Фаворит 11. Русский век

Глава 24

Я считаю, что какой-то высший смысл существует и во вселенной, и в человеческой жизни тоже.

Андрей Дмитриевич Сахаров

Пролив Дарданеллы.

4 августа 1742 года.

Адмирал Бредаль лежал весь в крови на своём же флагмане. Лицо его было иссечено деревянной щепой, которая разлетелась после попадания ядра недалеко от капитанского мостика, где в это время находился адмирал.

А потом он упал и ударился головой о небольшие перила, которые до того, являя собой образец героизма, адмирал игнорировал. Мол, даже держаться не будет во время боя. Так что кровь шла из головы адмирала и это было причиной того, что Бредаль упал.

— Как проходит сражение? — вполне бодрым голосом спросил Бредаль, пытаясь приподняться.

— Не вставайте, сударь, — строго наказал медик, прибывший, даже в условиях боя, обработать раны командующего русским Средиземноморским флотом.

Бредаль посмотрел в глаза медику, но увидел там такую решимость, которую и не у каждого мужественного морского офицера можно встретить. Разбитыми губами адмирал улыбнулся и более не предпринимал попыток встать.

А между тем ему докладывали:

— Абордажные действия идут сразу на двенадцати турецких кораблях. Вражеские вымпела горят. Три корабля турок потоплены. Их флагман выходит из боя.

Адмирал стиснул зубы. Это не победа. Пока не победа. Русский флот уже потерял шесть своих линейных кораблей и три фрегата. И турецкий флот окончательно не разбит.

— Я ошибся… — признался адмирал.

Он попробовал применить ту тактику, которую отрабатывали в Генеральном штабе. Он собрал ударный кулак и своим флагманом ворвался в турецкие построения, круша вокруг себя вражеские корабли. И сперва преимущество в коронадах и новых пушках было очевидным. Удалось потопить сразу же два турецких линейных корабля. Ну а потом, специально ли, или это получилось не нарочно, но сразу два других турецких корабля встали в фарватере русского флагмана.

Пришлось лавировать, потерять ветер, соответственно, скорость и преимущество. И это ещё повезло, что подоспели два русских фрегата, которые словно бы собой загородили флагман и приняли на себя абордажные команды, там сейчас происходит кровопролитное сражение. Но флагман поддерживает меткими стрелками своих товарищей и, судя по всему, пусть и с немалыми потерями, но фрегаты удастся отстоять.

Но факт –не сработала тактика.

— Два линейных вражеских корабля идут к нам! — вдруг закричали офицеры.

Бредаль моментально поднялся на ноги, его покачнуло, и он мог бы упасть, если бы медик не подхватил адмирала.

Казалось, что всё… Может, сражение будет выиграно, так как у русских всё равно преимущество в количестве и оснащении кораблей, но флагман, который вышел далеко вперёд, прямо сейчас взорвётся кровью.

— Бах! — выстрелила дальнобойная нарезная пушка.

Мимо… Турки неумолимо приближались. Минут пятнадцать и все…

Некоторые офицеры посмотрели в сторону, где турки смогли навязать бой русским кораблям и отсечь их от флагмана и небольшой группы других вымпелов. Казалось, что остается не более получаса жизни, все готовились умирать героически.

И тут…

— Вижу паруса! Корабли выходят из пролива! — последовал ещё один доклад.

Бредаль закрыл глаза. Вот сейчас точно конец. К туркам пришло еще и подкрепление. О другом адмирал как-то не сразу догадался.

— Сигнальная ракета! Вижу Андреевский флаг! — когда Бредаль уже хотел читать молитвы, прощаясь с жизнью, послышались радостные крики.

— Четыре линейных! Вижу «Аляску» и «Калифорнию»! — прокричал офицер. — Это черноморцы!

Выходящие из пролива русские корабли замыкали теперь уже турок в ловушку.

— Бах! Бах! — прозвучали выстрелы с русских кораблей Черноморского флота.

Ни один из снарядов не попал, но оба пришлись в близости от ближайших турецких кораблей. Становилось очевидным, что теперь турков будут уничтожать в ноль, без каких-либо шансов для османов выйти из боя.

— Турецкие корабли спускают флаги, — закричали повсеместно.

Зимний дворец.

15 марта 1743 года.

Государь-Император Его Величество Пётр III Антонович перестал читать Манифест, и в приёмном зале Зимнего дворца все замолчали.

Повисшая тишина могла бы показаться гробовой. Да, этим манифестом либо власть себя хоронит, либо заколачивает в гроб прошлую Россию, предоставляя возможность развиваться на новых принципах. А ведь собрались же для того, чтобы в очередной раз порадоваться победам.

Я стоял рядом с государем. Был готов даже его защищать, если придется. Да и вся Тайная канцелярия была поднята по тревоге. Под Петербургом и другими крупными городами, прежде всего, под Москвой, стояли верные полки, которые недавно вернулись из Османской империи. Из уже не существующей империи.

Мы были готовы к любым непредвиденным обстоятельствам. В данном случае я, конечно, перестраховывался. Общественное мнение, срединного дворянства, на нашей стороне. Промышленники и торговцы, которых в России становится все больше, так и вообще двумя руками за. Поддержкой нам и церковь и те солдаты с офицерами, которые уже получили земли, или которым уже этой весной будут даны места для пахоты и домов. А крупные владельцы крестьянских душ… Так и среди них нет единства. Но, все же…

— Слава мудрости нашему императору! — прокричал Пётр Иванович Шувалов.

Это наша с ним заготовка. Нужно было кому-то закричать, но не мне.

— Слава! Слава! — кричали уже все собравшиеся.

Манифест, который только что прочитал государь, относился будущему всего русскому народу. Назывался он «Об исконной воле русского мужика и дворянина, в коей пребывать им Богом завещано».

Да — это отмена крепостного права. Своеобразная, со множеством оговорок, но всё же это отмена крепости. Причём, чтобы во многом сгладить углы, отмена крепостного права сопровождалась отменой кабалы дворянству.

Теперь дворянам не было обязательным служить. Правда, служба на благо Отечества признавалась долгом чести и достоинства любого дворянина.

Вот такая византийская хитрость произошла: с одной стороны, мы освобождали дворян от службы, с другой же стороны, не так давно издан новый кодекс дворянской чести говорит о том, что дворянин не может считаться таковым, если не является честным человеком.

Я прекрасно понимал, что слегка несвоевременно делаю такой важнейший шаг. Экономика Российской империи ещё не созрела к тому, чтобы требовать полной отмены крепостного права. Третье сословие в России развито слабо, и я даже не собираюсь его полноценно развивать, предпочитая, чтобы дворяне переобувались и не считали зазорным вести бизнес, о чём, между прочим, отдельно упоминается в кодексе чести.

Однако лучшего момента, чем сейчас, если учитывать идеологическую подоплёку и всеобщее, я бы даже сказал, помешательство на русских победах, придумать сложно. Османская империя разгромлена, и на её руинах сейчас приобретает свою государственность Египет, Объединённая лига Арабских Эмиратов — это где ещё и Саудовская Аравия, и Сирия, и Палестина.

Причём, пользуясь случаем, да и несколько заигрывая с евреями, я рассматриваю всерьёз вопросы создания такого государства, как Израиль. Но так, чтобы это государство было исключительно под контролем Российской империи. Иерусалим собирались великодушно объявлять городом вне государственного статуса, культурным наследием всего человечества.

Правда, не менее, чем треть города должна принадлежать России, по крайней мере, большая часть святых мест. Но это ведь уже частности, скрывающиеся под великими лозунгами, на мелочи не стоит обращать внимания. Никому, кроме нас.

В данном случае я несколько заигрывал ещё и с мусульманами, так как и для них город становился открытым.

Османская империя оказалась карточным домиком. Впрочем, такая же участь могла бы постигнуть почти любое другое государство, если бы в один момент были вырезаны практически все духовные лидеры этой страны, вся правящая династия, весь чиновничий аппарат. Я не говорю про армию. Она была вырезана под корень. И тут же… армяне, греки… Приходилось их успокаивать и через некоторое время даже силой наводить порядки.

Ну и к чести османских воинов — они практически все сложили головы на полях сражений. Зачистка империи идёт до сих пор. Однако более всего ведётся работа Тайной канцелярии, которая выявляет ненадёжные элементы среди мусульман.

Совершать геноцид турок по религиозному признаку никто не собирался. Нам не нужны дополнительные проблемы в Крыму и даже среди башкир, которые вряд ли бы с удовольствием наблюдали, как их единоверцев будут вырезать по вере их.

И вот на фоне того, что я провозгласил освобождение и турецкого народа, и всех славянских народов от ига турецких султанов, о чём сейчас пишут русские газеты и разлетаются миллионными тиражами листовки по всей бывшей Османской империи… вот на этой волне и объявляется отмена крепостного права и обязательной службы дворянства.

Это не разовая акция, и уже завтра все крестьяне не должны быть свободными. Переходный период должен занять не более, чем три года, в ходе которого специальная комиссия по каждому из губернаторств разработает не только рекомендации, но и алгоритм практических действий помощи как для крестьян, так и для помещиков, чтобы разобраться с их взаимоотношениями. Арбитром будет церковь, чтобы никого не обидели.

Крестьяне должны заключить договор с помещиками, если эти крестьяне хотят продолжать работать на землях того или иного землевладельца. Компенсации за души будут выплачены государством землевладельцам тоже в течение этих трёх лет.

Причём деньги у нас есть. Четыре награбленных в Германии миллиона, двенадцать миллионов и ещё пока до конца непонятно, сколько драгоценностей — это то, что взяли у османов. Золота скопилось много, даже очень много. Сейчас продаем его понемногу, меняя на серебро и непосредственные товары, но долговременного хранения.

Однако при заключении любого договора он должен быть с гербовой печатью, что также будет приносить определённый доход в казну и, возможно, лет так через тридцать даже покроет те расходы, которые понесёт Российская империя на всё это мероприятие.

Крепостное право могло бы и постепенно сойти на нет. И без того в России немало вольных людей. Так, например, уже объявлено, что по весне начнётся распределение новых земель на Поволжье, юге Урала, в основном в Новороссии. И новыми землепользователями станут бывшие солдаты и часть офицеров, которые будут уволены в запас.

На данный момент огромную армию России держать просто незачем. Нет у нас тех врагов, с которыми нужно будет схлестнуться в ближайшие десять лет. Да и чтобы сохранить систему обучения солдат и офицеров, нужно часть их увольнять, чтобы набирать молодёжь. Это путь к срочной службе. Но пока повременим с ней. Нужен совершенно другого уровня государственный аппарат, улучшенная логистика, чтобы вводить всеобщую воинскую обязанность.

Я посмотрел на генерала фон Шверина и чуть заметно ему кивнул. Он тут уже не как генерал Фридриха, вновь перешел на службу Швеции. Это он был моим осведомителем в самом ближайшем круге Гитлер… Фридриха. Шверин служит Померании, которая опять перешла Швеции. Но… все равно я недолюбливаю таких вот перебежчиков.

Убедившись, что здесь, на приеме, государю ничего не угрожает, что моя супруга занята общением с Петром Шуваловым, наверное, опять спорят, что в образовании мало денег, я захотел побыть в тишине. Все же подготовка к отмене крепостного права, как и составление всех документов потребовали от меня напряжения сил.

— А ведь меня уже спрашивали, — игривым тоном сказала Елизавета Петровна, когда мы оказались наедине. — Спрашивали, какое я имею отношение к этой воле всех и каждого.

Она, видите ли тоже спряталась от суеты, да в еще в моем кабинете.

— Я знаю, что к тебе подходили и интересовались, если вдруг что-то начнётся, не соизволишь ли ты возглавить этот переворот. Лиза, но ты же всё прекрасно понимаешь: те времена, когда ты могла взять власть в свои руки, канули в Лету. Нынче каждый под колпаком, — сказал я, поглаживая бархатную ручку престолоблюстительницы. — Ну а с теми, кто к тебе подходил, разъяснительные беседы состоятся.

Меня забавляла реакция Елизаветы от моего прикосновения. Да она заводится с пол оборота, как последняя модификация парового двигателя для пароходов.

— Не делай этого, — сказала Лиза, одёргивая свою руку. — От твоих прикосновений я потом… Просто не делай этого…

— Не буду. Мне дружба с тобой намного важнее, чем постельные игры, — сказал я.

— Дружба… Помню я ту дружбу, ночь напролет, до изнеможения моего… Я бы повторила

— А ты, Лиза, иди к людям, успокаивай их, приободряй. Они ведь испугались манифеста только потому, что не поняли, какие выгоды он несёт, — говорил я.

На самом деле я не искал встречи с Елизаветой, хотел побыть в своём же кабинете в Зимнем дворце наедине. Но вот Лиза тоже вдруг захотела немного одиночества.

Не ладится у них в последнее время с Иваном Тарасовичем. Опять какие-то мимолётные интрижки появились у Елизаветы Петровны. На самом деле я даже чуть позже поговорю с ней, чтобы отпустила Ивана, не держала мужика.

Подобайлов мается от того, что уже не мальчик, но не имеет семьи, детей, нормальной жены. Я считаю, что он заслужил всё это. Воевал хорошо, мужик порядочный. И не любовь уже это, а что-то ненормальное.

Дверь резко открылась, Лиза вздрогнула. На пороге показалась фурия — жена моя ненаглядная, которая явно приревновала. Казалось, что искры с глаз осыпаются на дубовый паркет. Как бы в Зимнем, в новом Зимнем, в этом красивейшем из зданий, не случился пожар.

— Эх, завидую я тебе, Юлиана Магнусовна. Единственного толкового жеребца в Российской империи забрала себе, — сказала Лиза.

— А вы, ваше великое высочество, выпишите себе жеребца из Европы. Сказывают ещё, что у чёрных людей привеликие… — начала женушка дерзить.

— Юля! — одёрнул я жену.

Но Лиза засмеялась.

— Пойду у арпа батюшки своего, у генерала Ганнибала, спрошу, какие у него уды, — сказала Елизавета Петровна, продолжая смеяться, и вышла за дверь.

Да, вот такие у нас отношения теперь с Елизаветой Петровной — словно бы друзья закадычные. Да и мне многое позволяется. Все прекрасно знают, что если бы я хотел кого-нибудь поставить на российский трон, то сделал бы это без каких-либо проволочек.

А если бы и сам решил возвеличиться, то, как минимум, престолоблюстителем себя назначил бы. Но мне достаточно того статуса, который имеется.

— Ну чего ты так на Лизу взъелась? — спросил я, усаживая свою жену к себе на колени.

— А чего она? Все уже знают, что по тебе она вся иссохлась, мужика найти не может себе. Уже спит с конюхами.

— Поклёп… Ну было один раз, так там же конюх… Ого-го… Как у того коня…

Мы рассмеялись. А я стал расстёгивать молнию на платье у своей жены. Тоже нововведение, которое пришлось по вкусу всем модницам России и не только.

— Что? Прямо здесь? — спросила Юля, помогая мне скидывать с неё лёгкое белоснежное платье.

— Угу, — отвечал я.

— А хороша? — сказала Юля, когда оказалась полностью обнажённой, встала с колен и начала крутиться передо мной.

— Богиня! — отвечал я, закрывая на ключ дверь в своём кабинете.

Так уж довелось, что здесь я жену ещё не любил. Нужно исправлять эти погрешности. И я исправил. Два раза, чтобы наверняка.

Российская империя бурлила. Своеобразная отмена крепостного права не прошла мимо, и даже Тайная канцелярия поймала три группы дворян, которые хотели убить меня.

Но как только начались выплаты, любое недовольство сошло на нет. Даже те, кто ещё ругал закон о вольности дворянства и мужиков, принимая деньги, подписывались в своём согласии. И тут срабатывала честь дворянская: если деньги взял, то согласен и молчи дальше в тряпочку. Нет? Так откажись от денег. Никто не отказывался.

Тем более, что на самом деле слишком многое для помещиков и не изменилось. Ведь большинству крестьян некуда деваться, и они обязаны подписывать договоры сроком до трёх лет со своими помещиками. Земля-то по большей части у помещиков. За крестьянами только часть оставалась, то есть меньше чем десяти десятин помещик предоставлять семье не может.

И не тот крестьянин контингент, который готов уходить и что-то менять. Но возможности для этого теперь есть у многих. А еще… Это же конкуренция между помещиками. Теперь станут пристально смотреть за своими поместьями. Так и Россия в целом прибыток получит. Ну а дальше… Да уже немало где переходят на механизмы. И зачем крестьянин?

И пусть селяне меньше должны отрабатывать барщину или переходить на выплату деньгами, но поместье отдельно взятого барина всё ещё приносило сопоставимый доход с тем, как было до отмены крепостного права. Особенно с учётом денежных выплат государства.

Огромное количество людей не может прокормиться где бы то ни было в другом месте. Но нам того и не надо было. Заводы строились, пятилетка заканчивалась, принят план на новую пятилетку. И колоссального роста промышленности не предусматривалось.

Я посчитал, что рост промышленного производства в тридцать-тридцать пять процентов будет более чем достаточен. Это с учётом того, что уже по России насчитывается более ста двадцати фабрик и заводов. Просто рынок не будет успевать развиваться. И даже с учётом продажи русских товаров в Польшу, с расширением рынка новыми землями, всё равно возможно перепроизводство.

Так что всё нужно делать по уму: считать, анализировать и только тогда принимать стратегические планы. Такая, частью плановая экономика выходила, как я, бывший когда-то большевиком, люблю.

А потом, весной, когда многие проблемы были решены и стало понятно, что социального бунта не случится, хотя Тайная канцелярия продолжала свою работу, я, канцлер Российской империи Александр Лукич Норов, отправился в поместье.

Конечно, взял жену, детей. Почему-то очень захотелось ещё и третьего ребёнка. И зачать его на том самом озере, где у нас с Юлей впервые было полноценное, наполненное любовью и страстью близкое общение.

Моё поместье — это уже город. Учебные заведения, которые раскинулись на моих землях, предполагали наличие и трактиров, и магазинов, ателье. Тут же было и производство.

Причём если всё станкостроение, металлообработку я отправил или в Тулу, или под Петербург — в Сестрорецк, Петрозаводск, — то сахарные заводы, винокуренные заводы, заводы по производству подсолнечного масла и сливочного топлёного масла, сыров, два консервных завода… и много-много ещё чего — всё это было на землях моего поместья, и работало на этих предприятиях уже более тысячи человек. Вольных, с которыми заключался договор на службу или работу.

Но я требовал, чтобы конкретно моя усадьба находилась подальше от любых предприятий, чтобы то самое озеро, которое уже очищено и при всём желании там не найти пиявок, всё ещё казалось первозданным.

— Ты всё сделал. А что дальше? — спросила Юля, когда я поглаживал её обнажённое тело, принимающее майский загар.

— Я всё сделал? И ты что, больше ничего не хочешь? — в шутливой форме сказал я, начиная поглаживать там, где просыпаются женские желания.

— С тобой я это хочу всегда. Но я же не о том, — с придыханием сказала Юля.

Да и я понимал, что она не о том. Но я ведь о своём. Так что серьёзный разговор продолжился ещё через двадцать минут, когда мы сделали это и уже пошли искупнуться в прохладной воде. Нам нужно было охладиться, а то не столько солнце, сколько эмоции до жара согревали.

— Я понимаю, о чём ты меня спросила. Всё самое важное я сделал. Мы выиграли главное — свои войны, приросли новыми важными территориями. В Европе теперь ни одна пушка не стрельнет, если Россия на то не даст согласия, — я улыбнулся. — Но теперь начинается самое сложное. Теперь всё это нужно сохранить, приумножить, чтобы передать нашим детям, не расплескать. Так что будем наслаждаться тем отдыхом, который у нас сейчас есть, ибо впереди ещё очень много работы.

— Убери этих соглядатаев, — потребовала Юля, когда в дальних кустах проблескнул оптический прибор. — Никак не привыкну к тому, что должна любить тебя и это кто-то видит.

Я развёл руками. Сам прекрасно всё понимал, но уже привык. Правда, за всё время пришлось не менее дюжины человек уволить из моей личной охраны, так как они влюблялись в Юлю. И эта влюблённость становилась серьёзной проблемой для организации охраны. Да прикажи она одному из них убить меня, а за это… Убили бы.

Но я должен был подавать пример. Собственная безопасность — дело государственное. Не может случиться так, что русского государя смогут убить какие-нибудь неумехи, как, к примеру, Алексадра II в иной реальности. К сожалению, но всегда найдётся тот, кто захочет сделать пакость правителю или людям, которые находятся рядом с ним.

А потом, после целого месяца отдыха, началась работа. К сожалению, умер Прокофий Никитич Демидов. Нужно было решить вопрос о его наследстве. Там четыре сынка, из которых заводчиком можно было бы только младшего считать. В иной реальности, между прочим, тяжбы растянулись на годы, когда заводы почти не работали.

Нужно было решать и с бюджетом. Без меня решительные меры Шувалов не предпринимал. Золотой запас — моя прерогатива. Выплаты помещикам оказались слишком высокими, так что пришлось своим личным распоряжением залезать в золотую кубышку в сотни тонн металла.

Но кто говорил, что вторая жизнь окажется легче первой? Но то, что она явно ярче и интереснее, более великая и где я смог максимально раскрыть себя, — это факт.

И я просил Господа, чтобы третьей жизни Он мне не давал. Ибо осознавать впоследствии, что я больше не увижу своих деяний в этой России, было бы мучительно больно. Но посмотреть бы глазами своих потомков, к чему все мои дела привели.