широкой улыбкой открыл, Серый как раз подходил ко входу. Уже с яблоком. Успел же стащить! Надкусил, поморщился «фу, кислое» и выбросил, брезгливо вытерев руки о штаны.

– А где же?.. – заозирался Тихон. – Вот ты где!

– Дядька Тихон! – Серый в свою очередь заключил оборотня в объятия.

– А я уж думал, не свидимся боле! А Макошь вона как судьбу поворотила⁴²!

– Как же мы могли вас не навестить, дядька Тихон, – я получила свою долю объятий.

– А это кто с вами? – Тихон подозрительно потянул носом на нового знакомого. Надея испуганно спрятался за меня.

– А это приятель наш. Вот в городе его устроить хотим, – великодушно объяснил Серый, – но сначала нам бы выспаться, поесть…

Тихон всплеснул руками, недовольный собственной нерасторопностью:

– И правда! Проходите, гостями дорогими будете.

В большом зале нас ждала Агриппина. Уже прибранная, в свежем переднике и с неизменным аккуратным пучком на голове. А я готова была поручиться, что из окна она выглядывала простоволосая. На то, что женщину подняли среди ночи, указывал только торчащий из-под платья подол ночной рубашки. Агриппина несла картошку. Самую настоящую варёную картошку, посыпанную свежим укропчиком и с кусочком масла сверху. Боги, как же я соскучилась по картошке⁴³! А мой желудок тут же шумно возвестил, что и по еде в принципе. Хозяюшка захохотала:

– Ну, дорогие мои, давайте к столу скорее! Уж не серчайте, картошка едва тёплая – с ужина осталась. Сейчас соберу, что ещё есть на кухне. Кушайте, кушайте! Небось устали? Откуда ж вы такие замученные среди ночи?

– И то, – согласился с женой старый волк, – в ногах правды нет. Садитесь. И я с вами авось чего вкусного перехвачу, а то супруга не даёт кусочки таскать. Тебя, мил человек, как звать-то?

Надея представился, смущённо комкая рубашку. Видать догадался, кому мы работника думаем оставить, и заранее волновался – добрые ли люди?

– Хорошее имя, – только и кивнул Тихон.

Агриппина вернулась со всей снедью, какую можно найти на кухне в поздний час у хорошей хозяйки. В крепких руках уместился и кувшин с мёдом, и остатки пирогов, и солёные огурчики, и шмат сала, и домашние колбаски…

Я смущённо икнула, отодвигая заботливо положенную поближе колбасу:

– Спасибо, я как-то к мясному теперь не очень…

– Я тоже мясо не люблю, – отказался Надея.

– А я с удовольствием, – выручил нас Серый.

– Так какими судьбами вы к нам? – Агриппина, перестав, наконец, суетиться, присела рядом и подперла кулачком подбородок. Прямо заботливая бабушка потчует любимого внучка. – Я в том году мамку твою видала. Она сказывала, вы уехали к родичам мужа жить.

Да, мама всегда умела сказки сочинять. Чего стоит тот случай, когда она бабку Бояну убедила, что голова по ночам ходит её редьку топтать. Старуха седмицу ночевала под калиновыми кустами и божилась, что лично непотребство видела. Дескать, он ещё и трепака танцевал на еёйных грядках. По осени вредная бабка ходила к голове, предъявляла загубленную редьку (она у неё никогда не росла особо) и требовала возместить убыток. Говорят, ещё и драку чуть не затеяла. Деда Нафаню всё просили угомонить сварливую жену, но тот только посмеивался: «тебе надо, сам и успокаивай, а мне с ней ещё жить!». Да… А нечего было про Любаву дурные слухи распускать. Не на ту семью напала!

Я украдкой шмыгнула носом. Вот бы сейчас с ними за столом сидеть. Папа бы уминал за обе щёки куски повкуснее, с круглыми честными глазами убеждая жену, что ему «такие сами попадаются!». Любава бы крутилась юлой. Вечно её где-то ждали. А мама… Мама бы зорко следила, чтобы до конца застолья никто не убёг. Она всегда считала, что негоже семье в разное время вечерять. Любила, чтобы вместе собирались. Соберёмся ли ещё? И найдётся ли за столом местечко для человека, из-за которого я оставила родной дом?

– …так что теперь на месте не сидим. Решили мир посмотреть, – донёсся до меня голос мужа. Серый, оказывается, успел наплести хозяевам привычную полуправду про наше путешествие. Никому-то он не верит на этом свете. Разве что мне иногда. – А теперь, если позволите, я бы уложил жену спать, а то ещё немного, и она свалится прямо под стол.

– Ничего подобного! Я бодра-а-а-а…– зевнула я.

Серый без разговоров перекинул меня через плечо и понёс в указываемую Агриппиной комнату. Сейчас соберусь с силами и как отвешу ему затрещину. Вот сейчас. Сейчас… А, ладно. Высплюсь и тогда отвешу.

Утром кажется, что, пока не открыл глаза, все заботы и проблемы тебя не трогают. Им не забраться под спасительное одеяло. Они поджидают, на поверхности воды, в которую ты только что нырнул. Стоит вынырнуть, набросятся с новой силой, и не вспомнишь чудного ощущения сладостного неведения.

Я так встречала уже много-много дней. А это утро, хоть и началось в отдельной комнате и мягкой постели, казалось тяжелее предыдущих.

Никогда не знаешь, какое из воспоминаний станет последним. Если бы я чаяла, что однажды утром просыпаюсь в родном доме в последний раз, запомнила бы каждый миг, впитала бы в себя, не давая ускользнуть. Кто поручится, вдруг удастся вспомнить, нарисовать тот день заново? Ну как он снова станет реальным? Ну как я смогу прожить его ещё раз и пересилить судьбу? Ну как снова смогу вернуться?

Воспоминания были такими живыми. Я въяве видела, как вот в этом углу пряталась, стерегла Тихона от злобных убийц. А тут бегала озабоченная Любава, сообразившая, наконец, что родители признали её взрослой – отпустили на ярмарку почти без присмотра. Ничего не изменилось. Ни хозяева «Весёлой вдовы», ни обеденная комната. Только мы. Только я… Вот за этим столиком мы сидели с девушками вечером перед отъездом из Торжка. А сегодня за ним же муж (ужас какой! Как я замужем-то оказалась?!) с утра пораньше хлещет медовуху на пару с Тихоном.

Увидела Серого и звонкая струна в душе сорвалась. Сразу легко стало, грустные мысли в ужасе попрятались по углам, испугавшись злого волка. Теперь долго не выглянут.

Я неспешно подошла, с удовольствием ловя на себе восхищённый взгляд мужа. Ещё бы! Выспалась, отмылась, причесалась толком. И в кои-то веки можно не в штанах ходить, а в юбке. Настоящая женщина. Я чмокнула Серого в щёку и уселась рядом. Тихон, едва пожелав доброго уутра, сразу притащил третью кружку. А чем я, в самом деле, хуже мужиков?

В кувшине, правда, оказалась вовсе не медовуха, а всего лишь крепкий настой шиповника. По мне, так даже вкуснее. Особенно, если заесть ароматными оладушками, которые несла Агриппина. Да и силы восстановит.

– Надея ваш – тот ещё жук! Всю кухню мне перевернул, пока полку привешивал, – засмеялась она, – девки от него все поголовно в восторге! Грозится ещё квас какой-то хитрый затеять.

Серый, показательно лениво, поинтересовался:

– Мешается? Прогнать что ль?

– Не-е-е, – Агриппина крепким бедром сдвинула с дороги зазевавшегося посетителя и плюхнула тарелку с оладушками на стол. Я сунула в рот сразу две, – парень, наперво видать, смышлёный. Затюканный токмо. А так старается. Сразу приметил, где что починить пора. Больше покамест сломал. Ну не беда. Дело наживное! У меня муж человек, хе-хе, творческий. Ему тяжелее кисточки в руках ничего держать не надобно.

Агриппина почесала мужа за ухом, а Тихон даже не попытался возразить:

– Меня жёнушка вообще к делам не пускает. Ещё, говорит, сломаешь себе что. Кто нам потом картинки малевать станет? Больно надо они ей, картинки мои. А что руки не из того места, так я и сам то про себя знаю.

– Умница моя!

– Не жена – золото!

Парочка вдохновлённо зацеловалась, и я даже как-то смутилась, что мы с Серым не столь явно выражаем свои чувства. Повернулась к мужу, чтобы посетовать, а он уже сидит с вытянутыми в трубочку губами и ожиданием в глазах. Пришлось дать ему обещанную с вечера затрещину. Ну и, знамо дело, поцеловать.

– Так берите Надею в работники, – сделал вывод довольный Серый, – коль он вам по душе. Мы его обещали в городе пристроить, а он, сами видите, какая бестолочь. Один пропадёт. А вы ему хоть родную семью замените.

– И о родне ему лишний раз лучше не напоминайте. Некуда ему возвращаться, да только сам он об этом не знает. Последняя надежда у деревни он, – вздохнула я.

Тихон с Агрипиной понимающе переглянулись:

– Ну, раз последняя надежда, надо брать, – решила весёлая вдова, – нам как раз лишние руки не помешают.

– Да? – удивлённо переспросил Тихон.

– Да, – уверенно кивнула супруга.

– Да, – подтвердил старый оборотень, – эй, Надея, хочешь у нас работником остаться?

Мужичок подпрыгнул от радости, попутно уронив связку чеснока, которую полагалось повесить на стенку. Бечева от удара лопнула, головки рассыпались по полу. Неуклюжий малый наступил на одну из них, упал, попытался подняться, неудачно ухватившись за стену, и сорвал ещё две связки. Испуганно поднял взгляд на Агриппину, рассудив, что хозяйка тут же и передумает.

А она знай хохочет:

– Ну точно наш малый! Оставайся, работничек. Пропадёшь ведь иначе! Да не подбирай, всё одно сейчас на закусь расхватают. Иди лучше оладьи есть – вон тощий какой!

Агриппина была не просто замечательной женщиной, а самой чудесной на свете! По крайней мере, я была в этом уверена, когда она специально для нас растопила баню. Мужчин погнали париться первыми, пока самый жар. Я бы в только что натопленной берёзовыми поленцами комнатушке долго не усидела, а всё одно завидно. Зато после, когда чуть выстудится, самое то. Можно будет вдоволь погреться на скамьях, устланных листьями малины и чабрецом. А уж сосновый дух от деревянного сруба я и сейчас чуяла.

Мужчины с радостными воплями носились от бани к запруде с ледяной водой и обратно, брызгались, отфыркивались и радовались, как мальчишки. Я только и успевала что беспокоиться за порезанную руку мужа. А ему хоть бы хны – уже и перевязь снял. Мужики… Мы не то. Мы женщины взрослые умные и степенные. Подобным образом себя вести негоже.

– Как напаримся, тоже сиганём в водичку разок, – подзадорила Агриппина.

– Ещё бы! – я уж решила, что одна здесь дитё малое.

Меня совсем разморило на горячей скамейке, когда Агриппина грозно перекинула берёзовый веник из руки в руку.

– Ну-тка, дочка, поворотись!

Мне стало боязно. Тут невелика разница попарит или выпорет. И я как-то сразу вспомнила, что не извинилась перед прекрасной женщиной за давешнюю обиду. Я на всякий случай отодвинулась к дальнему углу, но долго не просидела – жар от камней шёл невыносимый.

– Агриппина, – робко начала я.

– Чегось?

– Я тут вдруг поняла, что не извинилась за один давний проступок.

– Ась? – Агриппина хлестала себя веником и, кажется, вовсе не интересовалась моей повинной. Брызги и листья летели во все стороны, тело так и наливалось живительной силой.

Я сняла с ноги прилипший листок, переложила на скамейку, аккуратно расправила.

– Я когда в прошлый раз у вас гостила, невольно подслушала разговор с городничим…

– Тьху на него! – веско заявила женщина.

О покойниках, конечно, либо хорошо, либо ничего. Но тут грех не согласиться:

– Тьху-то оно тьху, – подтвердила я, – но я тогда не весь разговор поняла и решила…

– Ну чего, не томи? – ага, всё-таки заинтересовалась!

– Ну… что вы с ним в сговоре и хотите Тихона убить…

– Чего-о-о-о?!! – взревела любящая жена. Веник в её руке взметнулся палицей. Вот сейчас огреет дурёху хорошенько и правильно сделает.

– Я потом поняла, что вы не при чём, – перепугалась я, – но Тихона мы два дня охраняли… А в ночь, когда его наёмники попытались зарезать, я сообразила, что у вас просто ухажёр был без меры настойчивый.

Агриппина огрела себя со всей силы веником и залилась грудным смехом:

– Тихона? Охранять?! Милая, да он сам кого хочешь сожрёт, ты не смотри, что выглядит мирным!

– Ну, в этом я тогда тоже убедилась.

– Ага, муж рассказал. Испугалась небось?

Я пожала плечами:

– Да не особо. Человек-то он хороший. Ну и что, что оборотень? Плеваться ему вслед теперь, что ли?

– Это ты, девка, умная, – одобрительно кивнула Агриппина, – эти оборотни, они подчас куда добрее людей. А уж по ночам какой защитник!

– Ну да, – осторожно согласилась я, – волк пострашнее собаки будет…

Агриппина посмотрела на меня, хлопая мокрыми ресницами, да как захохочет!

В Запруду мы всё-таки прыгнули. И отогревались потом ещё чуть не четверть суток, в чём нам сильно помогла припрятанная Агриппиной медовуха – не чета тем, что подают обычным гостям. С мужьями, как они не просили, не поделились.

Старый оборотень не обращался уже очень давно. Когда у тебя семья, меньше всего хочется рисковать счастливой жизнью. Особенно чужой. Слишком многие поплатились за их тайну. Поэтому он ушёл из стаи. Поэтому многие годы жил как человек, не позволяя инстинктам взять над собой верх. Да, сладкая ночь порой манит лунной дорожкой, просит вырваться за границы города, умчаться в лес и кататься в прелых листьях, пугать робких мышат. Но под боком доверчиво сопит жена. Человеческая женщина, которую он любит больше всего на свете и ради которой сам готов оставаться человеком. Благодаря которой он им остаётся. Конечно, она знает. Глупо было бы ей не сказать. И она любит его, несмотря ни на что. Любила бы, даже если бы пришлось, как сородичам, скрываться по норам и пещерам. Но он тоже любит. И хочет устроить ей жизнь, о которой может мечтать человеческая женщина.

Он дал себе волю лишь однажды. И долго молил богов, чтобы мальчишка-оборотень оказался не настолько молод и глуп, чтобы выдать старика. Но волчонок был понятливым – выжил и вырос в сильного зверя. Приятно посмотреть. Сейчас наверняка и сам способен унюхать сородича, может, даже в человеческой форме. Но теперь он поумнел и ищет мирной жизни, а не приключений. У него ведь тоже есть жена.

– Она так от тебя и не отказалась, – заметил Тихон, наполняя две кружки пряным вином. Пахнет почти как ночной лес.

Серый усмехнулся, принимая кружку:

– Иногда мне кажется, что она ладит с волком лучше, чем я.

Тихон пригубил вино, но так и не сделал глоток. Глубоко вздохнул – так человек успокаивался бы, но волк вынюхивал, не подслушивает ли кто.

– От кого вы бежите? – наконец спросил он.

– Понял, да? – Серый ухмыльнулся углом рта и осушил кружку до дна.

– Я тоже был молодым. И был даже глупее, чем ты сейчас. Кто на вас охотится? – Серый печально посмотрел на дно опустевшей тары, но Тихон не торопился наполнять её вновь, не получив ответа. – От нас они ничего не узнают, не бойся.

Молодой волк ухмыльнулся. Конечно, собрат не выдаст его. Но и знать лишнего ему не надо. Для собственного блага. И для блага его жены.

– Есть тут один…

– Так уж и один?

– Сумасшедший – один. Но он очень убедителен и каждый раз находит тех, кто ему верит. Или, по крайней мере, желает убедиться. Ты не хочешь знать его имени, – твёрдо закончил он.

– Его имя мне ничего не даст. Но его запах может позволить помочь вам.

Тихон задумчиво рассматривал вино цвета чужой крови.

– Это не твоя битва. У тебя счастливая жизнь и ты не должен её менять.

– Ты благородный волк, – старый оборотень вдруг показался на удивление уставшим. От добродушного весёлого Тихона не осталось и следа. Серый видел лишь обессилевшего мужчину, который не готов положить жизнь за других, – твой отец гордился бы тобой.

Серый не ответил. Он очень сомневался в сказанном, но тоже хотел бы верить.

– Я могу тебе помочь хоть чем-то?

– Вы уже помогли нам. Впустили нас в свой дом, накормили, дали отдохнуть.

– И забрали эту бестолочь, – намекнул хозяин трактира на нового работничка. – Пожалел?

– Пожалел. Пропащая душа. Кто-то должен был его вырвать из лап у Недоли.

– Ну, разбойник из него и правда был некудышный, – засмеялся старик, наполняя кружку гостя во второй раз.