Фаворит 11. Русский век

Глава 20

В войне не бывает второго приза проигравшим.

Омар Бредли.

Сан-Суси.

8 августа 1742 года.

Глава совета старшин Башкирского народа, атаман Оренбургского казачества, князь Алдаев надменно взирал на немецкую делегацию. Она прибыла к нему уже три часа назад, но он только сейчас соизволил встретиться с этими людьми. Нужно же было показать свою власть.

И теперь князь Алкалин Алдаев с недоумением смотрел на немцев. Они стояли у входа в юрту князя и с не переставая говорили между собой.

— Ну дикари, как есть, — усмехнулся башкир, хотя прекрасно понимал, как выглядят большинство его воинов.

Вот только для башкира дикарь немец, для немца могут быть дикарями все остальные, ну если у немца помутнение в голове случилось и он считает себя особенным.

Алкалин — а именно он ныне являлся самым титулованным башкиром в Российской империи — несколько располнел, набрав не менее двадцати килограммов лишнего веса. Однако взгляд этого человека по‑прежнему оставался цепким и даже немного голодным — словно жаждущим новых свершений.

Впрочем, во время очередного похода у главы Совета Старейшин Башкирского народа появятся все шансы сбросить лишний вес и вновь стать тем самым поджарым и ловким старшиной, который когда‑то плечом к плечу с канцлером Российской империи Норовым добывал славу русскому оружию — и его башкирской составляющей.

— Что они лепечут? — чуть ли не зевая и явно демонстрируя отсутствие интереса к происходящему, спросил Алкалин.

— Просят вас, ваше сиятельство, дабы вы не чинили им разорения, а приняли от них дар в один миллион талеров и согласились уйти от города, — перевёл суть сказанного молодой выпускник Петербургского университета.

Парень стажировался при штабе Алкалина Алдаева. Проходил обязательную военную службу для дворян, но по профессии.

Да, именно при штабе у Алдаева. Алкалин уже не командовал одними лишь башкирами, умевшими воевать конно — хотя делали они это весьма эффективно. Ныне башкирский старейшина, одновременно являвшийся генерал‑лейтенантом русской армии, командовал целым корпусом.

И пусть большинство войск в этом корпусе составляли башкиры и калмыки, отряды из Малого Жуза, — в нём присутствовали и русские полки, преимущественно стрелковые, но были и ракетные. Это на случай, если города не хотят сдаваться. Но все перемещались на быстрых и крепких фургонах с особыми рези новыми колесами, рессорами.

В итоге по мобильности корпус не имел себе равных даже в русской армии. Вот только стрелковых полков было мало, а артиллерия и вовсе отсутствовала, если только не ракеты. И всё же это было сильное соединение, способное решать многие задачи.

— Скажи им, что меньше чем за четыре миллиона я не соглашусь. Уж больно богатый город. Мало того: они ещё обеспечат нас провиантом и будут обязаны сдать всё оружие, имеющееся в арсеналах города, — озвучил условия Алкалин.

Он уже превосходно владел русским языком и считал его вторым родным. Порой ловил себя на мысли, что иногда думает по‑русски — а это уже о многом говорило.

Кроме того, два года назад Алдаев принял христианство и стал православным. И не потому, что сразу после этого Светлейший князь Норов добился признания княжеского титула за Алдаевым и некоторыми другими представителями башкирских племён. Алкалин не предвидел такого развития событий и потому, принимая Христа, не искал выгоды — сделал это от чистого сердца. Ну, или почти так. Все же выгода была, но не такая, чтобы менять веру. Было еще что-то…

Сначала в жизнь этого человека вошла русская культура: он взахлёб читал русскую литературу, зарождающуюся, но уже которая есть. Он восхитился Петербургом, сопровождал Норова в поездках по святым местам, где много общался с монахами и увидел, что христианин — это не всегда про грех и падение. И лишь затем принял христианство.

Князь был благодарен своему другу Александру Лукичу Норову за то, что тот не настаивал и не принуждал сменить веру, но открыл для башкира новый, христианский мир. Более того, Норов познакомил Алкалина с мудрыми священниками.

Разумеется, Норов готовился к подобному: принятие христианства самым титулованным и уважаемым в степи башкиром существенно облегчало миссионерскую деятельность Русской православной церкви на этих землях. Это делало башкирский народ более лояльным и скрепляло башкиров и русских единым культурным пространством.

Насаждение русской культуры было, да. Но и башкиры привносили некоторые свои черты в общую культуру. Даже раз в три месяца в Петербурге проходили так называемые «башкирские дни». В ресторанах в приоритете подавали блюда степной кухни, а в недавно построенном Большом императорском театре шли спектакли по пьесам, написанным лучшими русскими драматургами и отредактированным лично канцлером Российской империи — до сих пор самым читаемым писателем России. И сюжеты там были то на башкирские темы, то на татарские…

Немцы шумели. Алкалин не вмешивался, лишь время от времени спрашивал у переводчика, о чём они спорят. Делегаты обсуждали условия, выдвинутые русско‑башкирским князем Берлину.

Кочевники, требующие выплат с немецких городов, чтобы степняки не разоряли поселения, — слухи об этом распространялись в том числе и самими кочевниками, и агентами канцелярии, приписанными к корпусу. Агенты русской разведки сумели посеять панику.

Только два городка отказались платить, надеясь, что их немногочисленные гарнизоны смогут отстоять поселения и не пустить туда степняков. Там, может и случайно, оказались полки, которые шли к Вене на усиление прусской армии. Не дошли…

Возможно, вооружённых лишь холодным оружием степных воинов смогли бы отбросить пруссаки. Но метких стрелков у них солдат Фридриха было мало, все уже в армии. В результате те города оказались полностью разорёнными, еще и частью сожженные ракетами. И Берлин подобной участи себе не желал.

— Нам нужно три дня, чтобы собрать деньги, — заявил представитель магистрата города Берлина.

— Хорошо. Но не больше, — через переводчика ответил князь. — Я буду во дворце Сан‑Суси, в подстаме. Туда и привезёте деньги. А пока вы не будете чинить никаких препятствий, чтобы мои люди проверили все склады города и вывезли оттуда оружие, боевых коней и обмундирование.

Берлинцам ничего не оставалось, кроме как согласиться. В городской казне вряд ли наберётся и миллион: король выгреб всё, что можно, на эту войну. Однако, если потрясти берлинских бюргеров, можно было бы назначить сумму и больше четырёх миллионов талеров.

Но Алкалин получил чёткие указания от канцлера: не разорять берлинцев, не раздевать их до нитки, как и бюргеров других городов, согласных на выкуп. Под чистую грабить Прусское королевство в планы России не входило. Ослабить его до уровня, при котором Фридрих даже не помышлял бы в ближайшие годы о войне с Российской империей, — да. Но откатить королевство в развитии на двести лет назад, усилив при этом соседей Пруссии, — нет.

Вскоре Алкалин со своей тысячей лучших башкирских бойцов, вооружённых в том числе винтовками, отправился в королевский дворец. Тот ещё не был достроен, но поживиться там было чем. Хотя Алдаев ожидал куда большего богатства.

Дворец грабили «аккуратно», но даже позолота была стёрта с декора дворца, шёлковые ткани сложены и подготовлены к отправке в Россию. Алкалин нисколько не стеснялся: он прекрасно понимал, что служит для пруссаков пугалом, одновременно оправдывая русских, которые всегда могли сказать: «Это сделали степняки — они дремучи и не понимают, что грабить цивилизованных европейцев нельзя». Ну раз дикари, так и вести себя можно соответственно.

А еще дворец Сан‑Суси ещё не видел такого количества женщин. И пусть князь Алдаев находил немок менее привлекательными, чем русских, а тем более башкирских — для него они были роднее, — он всё же нашёл среди них тех, с кем было приятно проводить время.

Правда, сперва этих женщин осматривали доктора на предмет возможного сифилиса. Наслушавшись рассказов о том, что в Европе чуть ли не каждая третья больна этой срамной болезнью, Алдаев проявлял разборчивость в связях и строго‑настрого наказал своим воинам не насиловать немок и не вступать с ними в близость без предварительного освидетельствования доктора — даже если женщины были не против.

Через два дня поступили сведения: из Берлина стали выходить обозы. Они везли оружие, немало ремесленных инструментов, даже наковальни, уж больно они хороши оказались у немцев, продовольствие — и, разумеется, сумму выкупа.

— Готовься к выходу, — приказал Алкалин своему заместителю — человеку, подававшему надежды стать весьма неплохим военачальником, одному из сыновей уважаемого башкирского старшины.

Князь Алдаев с некоторой досадой оглядел просторную комнату, которую занимал во дворце. За три дня он даже привык к этому жилью. Однако пора было уезжать — и как можно скорее.

Если обозы с награбленным отправятся в Кёнигсберг, чтобы оттуда морским путём достичь Петербурга, то большей части корпуса Алкалина предстоит быстрый марш к Австрии. Южнее Вены, почти на границе с Османской империей, князь Алдаев соединиться с двумя дивизиями Северной Антанты. А после вольется в корпус Норова и будет готов вступить на территорию, пока ещё контролируемую османами.

Алкалин усмехнулся. Его друг, канцлер, планировал вести одновременно две войны, ещё не завершив одну, — и уже начинал другую. Но он прекрасно знал Александра и не сомневался: этот человек, возможно, единственный, кто способен на подобное планирование.

Значит, скоро будет заключено мирное соглашение с Прусским королевством, и освободятся силы, ныне находящиеся в Восточной Пруссии и на территории Бранденбурга.

— Великие дела происходят, — сказал сам себе Алкалин. — И я в них участвую. Будет что внукам своим рассказать на старости лет.

Затем он ещё раз усмехнулся, поднялся с мягкого кресла и решительно направился… в столовую. Перед отбытием следовало основательно подкрепиться.

А может, ему так и не удастся похудеть? Если подкрепляться каждые три часа, съедая по пять больших немецких колбасок за раз и заедая их порцией квашеной капусты и картошки…

Правда, колбаса была говяжьей. Хоть Алкалин и принял христианство, свинину он до сих пор есть не мог.

* * *

Прага.

15 августа 1742 года

Я вновь проявлял эксцентричность, непредсказуемость. Где-то поступал ровно таким образом, как мог бы это сделать и Фридрих Великий, если бы он, действительно, оставался великим, но не проиграл сражение под Веной.

Этот товарищ любил эпатировать, я тоже. Хотя… гусь свинье не товарищ, как и представитель нормальной ориентации такому вот… Ну не будем об этом. Его личное дело и ладно. Детей с Фридрихом мне точно не крестить, в одном поле не приседать по потребности.

Буквально через два дня, после того, как прусские войска были разгромлены, я отправился в Прагу. Чуть ли уже не на полпути к этому городу был и сам король. Бежал так Фридрих так, что пятки сверкали, словно бы за ним гнались. Нет, его загоняли, как зверя, с которым игрались. Убивать не хотели, но ощутить азарт охотника, обязательно.

До этого, конечно, я отправил одного из захваченных нами в плен прусских офицеров. Предупредить о моих желания и принятых решениях. Пусть мой отряд, состоящий из одного стрелкового полка, и представлял серьёзную угрозу даже для полноценной дивизии, вступать этими силами в сражения я не намеревался.

Потому-то и нужно было предупредить короля, что это я не в погоню за ним отправился и такими силами не вознамерился окончательно уничтожить до последнего солдата армию вторжения. Это я так спешу встретиться с разгромленным королём. Мирный договор мне нужен не меньше, чем другим сторонам. Но им незачем об этом знать.

Уже поступили сведения о том, что Христофор Антонович Миних сконцентрировал у Дуная сразу две армии и вот-вот, если ещё этого не сделал, будет форсировать реку и начинать наступление на османов.

Так что нужно было поспешить закончить дела здесь, чтобы срочно перекинуться на Южный театр военных действий. Впрочем, работа по передислокации немалой части воинских подразделений на юг Австрии уже началась.

Если бы у Фридриха была ещё армия, то самое то — словить мои войска на марше. Но проблема для короля заключалась в том, что его разгром выглядит катастрофическим.

Более того, в стане пока ещё врага, у меня есть один высокопоставленный генерал, который является разведчиком, но не шпионом. Разница в этом простая: разведчик — тот, кто за нас, шпион — кто против.

Причём, как это ни странно может прозвучать, но генерал, шпионивший для меня, действует, как патриот, ибо сейчас его родная Померания, которая входила в состав прусского королевства, освобождена силами Северной Антанты. Когда-то он перешёл на службу Фридриху потому, что Пруссия взяла под свой контроль Померанию. Теперь же её контролирует Северная Антанта. Но кто это, знать никому не нужно. Или уже и так понятно?

Наверное, в истории мировой дипломатии редко можно встретить случай, когда столь так быстро организовываются мирные переговоры. Может только в будущем. А в этом времени все медленно, основательно. Можно и год готовиться, чтобы встретиться и за день все подписать.

Но зачем ждать? Фридрих был в Праге, и я прибыл в столицу Богемии. И уже имел сомнительную честь общаться с ним в этом городе.

Ещё одна подоплёка, чтобы быстрее начать переговоры. Король был не просто удручён. Он еле сдерживался, чтобы даже в моём присутствии не зарыдать. Читал я в прошлой жизни о том, что Фридрих периодически лил слёзы, когда находился на грани полного краха. Но, признаться, считал это, скорее, метафорой, преувеличением. Но нет.

Наше первоначальное общение длилось всего лишь пятнадцать минут, и мы показались друг другу, чтобы подождать ещё три дня до скорого приезда Франца Стефана, переговорщика от австрийской империи. И за этот короткий промежуток времени я понял: а ведь прусский король, действительно, имеет психические отклонения. Ему бы хорошего психиатра.

Фридрих был осунувшийся, с заплаканными глазами, смотрел исподлобья, по большей части сгорбившись. Глаза на выкате, мешки под глазами, в том числе из-за нездоровой худобы. Левый, так еще и дергается. Он словно бы забыл про этикет. Вот такой правитель страны, которая ещё неделю назад претендовала на звание великой державы.

Сразу же по приезду Франца Стефана, не предоставляя возможности супругу австрийской императрицы даже и нескольких часов отдохнуть, мы запустили переговорный процесс. Тем более, что пришли сведения от Алкалина, да и сам он сейчас в районе Вены и двигается на юг. Мне бы поспешать.

— Ваше Высочество, — сначала я обратился к Францу Стефану. — Ваше Величество.

Да, именно в таком порядке, хотя по этикету я должен был первым обращаться к королю. И вовсе начинать переговоры мне, по сравнению с титулатурой этих людей, было бы моветоном, если бы только ход всех этих переговоров не базировался на несравненной силе русского оружия.

И только уже тем, что именно я начал первым разговаривать, я сказал многое. Во-первых, у меня никто не сможет украсть победу над Фридрихом Великим. Я даже в отдельности поговорю с мужем императрицы, чтобы даже и близко я не слышал и не читал в австрийской прессе, что это австрияки разбили прусаков. Эту славу отдавать никому не желаю. Она является важным аспектом нынешней дипломатии.

Во-вторых, я демонстрировал и Фридриху, что настроен весьма решительно и готов диктовать свои условия.

Как бы он ни пыжился, ни надувал щёки, а королю всё-таки удалось взять себя в руки и несколько выправиться, за мной сила, может быть могущая назваться варварской. Но это сила, которая сокрушила Пруссию.

— Господа, я не буду скрывать того, что намерен даже в ближайшие дни, а лучше и часы, заключить мирное соглашение между нашими странами. Вы, Ваше Величество, — я жёстко посмотрел на Фридриха. — Уверен, что понимаете: сам факт нахождения моих варварских степных союзников в Берлине и в вашем дворце в Сан-Суси — это крах Бранденбургского королевского дома.

Потом я посмотрел на Франца Стефана. А то что-то слишком он улыбается и радуется. Хотя прекрасно знает, какова моя позиция, так как я сразу после сражения обозначил контуры того мирного соглашения, добиваться подписания которого я стану непременно.

— Ваше Высочество, — австрийский переговорщик также удостоился от меня не менее жёсткого взгляда. — Спешу напомнить вам, что, если не Россия, то вы оказываетесь вовсе без союзников. И это только дело времени, когда Пруссия соберёт все осколки своей силы и ударит по вам. Тем более, что французские войска успешно ведут боевые действия в Ганновере. И уверен: если будет острая нужда, то они в обязательном порядке направят тридцать-сорок тысяч своих солдат к Вене. Но нас там может уже и не быть.

Было даже удивительно, что оба моих собеседника посмотрели друг на друга, словно бы собратья по несчастью. Вот только что были готовы перегрызть друг другу глотки, а теперь явно же не против решать вопрос о мире без меня. Ну уж нет.

— Варварскую войну, которую вы развязали против мирных городов моего королевства, я презираю, — пафосно высказался Фридрих.

— Мои штабы и военная тайная канцелярия собрали немало свидетельств о том, какие зверства творили ваши солдаты и офицеры на землях Австрии. Или напомнить вам про события в Богемии? Сколько было убито здесь мирных бюргеров? Всё это задокументировано и по большей части подкреплено свидетельствами очевидцев. А ведь моя комиссия ещё не начала работать на местах… — я чуть наклонился в сторону Фридриха. — И будьте уверены, что я смогу добиться того, что будет собран европейский суд по расследованию бесчеловечного ведения войны именно вами.

Фридрих замялся. Было видно, что он прекрасно понимает, о чём идёт речь. Я же несколько блефовал, и каких-то подробностей, уж тем более зафиксированных свидетельств, у меня не было. Лишь слухи и домыслы. Но расследование провести не так-то сложно, особенно когда прусские войска уйдут из Богемии.

Более того, я обязательно санкционирую такие расследования. Образ России, как спасительницы, нужно развивать среди чехов и других западных славян.

Не то, чтобы я был приверженцем панславинизма и жаждал создания какого-то союза или конфедерации славянских народов. Скорее я всё же приверженец построения сильного государства в отдельно взятой стране.

Но это отнюдь не означает, что можно наплевать на образ России в европейских странах и лишиться поддержки тех же словаков или чехов и других славян.

— Господа, у меня в руках, — я потряс двумя папками, — проект мирного соглашения между нашими странами. Безусловно, здесь учтены интересы и моих ближайших союзников по Северной Антанте. Я прошу вас ознакомиться с этими документами, и уже завтра утром мы встретимся на следующем раунде переговоров.

Сказав это, я замолчал. Оба парламентария, раскрыв папки, тут же принялись обсуждать все те пункты, которые были на первой странице тезисно изложены.

— Завтра. Или я не участвую в мирном процессе. Помогать Австрии прекращаю, войну с Пруссией продолжаю, возвращаю башкир и калмыков, — сказал я и быстро вышел из зала.

Может я все же не такой уж и дипломат? Не оставляю другим переговорщикам пространства для маневра.