Вечерний Чарльстон

Часть I Из Петербурга в Америку

24 (12) января 1854 года.

Санкт-Петербург.

Здание МИД на Певческом мосту.

Министр иностранных дел России

генерал-адъютант

Василий Алексеевич Перовский

Генерал-майор гвардейского экипажа Березин был лаконичен и удивительно спокоен. Хотя, как мне доложили, пришел он ко мне с довольно неприятными известиями. А именно: Чарльз Каттлей, который в конце прошлого года встречался с ним, чтобы обсудить возможность заключить мирный договор между Россией и Англией, после полуторамесячного молчания сообщил нам, что по непонятным для него причинам он отстранен от дальнейшего ведения переговоров. Причины принятия такого странного решения Каттлей не сообщил.

Я знал, что генерал-майор Березин занимался тем, что у наших потомков называлось внешней разведкой, и потому решил подробно расспросить, дабы узнать его мнение о таком несколько странном решении кабинета виконта Пальмерстона. Понятно, что тут не обошлось и без стараний королевы Виктории. Она постоянна в своей ненависти к России. Мы, кстати, тоже не пылаем особой страстью к Англии. Однако на то и существует дипломатия, чтобы страны и народы решали спорные вопросы без кровопролития.

– Андрей Борисович, – спросил я, – что вы думаете по поводу сообщения сэра Чарльза? Не кажется ли вам, что английское королевство окончательно потеряло разум? Ведь продолжение войны с нами чревато для него катастрофой.

Генерал-майор криво усмехнулся.

– Василий Алексеевич, – ответил он, – как мне кажется, подобное решение вызвано чувством отчаяния. Ведь достаточно эскадре адмирала Кольцова возобновить блокаду побережья Англии…

При этом Березин сделал пальцами некий вошеубойный жест, показывая, что с Туманным Альбионом может произойти нечто весьма для него неприятное.

– Вот и я такого же мнения. Андрей Борисович, а что докладывают ваши агенты? Ведь я знаю, что они довольно успешно действуют в той же Англии и других европейских странах.

– Информация, полученная от них, весьма противоречивая, но можно констатировать следующее. Решение о прекращении наших неофициальных контактов с Лондоном принято по инициативе банкирского дома Ротшильдов. При этом французские Ротшильды, по крайней мере на словах, объявили о своем нейтралитете. А вот венские Ротшильды…

– А что они? – меня заинтересовала позиция венских банкиров, влияние которых на политику Австрии было весьма значительно.

– Граф Горчаков сообщил, что решение о смене министра иностранных дел на Балльхаусплац[2] было принято Францем-Иосифом не без подсказки Ансельма Соломона Ротшильда.

– А что этому Гобсеку надо от России? – брезгливо поморщился я. – Неужели в Вене все никак не могут успокоиться после того, как австрийцев выставили за дверь в Дунайских княжествах. Так они до того завладели ими, воспользовавшись временной слабостью России, на которую напали Англия, Франция и Турция.

– Однако времена изменились. Турция и Франция вышли из войны. Они теперь скорее дружественны нам. А вот к Англии бывшие союзники испытывают далеко не дружеские чувства.

– А к Австрии? – поинтересовался я.

– В нашей истории в 1859 году началась австро-итало-французская война. В ходе нее французы отобрали у австрийцев Ломбардию, которую впоследствии обменяли у сардинцев на Ниццу и Савойю. Кончилось же все объединением Италии под властью Савойской династии.

– Вот как, – мне стало любопытно. – А не захочет ли новый французский император проделать то же самое с Австрией?

– Думаю, что пока таких мыслей у нашего друга Плон-Плона нет. Страна устала от войны. Но если на нее нападут…

Березин усмехнулся и посмотрел на меня. Я знал, что наши потомки в некоторых случаях бывают хитрей византийцев. Любезный Андрей Борисович дал мне понять, что в нашей жизни возможно всякое. В том числе и неспровоцированное нападение австрийцев на уставшую от войн и революций бедняжку Францию. И тогда…

– А как нам быть с Англией? – письмо от Чарльза Каттлея не давало мне покоя.

– Я думаю, что скоро британцам будет не до России. Через два года в Индии вспыхнет восстание сипаев – войск Ост-Индской компании, сформированных из индийцев, но вооруженных по английскому образцу и несущих службу под командованием английских офицеров. В Дели, провозглашенном восставшими своей столицей, на престол Великих Моголов будет посажен престарелый Бахадур Шах. С огромным трудом и понеся немалые потери, англичане в нашей истории сумели подавить это восстание. А ведь они могут его и не подавить…

– Подкрепления в Индию доставляются по морю. Если же мы продолжим блокировать побережье Англии, то войскам Ост-Индской компании придется обходиться своими силами. – Мне стала понятна мысль Березина.

– К тому же, Василий Алексеевич, не стоит забывать о мусульманском факторе. Как мне доложили из Константинополя, султан Абдул-Маджид решил перенести вектор своей экспансии в Азию. И он, будучи халифом – духовным главой всех мусульман мира, – не может не оставить без поддержки своих единоверцев, которых безжалостно истребляют кровожадные инглизы.

– Да, этот фактор тоже не следует сбрасывать со счетов, – кивнул я. – Только не следует забывать, что и в нашей империи проживает немало мусульман…

– Я имел честь побеседовать с султаном, – улыбнулся Березин. – Так вот, я продемонстрировал не только знакомство с мусульманскими обычаями, но и знание истории взаимоотношений между нашими предками.

– Так мы вроде с турками все время воевали, – удивился я.

– Не всегда. Если вы, Василий Алексеевич, помните историю Киевской Руси, то, вы, наверное, обратили внимание на упоминание в русских летописях степняков, которые несли пограничную службу, охраняя южные рубежи Древнерусской державы. В летописях их называли ковуями.

– Помню, упоминание о них есть и в «Слове о полку Игореве». Только при чем тут турки?

– Так вот, ковуи – это огузские племена. Сами они называли себя кайи. Это одно из двадцати четырех самых древних огузо-туркменских племен. И из него и происходит династия османских султанов…

– Следовательно, нынешние турки…

– Именно так, Василий Алексеевич. Предки турок-османов еще во времена киевских князей верно служили им своими саблями. И лишь нашествие монголов на Русь разрушило Киев и рассеяло храбрых защитников его пограничных рубежей по всей Азии…

– Интересно вы рассказываете, Андрей Борисович, – я удивился тому, что подполковник из будущего так хорошо знает наше прошлое. – История – штука весьма полезная не только для ученых, но и для дипломатов. Прошу вас внимательно отслеживать все телодвижения наших недругов – англичан и австрийцев. Боюсь, что они доставят нам еще немало хлопот…

25 января 1855 года.

Вена, Балльхаусплатц,

Министерство иностранных дел.

Граф Александр фон Менсдорфф-Пули,

министр иностранных дел

Австрийской империи

– Князь, я пригласил вас для того, чтобы выразить вам нашу крайнюю озабоченность шагами, предпринятыми Российской империей в последнее время.

Сидевший напротив меня человек чуть склонил голову. Он был не слишком молод – через три года ему должно исполниться шестьдесят – и носил очки в тонкой металлической оправе, что делало его похожим то ли на университетского профессора, то ли на счетовода из преуспевающей коммерческой фирмы. Впрочем, мундир с множеством орденов давал понять, что я имею дело с незаурядным человеком. Да, это был князь Горчаков, российский посланник в Вене, не так давно заменивший прежнего посланника барона фон Мейендорфа.

– Могу ли я узнать, граф, какие именно наши шаги могли вызвать подобную озабоченность?

– Я перечислю их. Повторная оккупация двух Дунайских княжеств. Ваши войска на двух наших границах, в Карпатах и у Галиции и Лодомерии. Но главное – насколько нам известно, именно на вашей территории скрываются изменники граф Иоганн Бернгард фон Рехберг унд Ротенлёвен и граф Карл Людвиг фон Фикельмон. Они немедленно должны быть задержаны и выданы нашему правосудию.

Лицо Горчакова оставалось доброжелательным, равно как и его тон, но слова его, произнесенные весьма учтиво, меня не обрадовали:

– Граф, смею вас заверить, что его императорское величество император Николай Павлович отнюдь не против выдачи подданных его императорского величества Франца-Иосифа. Достаточно только предъявить неоспоримые доказательства виновности того или иного из числа ваших подданных, после чего таковые будут рассмотрены Министерством иностранных дел и лично его императорским величеством. Что же касается присутствия наших войск на территориях Дунайских княжеств, то смею вас заверить, что в договоре между нашими империями указана таковая возможность, причем до заключения мира с Османской империей никаких ограничений на их количество не прописано.

– Но… – только и смог я вымолвить, пораженный наглостью русского посланника. – Между Петербургом и Константинополем установлено перемирие.

– Смею напомнить, что самого мирного соглашения с турками – где бы их столица в будущем ни находилась – на данный момент подписано не было. Но даже в мирное время присутствие наших войск в Молдавии и Валахии разрешено при условии, что их численность в вышеуказанных княжествах не будет превышать более чем на пять тысяч штыков или сабель количество ваших войск в третьем из княжеств, Трансильвании. Прошу вас обратить внимание, что численность ваших войск даже в приграничных городах этого княжества превышает таковую на территориях Молдавии и Валахии.

Далее. Мне неизвестно о существовании каких-либо договоренностей об ограничениях на присутствие российских войск на территории Волыни либо Царства Польского. Могу вас, впрочем, заверить, что и здесь численность наших войск гораздо меньше количества австрийских войск на приграничной территории Галиции и Лодомерии. Но запрет на какие-либо действия на территории Галиции и Лодомерии, направленные против России, действительно указан в тексте нашего договора, и он, насколько мне известно, нарушается. Имеются сведения, что русские школы и общества на подконтрольной вами территории закрываются, печать книг на великорусском языке запрещена, многие представители русского народа находятся в тюрьмах, часто без предъявления им обвинений. Прошу вас разобраться, выпустить невинных из тюрем и позаботиться о том, дабы наш договор соблюдался.

Горчаков замолчал, а на его лице оставалась все та же лучезарная улыбка. Этот русский князь чем-то напоминал мне добродушного мопса, который только и ждет, когда его почешут за ушком. Только у этого мопса были острые клыки, которыми он мог больно вцепиться в глотку своему оппоненту.

Во мне все внутри закипело. Да как этот престарелый бонвиван смеет насмехаться не просто над министром иностранных дел Империи, но и над боевым генералом!

Да, министром я стал довольно-таки неожиданно. Как-то вечером в ноябре прошлого года мне мой адъютант передал конверт, который принес «некто, не пожелавший себя объявить». На нем было лишь начертано «графу фон Менсдорффу-Пули лично в руки». А вот почерк я узнал сразу – это была рука князя Клеменса Венцеля Лотара фон Меттерниха, столь успешно проявившего себя на посту министра иностранных дел и столь незаслуженно потерявшего этот пост и подвергшегося репрессиям во время мятежа 1848 года.

На следующий день я тайно посетил этого великого человека. После обычных политесов и стаканчика рейнского из родных его мест он улыбнулся мне одними губами и спросил:

– Не кажется ли вам, герр генерал, что наша империя слишком уж лебезит перед восточными варварами?

– Эксцеленц, я с вами абсолютно согласен. Мы, как трусливые шавки, бежали из Дунайских княжеств и, кроме того, абсолютно возмутительным образом потакаем русофилам в Галиции и Лодомерии. Мне кажется, что нам следовало бы занять намного более жесткую позицию, а возможно, и вступить в войну на стороне Англии. И Франции, пока русский выкормыш Плон-Плон не совершил переворот против законного императора.

– Да, я помню, что ваша матушка – родная сестра матери королевы Виктории… А чем вам Плон-Плон не угодил?

– Он отдал кантон Метц, в котором находится мое родовое имение Пуйи[3], новосозданному Эльзасу – Немецкой Лотарингии, хотя в этом селении никто никогда не разговаривал по-немецки. Более того, сие новое образование де-факто превращается в некую колонию Пруссии, нашего злейшего врага в германском мире.

– Понятно… Герр генерал, не буду ходить вокруг да около[4]. Недавно ко мне приходил Соломон Майер фон Ротшильд. Он выразил заинтересованность в том, чтобы я вернулся на пост министра иностранных дел Австрийской империи. Но возраст у меня, увы, уже не тот, да и здоровье заставляет желать лучшего. Так что я хотел бы вместо себя порекомендовать вас. А я мог бы оказать вам любую неофициальную помощь.

– Но, эксцеленц, как посмотрит на все это его императорское величество?

– После меня фон Ротшильд собирался посетить его величество. Именно поэтому я и считаю, что дни фон Рехберга сочтены, и что в течение нескольких дней император отправит его в отставку и назначит вас его преемником. По моей рекомендации. Сразу после этого нам неплохо было бы снова встретиться и обсудить ваши дальнейшие шаги на этом поприще.

Все произошло именно так, как Меттерних и предвидел. Первым моим шагом в министерском кресле была докладная записка на имя императора о подозрениях в измене в адрес фон Рехберга и посланника в Петербурге графа Фикельмона. Но когда за Рехбергом пришли, оказалось, что его уже нет в Вене.

К моему удивлению, фон Меттерних был весьма доволен таким положением вещей.

– Теперь следующий ваш шаг – вызовите русского посланника Горчакова в министерство и предъявите ему этот ультиматум. – И он протянул мне папку с несколькими листами бумаги, а затем подробно проинструктировал меня о линии поведения.

Так что я лишь сказал Горчакову:

– Князь, потрудитесь передать наши требования вашему императору, по возможности лично. И в течение месяца я ожидаю положительный ответ. Иначе Австрия не будет считать себя связанной какими-либо обязательствами в отношении Российской империи.

8 февраля (27 января) 1855 года.

Деревня Хёстеркёб около Копенгагена.

Екатерина Алановна Филонова,

в девичестве Катриона МакГрегор.

А в Дании Молли О’Халлоран

– Как ты мог, Патрик! Как ты только мог! – я не узнавала свой голос. Никогда я до этого не орала, но тут… А что делать, если твой муж тебе изменил… Тем более еще и за деньги из семейного бюджета.

– Но, милая, у тебя же… эти дни… А мне что было делать? Я мужчина, у меня… потребности…

Несколько датчан вышли из пивной и посмотрели на нас, осуждающе покачивая головами – мол, к Хельге ходят все кому не лень, и что в этом такого? Мало ли что волосы нечесаные, глаза водянистые, тело похоже на стиральную доску, да и рожа, кстати, тоже. Зато не откажет – а еще и нальет… А что она любит мужчин за денежку, так и ей жить-то надо – она же вдова.

Хельга выглянула из окна флигеля и выдала на ломаном английском:

– Патрик но кэн, ха-ха-ха… – Мол, не получилось у него. Помню, Феденька сказал – прикинусь импотентом. Получилось, как видим.

– Сволочь ты, сволочь!!! – и я отвесила ему звонкую пощечину. – Я сейчас же уезжаю! – и побежала в дом, якобы паковать вещи. Федя покорно потрусил за мной.

Дома, в промежутках между криками, я тихонько спросила его:

– А что было?

– Да что? Пришел, налила своей самогонки, я выпил, она деловито разделась, но не успела улечься, как я сказал с грустью, что, мол, не получается у меня, и показал… между ног. Даже ничего не снял. Она мне лишь сразу же заявила, «денег не верну», я лишь печально кивнул, она же смягчилась и добавила: «в следующий раз будет скидка – пятьдесят процентов»…

– Да ты все равно столько не выпьешь! – вспомнила я анекдот, рассказанный мне Федей, когда мы планировали эту эпопею. И сразу же заорала на публику: – Денег еще дай, сволочь!

– Милая, – сказал он громко. – Все, что могу. Прошу только, прости меня и вернись…

– Заткнись, сволочь! И сбегай к Педерсену, пусть он отвезет меня в Копенгаген в какую-нибудь гостиницу.

Идея о Федином посещении Хельги принадлежала, если честно сказать, мне – он ни в какую, мол, не хочу тебе изменять даже понарошку. На что я ему строго сказала – вполне может быть, что в Америке тебе придется это делать, ты же разведчик. Мне об этом тогда рассказали на Острове Собак, и я все равно согласилась. А перед самим событием сказала:

– Так что, даже если ты с ней все-таки займешься «этим», следи только, чтобы ничего от нее не подцепить. Хотя у вас, наверное, есть лекарства и от этого.

Педерсен же был хозяином нашего дома – его он сдавал, а сам жил с супругой на верхнем этаже «кро» – так здесь именовались пивные. В крохотном Хёстеркёбе, как ни странно, своя «кро» имелась, и в нее приезжали даже из соседних деревень. Она славилась своим пивом, да и готовили там неплохо. А в пристройке обитала эта самая Хельга – овдовевшая дальняя родственница хозяина, зарабатывавшая себе на жизнь платной «любовью». Меня удивило, что в Дании это считалось в порядке вещей – ведь она была вдовой.

В Данию мы прибыли из Голландии. О домике в Хёстеркёбе позаботился некто, представившийся Андреасом Хэберле. Как я догадалась, он принадлежал к той же организации, что и Феденька. Здесь его считали немцем, и говорил он на одном из немецких диалектов без акцента, но был на самом деле родом из России. Выдавал он себя за уроженца Гюнцбурга, недавно присоединенного к Баварии («мои предки оттуда, и я говорю на тамошнем диалекте»), покинувшего родные места «из-за политики». В Копенгагене он купил торговую контору – «знаете, здесь купцы в основном немцы, так что никого это не удивило». Английский у него был весьма четким, но с кучей даже не германизмов, а предложений, построенных на немецкий манер, что неплохо вписывалось в его образ.

– Я рассказал, что вы ирландцы, которым пришлось бежать от англичан, – проинструктировал он нас по дороге в Хёстеркёб. – А англичан здесь ненавидят, так что проблем я не вижу. Педерсен лишь спросил про деньги, и я ему пообещал, что вы заплатите за полгода вперед. Здесь полная сумма, – и он протянул Феде кошелек.

– Да у меня есть гульдены. И банковская книжка.

– Ты что, серьезно собрался ее засветить? Да и гульдены – поменять их не проблема, но для этого нужно ехать в Копенгаген. А это лишнее. Тем более что те деньги твои, а ты здесь по казенной надобности. Кстати, здесь вам на еду и прочее, – и он протянул еще один кошелек, на сей раз мне. – Хёстеркёб, конечно, дыра, но и там есть свое «кро», это нечто между пивной и харчевней. Можете питаться там, здесь хватит на все время вашего пребывания, можете покупать еду у соседей – будет, наверное, дешевле.

– Я-то надеялся, что вы нас отправите на родину. Заодно мы бы там обвенчались, – удрученно произнес Федор.

– Видишь ли… ты под колпаком у твоего друга Ротшильда – и желательно, чтобы он знал, что вы все время здесь. А венчание мы вам устроим. Тайное, понятно – отпразднуете, как надо, после твоего возвращения из Америки.

– Хорошо. А как «мой друг Ротшильд» отреагирует на то, что дом нам нашел ты?

– Моя контора давно уже занимается не только торговыми делами с Вюртембергом и другими немецкими государствами, но и организацией пребывания иностранцев в Дании. Точнее, она занималась этим до «копенгагирования», сейчас же желающих посетить наши края мало.

– И сколько же нам здесь предстоит провести времени?

– Первые пароходы в Америку уходят в начале марта. До того вам нужно будет прилюдно рассориться – иначе люди Ротшильда могут заинтересоваться, почему ты прибыл в Америку один. А мы доставим Катю в Петербург, как только Финский залив очистится ото льда.

– Но что она будет делать в Дании после нашего расставания?

– Пару дней пусть поживет в Копенгагене, заодно посмотрит город. А потом мы ее заберем на базу в Фредериксборге – есть там у нас свой закуток, где никто не будет ей мешать. Там мы организуем ей уроки русского языка, а заодно и вводный курс про нашу жизнь.

– Понятно… Это ей будет действительно интересно. А здесь, конечно, будет скучновато.

– Не без этого. Но мы будем время от времени тебя навещать. А так – наслаждайтесь вашим временем вместе.

Так оно и получилось. Но, знаете, я не возражала – мне с Федей было очень хорошо. Единственное, что он решил повременить с плотской стороной любви до венчания, – но и я была не против этого решения, очень уж меня «это» пугало, особенно после того грубого осмотра, произведенного немецким доктором в Голландском доме по заданию королевы.

Раз в неделю или около того нас навещал все тот же «Андреас» – подозреваю, что это не было его настоящим именем. И где-то в начале декабря он нам сказал, что прибудет к нам в субботу с утра, и чтобы мы ничего не ели после полуночи в пятницу. И действительно приехал к нам с человеком постарше – с бородкой и в длинном фетровом пальто.

Под пальто на новом посетителе было надето длинное черное облачение. Федор склонился перед ним и сложил руки лодочкой, на которую тот положил свою правую руку, и Федя приложился к ней губами. Я сделала так же, сообразив, что наш гость – православный священник.

Отец Александр (так звали священника) улыбнулся и спросил меня на неплохом английском:

– Дочь моя, правда ли, что ты хочешь венчаться с сим молодым человеком?

– Именно так, отче.

– Но ты, как я понимаю, англиканка.

– Именно так, отче.

– Тебе позволительно перейти в православие через покаяние и последующее причащение. Хочешь ли ты этого?

– Да, отче!

После чего отец Александр исповедовал и причастил нас обоих, а затем сказал:

– Дети мои, без благословения правящего архиерея мне дозволительно венчать вас только после святок. Предлагаю субботу, восьмое января. Или, по западному летосчислению – которое, как я знаю, в чести и на вашей эскадре – двадцатого. Либо, если хотите, я могу попросить сего благословения и обвенчать вас, как только я его получу. Но это тоже может продлиться…

– Не нужно, отче, – ответил за нас обоих Федя. – Остался-то всего месяц, или чуть больше.

Венчали нас тоже в том же домике – такое, конечно, не приветствуется, но в особых случаях допустимо, как сказал нам батюшка. Гостей было ровно двое – Андреас и Алевтина, супруга отца Александра, которую Федя именовал «матушкой» – так, оказывается, принято у православных. Именно они и держали короны над нашими головами во время венчания. А потом Федя сходил в кро и принес оттуда еды, мы запили все шампанским, привезенным Андреасом, и гости нас покинули, а мы остались вдвоем.

В тот вечер мы с Федором впервые были… близки. Я очень боялась этого момента, но действительность оказалась столь волшебной и столь сладкой, что я пожалела, что мы потеряли столько времени до венчания. Следующие дни прошли в волшебном угаре, но позавчера к нам приехал Андреас и сообщил, что, мол, «пора». И мы весь вечер размышляли о том, как именно обставить «гневное расставание».

Тогда я и придумала идею с Хельгой. Первой Фединой реакцией было:

– Еще чего надумала!

– Придется, как мне это ни было бы горько. Можешь ее не… – я всхлипнула. – Хотя… лучше все-таки да. Чтобы выглядело реалистичней – заметно, если у мужчины и женщины что-то было.

И вот я «поймала» его выходящим из флигеля Хельги. Так что у меня было полное право – и юридическое, и моральное – бросить мужаизменника, и я им воспользовалась. По крайней мере, так это оценила местная публика.

– Не плачьте, фру О’Халлоран, – сказал мне Педерсен, когда мы ехали в Копенгаген. Да, именно под этой фамилией мы и жили в Хёстеркёбе. – Вы еще молоды и, как я понял, лишь недавно замужем.

– Всего год, но Патрик никогда раньше не… ходил к другим женщинам. Или я не знала, – и я заплакала еще громче.

– Фру О’Халлоран, это нормально для мужчин. Моя Астрид не протестует, когда я захаживаю к Хельге, следит только, чтобы я тратил на нее не слишком много денег. Да и вы подумайте – ну что в этом такого? Тем более у вашего мужа даже ничего не получилось.

Я никогда не слышала столько слов от обычно молчаливого датчанина, но мысленно возблагодарила Бога, что никто не сообразил, что плакала я из-за нашего расставания, а не из-за мнимой измены. Ведь когда я еще увижу моего любимого?

9 февраля 1855 года.

Вена, Хофбург.

Граф Александр фон Менсдорфф-Пули,

министр иностранных дел Австрийской империи

– Ваше императорское величество! – я щелкнул каблуками и встал по стойке смирно. – Разрешите доложить!

– Что у вас там, граф? – болезненно скривился Франц-Иосиф. Похоже, их императорское величество перебрал чуток вчера вечером и уже был не рад, что назначил мне встречу в столь ранний час. Об этом говорили и мешки под его глазами, и хриплый голос, да и перегаром от их величества все еще попахивало. «Эх, – подумал я, – не повезло Австрии с императором – впрочем, похоже, он долго не задержится на своем посту»[5].

– Ваше императорское величество, вчера меня посетил русский посланник Горчаков и передал мне ноту от русского министра иностранных дел, генерала Перовского.

– Я знаю, как его зовут, граф. Ближе к делу.

– В ноте содержится категорический отказ отвести войска из Дунайских княжеств со ссылкой на то, что их там даже меньше, чем предусмотрено нашим договором.

– Проклятый фон Рехберг унд Ротенлёвен, это он навязал нам этот договор.

– То же и про Галицию – с указанием на то, что никакие ограничения по войскам там не прописаны.

– То же вам говорил тогда и сам Горчаков?

– Именно так, ваше императорское величество. В ноте содержится и требование о соблюдении договора в части антироссийской политики в Галиции – в точности как тогда от русского посла. Разве что они предлагают обсудить максимальную численность войск и на той границе.

– А насчет предателей?

– Перовский просит предоставить письменные доказательства их вины. Он обещает их расследовать, и в случае, если они подтвердятся, передать их императору Николаю для принятия окончательного решения.

– Вот, значит, как… Граф, мне известно, что вы – министр иностранных дел, а не военный министр. Но вы – человек военный. Расскажите мне, соответствует ли численность наших войск в Кронштадте[6] данным, представленным в русской ноте?

– Не совсем, ваше императорское величество. Так было три недели назад. Теперь же их там на три тысячи больше. А по всему Семиградью[7] – примерно в три с половиной раза больше, чем в Кронштадте.

– Можно ли большую часть этих войск скрытно сосредоточить в районе Кронштадта?

– Скрытно – вряд ли, ваше императорское величество. А вот в Санкт-Георгене[8] – вполне. А между ними какие-нибудь четыре австрийские мили[9].

– А в Галиции и Лодомерии?

– Примерно так же, если войска сосредоточить не на самой границе, а в четырех-пяти милях от нее.

– Хорошо. Планы мы обсудим отдельно – с участием фельдмаршал-лейтенанта эрцгерцога Вильгельма[10]. Насчет русских… Во-первых, прошу уведомить князя Горчакова о разрыве дипломатических отношений между нашими странами и попросить его покинуть Австрию в течение одной недели.

– Будет исполнено, ваше императорское величество!

– Во-вторых, довести до его сведения, что Австрия больше не считает себя связанной договором фон Рехберга и требует вывода русских войск из Дунайских княжеств, а также с границы с Галицией и Лодомерией, в течение месяца.

– Будет исполнено, ваше императорское величество!

– В-третьих, подготовить манифест о начале военных действий, да так, чтобы можно было вставить дату и подкорректировать текст в случае необходимости.

– Будет сделано, ваше императорское величество!

– И, граф, благодарю вас за верную службу!

9 февраля (28 января) 1855 года.

Российская империя.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Сергей Михайлович Горюнов, капитан

2-го ранга в отставке, преподаватель

Елагиноостровского университета

Вот и меня не минула чаша сия. Думал, что займусь своим привычным делом – преподавать основы политэкономии и социологии студентам созданного нами в Петербурге XIX века вуза.

Однако отсидеться мне не удалось. Неугомонный Андрей Березин, сделавший головокружительную карьеру и ставший «особой, приближенной к императору», бесцеремонно припахал меня, уговорив подготовить памятную записку о проведенной в нашей истории Крестьянской реформе 1861 года. В свое время я действительно изучал эту реформу, потому что ее корявое (это еще мягко сказано!) проведение сыграло пагубную роль в дальнейшем экономическом и политическом развитии России. Не помню уж, кому я проболтался об этом, но не далее как неделю назад Андрей Борисович отловил меня в здании Оранжерейного корпуса Университета – там размещался мой кабинет и аудитории, в которых я читал лекции.

– Сергей Михайлович, – спросил он, – что вы думаете по поводу готовящейся Крестьянской реформы? Император решил не тянуть время и заняться ею прямо сейчас.

– Все будет зависеть от того, – ответил я, – кто будет проводить эту самую реформу. Боюсь, что если он поручит это дело своему наследнику, то результат окажется таким же, какими они оказались в нашем варианте истории. Впрочем, если не спешить и не ломать дров, то освобождение крестьян пройдет без дурацких «выкупных платежей» и прочих идиотских кунштюков.

– А вы, Сергей Михайлович, не хотели бы проконсультировать императора, рассказав ему о том, что случилось в нашей истории? Вы ведь занимались в свое время изучением этого вопроса.

– Голубчик, да вы настоящий змей-искуситель! – воскликнул я. – Вы же знаете, что я не смогу отказаться от такого предложения! Только вот… Не знаю, как-то боязно немного. Ведь в нашем Богом хранимом Отечестве уж так повелось испокон веку, что любой, пусть даже самый толковый, план исполнители могут так извратить, что потом начинаешь думать, а надо ли было вообще за него браться.

Березин усмехнулся.

– Думаю, что на сей раз извращать будет некому. Возглавит проведение Крестьянской реформы сам император Николай Павлович. Зная его крутой нрав, немногие попытаются перечить царю.

Конечно, руководство самодержца будет номинальным. Фактическим главой комитета по проведению реформы будет граф Павел Киселев. Вы ведь знаете, что он давно уже занимается этим вопросом.

А вот это уже интересно. О Павле Дмитриевиче Киселеве я много читал, но лично с ним встречаться мне не приходилось. Точнее, я несколько раз видел его – как-никак, он является почетным членом Петербургской академии наук. Несколько раз он приезжал к нам на Елагин остров. Но мы не были представлены друг другу, и потому вступить с ним в беседу было невозможно – следует учитывать особенности здешнего этикета.

Спросить же у графа Киселева мне хотелось о многом. Хотя бы о той реформе управления государственными крестьянами, проект которой он вместе с министром финансов России Егором Францевичем Канкрином начал разрабатывать еще в 1836 году. Тогда удалось сделать очень многое – подушную подать заменили поземельным налогом, в деревнях создавали приходские училища («киселевские школы»), строили больницы, открывали церкви, в том числе и для лиц неправославного вероисповедания. Были предприняты меры к снижению пьянства среди крестьян, уменьшилось количество питейных домов.

В данное время граф Киселев возглавлял Министерство государственных имуществ и пользовался полным доверием царя. Если мне удастся найти общий язык с Павлом Дмитриевичем, то, пожалуй, вполне можно будет добиться от императора, чтобы грядущая реформа проводилась без резких телодвижений, не вызывая недовольства у всех заинтересованных в ней сторон.

А без недовольных вряд ли удастся обойтись. Крестьянам не слишком понравится слом их многовекового уклада, а помещики… Помещики просто встанут на дыбы – разве можно забирать у них земли, населенные послушными рабами. Тут вовсю придется применять то, что в наше время называлось «административным ресурсом». Впрочем, зная брутальный характер императора, можно было не сомневаться, что Николай сумеет продавить нужный ему результат.

– Послушайте, Андрей Борисович, – я посмотрел на терпеливо ожидавшего моего решения Березина, – допустим, я дам согласие на участие в этом проекте. Только в качестве кого ваш покорный слуга там будет находиться? К тому же Российская империя – государство со строго иерархической пирамидой. Граф Киселев, конечно, человек умный, но захочет ли он слушать советы какого-то там статского, с неопределенным чином?

– Сергей Михайлович, – Березин перестал улыбаться и неожиданно стал серьезным, – насколько я помню, вы были капитаном второго ранга. А это согласно Табели о рангах чин седьмого класса. Кстати, сей чин дает право на личное дворянство. Не хотели бы вы снова надеть военный мундир?

– Гм, – я задумчиво посмотрел на своего визави. Действительно, в свое время я служил на флоте. Правда, не строевым офицером, а политработником. Закончив с красным дипломом Киевское высшее военно-политическое училище, я был направлен в Севастополь, где в качестве замполита на кораблях Черноморского флота дослужился до звания кап-3. Потом меня пригласили в Киев, в училище, которое я когда-то закончил, на преподавательскую работу.

Но вскоре началась вакханалия с «незалэжностью», и мне стало неуютно в своей альма-матер. Вовсю шли разговоры о скорой «приватизации» объектов и кораблей Черноморского флота. Мне почти в открытую предложили принять украинское гражданство, обещая блестящую карьеру. Я поначалу отшучивался, но, когда в анкетах всем офицерам нашего училища предложили ответить на вопрос: «Будете ли вы воевать против России?», мне стало понятно, что в украинских вооруженных силах я служить не буду. Написав рапорт, я отправился домой, в Россию, благо в Ленинграде, ставшем к тому времени снова Петербургом, у меня жили родители.

В Питере я нашел работу по специальности – стал снова преподавать военную экономику в Военно-морском инженерном институте в Пушкине. С курсантами этого института я отправился на «Смольном» в поход, но, как и все, прямиком из Скандинавии XXI столетия угодил в XIX век. На военную службу меня не взяли – к тому времени зрение мое сильно подсело. Близорукость и астигматизм – вещи, не совсем подходящие для строевого офицера, тем более во время боевых действий.

Тогда профессор Слонский предложил мне должность преподавателя в Елагиноостровском университете, и я с благодарностью согласился. Мне нравилось работать с молодежью, разъяснять им важность знания экономики и ее взаимосвязи с политикой. И тут вот появляется наш самый главный опер…

Я просидел несколько дней за составлением памятной записки, ожидая вызова к императору. Как пояснил мне Березин, разговор с Николаем должен был состояться в приватной обстановке – царь желал поближе познакомиться со мной, дабы определить – готов ли я к титанической (я не шучу!) работе по подготовке Крестьянской реформы.

Березин появился у меня в Оранжерейном корпусе сегодня утром.

– Собирайтесь, ваше высокоблагородие, – бодро произнес он. – Вас ждут великие дела!

Заметив на моем лице недоумение, Березин пояснил:

– Сергей Михайлович, спешу вам сообщить, что с сегодняшнего дня вы снова состоите на службе в славном Российском флоте в чине капитана второго ранга. Император Николай Павлович изволил присвоить вам звание, которое у вас было ранее, добавив, что он не забывает тех, кто верно ему служит.

– Судя по вам, Алексей Борисович, все сказанное самодержцем соответствует истине. Давно ли вы были подполковником. А теперь…

– Мундиром, соответствующим вашему чину, вы обзаведетесь чуть позже. А пока прошу вас следовать за мной. Нехорошо заставлять императора ждать.

И вот мы входим в кабинет Николая. Император сидел за столом и читал какую-то бумагу. Отложив ее в сторону, он встал, подошел к нам и кивнул Березину. А потом он внимательно посмотрел на меня и произнес:

– Я слышал о вас, Сергей Михайлович, много хорошего. Надеюсь, что мы с вами справимся с делом, которое я считаю одним из главных в моей жизни…

11 февраля (30 января) 1855 года.

Османская империя. Эрегли.

Министр иностранных дел

Российской империи генерал-адъютант

граф Василий Алексеевич Перовский

Позади осталось двухнедельное путешествие на поезде из Петербурга в Москву, а оттуда на курьерских до Николаева. Там я пересел на пароходо-фрегат «Владимир», который немедленно вышел в море и взял курс на Эрегли. В этом небольшом городишке, когда-то носившем гордое имя Гераклея, и должно состояться подписание русско-турецкого мирного договора.

Почему именно Эрегли? Дело в том, что двор султана Абдул-Меджида после разгрома, учиненного в Константинополе британским флотом, перебрался в Эскихешир. Личный посланник султана Мустафа Решид-паша, встретивший меня в порту Эрегли, пояснил, что жители столицы Османской империи, напуганные нападением врага на город, опасаясь, что оно может повториться, стали его покидать.

– Я полагаю, что наш великий падишах, – Решид-паша почтительно склонил голову и прищурил свои выразительные черные глаза, – сделает этот славный город новой столицей своей империи. Ведь основатель нашей державы Осман-бей провозгласил Эскихешир своей резиденцией, и именно оттуда бейлик, в котором правил Осман, стал разрастаться и скоро превратился в огромную империю.

– Хм, – произнес генерал Березин, стоявший рядом со мной и внимательно слушавший речь турка, – а не тот ли это Эскихешир, что ранее назывался Дорилеей? И не в окрестностях ли этого города в 1097 году крестоносцы, отправившиеся в Первый крестовый поход, разбили армию султана Рума Кылыч-Арслана?

Мустафа Решид-паша нахмурился и бросил гневный взгляд на генерала. Но, видимо, вспомнив, что мой спутник был из числа особо приближенных нашего императора, кивнул ему, добавив, что история Эскихешира полна сражениями, в которых и доблестные воины османов не раз брали верх над своими врагами.

Я решил сразу же перейти к делу и поинтересовался, готов ли великий визирь Мехмед Эмине-паша подписать текст мирного договора. Переговоры, на которых его условия были приняты обеими сторонами, уже закончились. Осталось лишь окончательно утвердить его и дождаться ратификации договора нашим императором и султаном.

Напоминание о сем неприятном факте окончательно ввергло Мустафу Решид-пашу в уныние.