Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки

Глава 6. Мороз приходит сам

Аптека дымилась, как рана, которую пытались залить водой вместо того, чтобы остановить кровь. Рин исчез, а на пороге белела тонкая ледяная линия — чужая подпись, оставленная без чернил.

— Его забрали, — повторила Аглая, и в голосе у неё не было ни жалости, ни паники. Только злость. — Я тебе говорила: “Снежные” не пугают бумагами.

Я стояла посреди мокрого пола, среди обугленных полок и разбитых банок, и не могла заставить себя вдохнуть нормально. Воздух был вязкий, горький, пах палёной мятой и мокрой золой. Травы горят не так, как дерево: они пахнут будто кто-то жёг лекарство.

— Куда? — спросила я хрипло. — Куда они могли увести ребёнка?

— В порт, — ответила Мара, появляясь в дверях с ведром. Волосы у неё были мокрые, на щеке — сажа. — Они всегда в порт.

— С чего ты взяла? — я повернулась к ней.

— Потому что оттуда всё начинается, — Мара ткнула пальцем в сторону улицы. — Белый мороз, “официальные” бутылки, их люди… всё из порта.

Аглая шагнула к порогу и присела, не боясь испачкаться.

— Смотри, — сказала она.

Я подошла и увидела то, что она увидела раньше меня: на снегу, рядом с крыльцом, не было обычных следов. Не было отпечатков сапог. Был рисунок — тонкий, как узор на окне зимой. Ледяные прожилки, уходящие к дороге.

— Они… не ходят, — выдохнула я. — Они… замораживают.

— Они идут, как им приказали, — буркнула Аглая. — И оставляют за собой мороз. Ты хочешь догонять — смотри не на землю, а на то, что замёрзло.

— А дом? — прошептал Тарн, тяжело дыша у входа. Он помогал таскать воду, и теперь от него шёл пар, как от лошади. — Ты его так оставишь?

Я оглянулась на лавку. Половина полок почернела, потолок в углу был облизан огнём, а на прилавке лежала моя ступка — целая, как насмешка. И в голове мелькнула мысль: если сейчас уйду, пристав придёт не за долгом — за пеплом.

Но следом пришла другая мысль: если сейчас не уйду, Рин будет не просто “в приюте”. Его заберёт Дом.

— Я оставлю, — сказала я. — Пепел никуда не убежит. Ребёнок — да.

Мара шагнула ближе.

— Ты одна не пойдёшь, — сказала она.

— Я и не собираюсь, — ответила я, хотя до этой секунды собиралась именно так.

Аглая поднялась, вытирая ладони о юбку.

— Тарн, — бросила она. — Догоняй своих у порта. Пусть перекроют выход к льду. Мара — к своим. Твои травницы всё видят, когда делают вид, что ничего не видят.

— А ты? — спросила я.

— А я — с тобой, — сказала Аглая. — Ты без меня тут сдохнешь красиво.

— Счастье-то какое, — выдохнула я.

— Счастье — это когда ведро целое, — отрезала она. — А у тебя даже ведро дырявое.

Я шагнула к кухне, схватила с полки два пакетика огневики и мешочек смолы — привычка аптекаря: если не знаешь, что будет, бери согревающее и клейкое. Подумала — и сунула за пазуху маленький пузырёк с горькой настойкой, который успела спасти. Не для питья. Для головы. Если придётся вырубить кого-то — горечь тоже оружие, если в глаза.

— Стой, — Мара поймала меня за рукав. — Ты босиком? Ты же по снегу побежишь.

Я опустила взгляд. Я правда стояла в тонких домашних туфлях, мокрых от воды.

— Прекрасно, — сказала я. — Аптекарь, который спасает жизнь босиком.

Аглая молча стянула с себя толстые портовые рукавицы и сунула мне.

— Надень, — сказала она. — И вот.

Она сняла с плеча старый мужской шарф и обмотала мне запястье поверх печати развода, как будто можно было замотать не только холод, но и судьбу.

— Это зачем? — спросила я.

— Чтобы ты не светила своей “квитанцией”, — буркнула Аглая. — И чтобы рука не отмерзла, когда полезешь куда не надо.

Я хотела ответить, но в этот момент с улицы донёсся голос:

— Элария!

Феликс. Не проспался, значит.

Он вбежал в дом, спотыкаясь о порог, и замер, увидев черные пятна на стенах.

— Ну надо же, — произнёс он. — Статистика оказалась добрее, чем я думал. Тебя не сожгли полностью.

— Спасибо, — сказала я. — Рина забрали.

Феликс перестал улыбаться.

— Кто? — спросил он.

— “Снежные”, — ответила Аглая.

Феликс втянул воздух, как человек, который увидел знакомую формулу на бумаге и понял, что дальше будет хуже.

— Тогда быстро, — сказал он. — Они не уводят добычу по улицам. Они… — он поискал слово, — они уходят сверху. По крышам. По ледяным настилам.

— Ты откуда знаешь? — я повернулась к нему.

— Я лечил тех, кто падал, — криво ответил он. — В Морозном Рейде всегда кто-то падает. Особенно, когда за ним гонятся.

Аглая посмотрела на него тяжелым взглядом.

— Ты с нами? — спросила она.

— А у меня выбор? — Феликс усмехнулся. — Я уже полез в это дело. Теперь оно полезло в мою кружку.

— Тогда веди, — сказала я. — И без философии.

— Это будет трудно, — ответил он, но развернулся и пошёл первым.

Мы шли быстро — почти бежали. По дороге Аглая ловила людей взглядом, короткими фразами отправляла кого-то “вправо”, кого-то “к льду”, словно у неё в голове была карта города. У Феликса была другая карта — карта того, где ходит холод.

— Видишь? — он кивнул на перила у мостика.

На металлических перилах белел иней, хотя вокруг уже растаяло от ночной воды. Иней был свежий, как только что написанное слово.

— Они прошли здесь, — сказал Феликс.

— Как собаки по запаху, — буркнула Аглая. — Только запах — мороз.

Мы вышли к порту. Там всегда шумно, даже ночью: бочки, сети, люди, которые боятся тишины. Сейчас было раннее утро, и порт просыпался. Но я видела: просыпался он не с хлебом — с тревогой.

— Тарн! — крикнула Аглая.

— Тут! — ответили из-за ряда ящиков.

Тарн вынырнул, как медведь из бочки. За ним — двое рыбаков, лица суровые, руки в перчатках, готовые не только сеть тянуть.

— Они ушли к складам, — сказал Тарн без лишних слов. — Я видел… не видел, а почувствовал. Сразу холодом потянуло.

— К каким складам? — спросила я.

— К тем, что ближе к льду, — Тарн ткнул подбородком в сторону дальних ангаров. — Там, где настилы на крыши.

— Тогда не стой, — сказала Аглая. — Веди.

Мы побежали между складов. Снег здесь был утоптан, но местами блестел, как стекло — ледяные пятна, оставленные “Снежными”. Один рыбак поскользнулся, выругался, но удержался.

— Это не просто след, — пробормотал Феликс на бегу. — Это заклятие. Они стелют путь.

— А можно его… сломать? — спросила я.

— Можно, — ответил он. — Теплом. Резким.

Я уже держала в руке пакетик огневики.

— Тогда скажешь “сейчас”, — бросила я.

Феликс глянул на меня с удивлением, будто не ожидал, что аптекарь может быть полезен не только у печи.

— Скажу, — коротко ответил он.

Мы вышли на площадку, где лестница вела на крышу склада. Иней лежал на ступенях, хотя солнце уже серело над портом.

— Они наверху, — прошептала Мара, появляясь сбоку. Она привела с собой ещё одну травницу — молчаливую женщину в платке, которая держалась как тень. — Я видела, как лёд пошёл по стене.

— Молодец, — сказала Аглая. — Живи.

Мара фыркнула, но глаза у неё блестели.

— Ты обещала гильдии “порядок”, — сказала она мне. — Вот он тебе.

Я не ответила. У меня во рту была зола.

Мы поднялись по лестнице на крышу. Ветер ударил в лицо так, что глаза заслезились. Крыша была покрыта настилом и тонким льдом, который местами будто светился — не от солнца, от магии.

Вдалеке, через две крыши, мелькнула фигура — плащ, длинный, тёмный. И белое пятно в руках. Я узнала не по лицу — по маленькости. По тому, как тело держится, когда человек без сил.

— Рин! — вырвалось у меня.

— Тише! — прошипела Аглая, но поздно: фигура на соседней крыше обернулась.

Я увидела маску. Не ткань — настоящий холодный металл, как ледяная личина. И глаза — без цвета.

“Снежный”.

Он не побежал. Он скользнул — и это было хуже: по льду он двигался так, как человек по сухой земле. Я почувствовала, как под ногами крыша стала опасной.

— Они уходят по настилам к льду! — крикнул Тарн.

— Не кричи, — прошипела Аглая. — Беги!

Мы рванули. На крыше было легко сорваться и умереть красиво — опять это слово. Я держала равновесие, как могла, ступая туда, где настил шершавее.

Фигура впереди перескочила на соседний склад через узкий зазор. Я увидела, как он держит Рина одной рукой — и ребёнок не сопротивляется. Слишком слаб.

— Держись! — крикнула я, уже не думая.

Феликс схватил меня за локоть, когда я прыгнула, и его рука удержала не только меня — мою голову от глупости. Я всё равно перелетела, ударилась коленом, но устояла.

— Без героизма! — рявкнул он.

— Поздно! — ответила я, задыхаясь.

Мы догоняли. “Снежный” впереди оставлял за собой тонкую дорожку льда — как стрелку. И он явно вёл нас куда-то, где нас будет легче убить.

— Он заманивает, — выдохнула Аглая.

— Да, — сказал Феликс. — Но он торопится. Ребёнок тяжёлый.

Я увидела, как Рин дёрнул ногой, будто очнулся. И в этот момент “Снежный” сжал его сильнее — и воздух вокруг ребёнка побелел от пара.

У меня что-то оборвалось.

— Сейчас, — сказал Феликс резко.

Я даже не спросила. Я рванула пакетик огневики зубами, высыпала красные ягоды в ладонь и швырнула их на ледяную дорожку прямо перед “Снежным”.

Огневика не взорвалась. Она вспыхнула горячим рыжим жаром, как маленькое солнце на льду. Лёд треснул, зашипел, превратился в мокрую кашу. “Снежный” впервые потерял равновесие — его нога поехала.

— Сейчас! — закричал Тарн и бросился вперёд.

“Снежный” удержался, но потерял скорость. Он повернулся, и я увидела, как его рука поднялась — и воздух вокруг нас начал стекленеть.

Феликс выругался.

— Ложись! — крикнул он.

Я не успела. Ледяная волна прошла по крыше, и мои подошвы будто приклеились. Ноги стали ватными от холода, пальцы занемели. Рукав на запястье зудел — печать под шарфом отозвалась.

— Элария! — Аглая схватила меня за плечи и дёрнула назад, отрывая от льда. — Шевелись!

Я ударилась спиной о настил, но оторвалась. “Снежный” воспользовался этим — скользнул дальше, к краю крыши, где начинался спуск к ледяному настилу над водой.

— Он уйдёт на лёд! — крикнул Тарн.

— Тогда режем путь! — Феликс схватил меня за рукав. — Есть второй проход — по мостку!

— Какой второй?! — я задыхалась.

— Вон тот! — он показал на узкую металлическую конструкцию между складами, покрытую инеем. — Но там будет скользко.

— Да мне уже всё скользко! — огрызнулась я.

Мы побежали по мостку. Под ногами звенел металл. Внизу плескалась тёмная вода, по краям которой лежал лёд. Иней на перилах был таким густым, будто их только что окунули в мороз.

На середине мостка “Снежный” уже был впереди — на другом конце, спускаясь к льду. Он нес Рина, и ребёнок теперь дёргался слабее.

— Рин! — выдохнула я.

Рин повернул голову. Я увидела его глаза — и в них была не паника, а то самое взрослое “я знал”.

Он не закричал. Он просто шевельнул пальцами — и повязка на запястье чуть сползла. Белая метка мелькнула в воздухе.

И “Снежный” вдруг замер. Как будто что-то почувствовал.

— Он зовёт? — прошептала Мара, которая каким-то чудом бежала за нами.

— Он… сигналит, — сказал Феликс. — Кровь отзывает кровь.

Мне стало плохо.

— Заткнись, — сказала я. — Просто помоги.

Мы вылетели на лёд.

Лёд в порту был не ровный, как на пруду. Он был слоистый, с трещинами, с прослойками воды — опасный. Но “Снежный” шёл по нему уверенно, будто лёд сам держал его.

— Он знает, где тонко, — выдохнул Тарн.

— А мы не знаем, — буркнула Аглая. — Отлично.

“Снежный” ускорился, и я поняла: если мы побежим за ним прямо, кто-то из нас провалится.

— В стороны! — крикнул Феликс. — Расходимся! Он не может следить за всеми!

Аглая и Тарн ушли правее, я с Феликсом — левее. Лёд скрипнул под ногами, и сердце подпрыгнуло.

— Не смотри вниз, — сказал Феликс сквозь зубы. — Если будешь смотреть — упадёшь.

— Я аптекарь, — выдохнула я. — Я и так всю жизнь смотрю вниз — на полки, на людей, на свои ошибки.

— Тогда смотри вперёд, хоть раз, — огрызнулся он.

“Снежный” вдруг резко повернул — и пошёл к узкой полосе льда между двумя лодками. Там было быстрее. И там было тоньше.

— Он хочет, чтобы мы утонули, — сказала я.

— Он хочет, чтобы мы отстали, — сказал Феликс. — Но он ошибся: мы тупые.

— Я не тупая, — сказала я.

— Ты бежишь за магическим убийцей по тонкому льду, — Феликс коротко усмехнулся. — Ты тупая.

Я не успела ответить, потому что слева раздался крик:

— Сто-о-ой!

Тарн. Он прыгнул на “Снежного” сбоку, как медведь. Лёд под ними треснул, но не провалился — “Снежный” отреагировал мгновенно: вывернулся, будто из воды, и ударил Тарна локтем в горло. Тарн захрипел, но не отпустил.

Рин выпал из рук “Снежного” и упал на лёд, ударившись боком. Я рванула к нему.

— Рин!

Он попытался подняться, но ноги не слушались.

Я упала на колени рядом, обхватила его плечи.

— Дыши, — сказала я ему в ухо. — Дыши. Слышишь? Я здесь.

— Элария… — выдохнул он, и белый пар вырвался изо рта густой струёй. — Холодно…

— Сейчас согрею, — сказала я и вытащила из-за пазухи мешочек смолы. Пальцы дрожали, но я знала: смола и огневика — это тепло и удержание. Я размяла смолу, бросила щепотку огневики, растёрла — получилась горячая клейкая масса.

— Это… — прошептал Рин.

— Это больно, но спасёт, — сказала я и быстро намазала ему грудь поверх рубашки тонким слоем, как согревающую мазь. Запах хвои ударил в нос.

Рин закашлялся, но пар стал чуть легче.

— Не… отдавай… — прошептал он.

— Не отдам, — сказала я.

Сзади раздался металлический звук — “Снежный” выхватил из-под плаща тонкий клинок, от которого шёл иней. Он ударил Тарна в плечо — не глубоко, но так, что ткань сразу покрылась льдом.

Тарн зарычал.

— Сука… — прохрипел он.

— Тарн! — крикнула Мара и швырнула в “Снежного” мешочек с травами.

Мешочек ударил по маске и рассыпался сухими листьями. “Снежный” даже не моргнул — если у него вообще были веки. Он поднял руку — и листья в воздухе покрылись инеем, упали на лёд мёртвыми.

Феликс сделал шаг вперёд и резко вылил на лёд из своей фляги что-то тёмное. Запах ударил — спирт? горькая настойка?

— Феликс, ты псих! — крикнула я.

— Да! — рявкнул он. — И это моё главное достоинство!

Он щёлкнул кремнем — искра — и тёмная жидкость вспыхнула коротким огнём. Пламя лизнуло ледяную дорожку под ногами “Снежного”, и тот впервые отступил.

— Тепло, — сказал Феликс злорадно. — Тепло не любит ваш “порядок”, да?

“Снежный” повернул голову. Я почувствовала на себе его взгляд — и внутри всё похолодело. Он сделал шаг — и огонь под ним погас, будто его задушили.

— Он сильнее, — прошептала Мара.

— Он не один, — сказал Аглая, и в её голосе была уверенность, которая страшнее паники. — Смотрите!

На дальнем краю льда появилась вторая фигура. Потом третья. Плащи. Иней. “Снежные”.

— Всё, — выдохнула я, прижимая Рина к себе. — Всё…

— Не всё, — сказал Феликс, и его голос вдруг стал странно тихим. — Слушай.

Я прислушалась.

Сначала ничего. Только ветер, треск льда, дыхание людей.

Потом — звук. Низкий. Глухой. Как будто где-то вдалеке ломается ледник.

И этот звук был не снаружи. Он был… в груди.

Лёд вокруг нас мелко задрожал.

“Снежные” замерли. Даже тот, что был ближе, чуть отступил, будто к нему прикоснулись не рукой — властью.

— Дом, — прошептала Аглая. — Пришёл Дом.

Я подняла голову — и увидела его.

Он вышел на лёд так, будто лёд специально для него стал камнем. Плащ — чёрный, без знаков, но дорогой. Лицо — знакомое до боли: выточенное, как ледяная статуя. Глаза — глубокий лёд, который режет ладонь.

Герцог Кайрен Нордгрей.

Не посланник. Не бумага. Сам.

— Отойдите, — сказал он спокойно, и голос прошёл по воздуху морозной волной.

“Снежные” склонили головы. Даже те, что пришли забрать ребёнка. Они не спорили. Они исполняли.

— Милорд, — произнёс один из них, и это слово прозвучало как “простите”.

Кайрен посмотрел на него — коротко, как на пыль.

— Вы устроили пожар в моём городе, — сказал он. — Вы подняли шум. Вы позволили толпе увидеть след. Кто приказал?

“Снежный” молчал.

Кайрен поднял руку — и воздух вокруг “Снежного” стал белым. Иней пошёл по его маске, по плащу, по пальцам. Он замёрз на месте, как фигура изо льда.

Я не успела испугаться. Я уже была слишком злая.

— Ты пришёл забрать ребёнка, — сказала я, поднимаясь, не отпуская Рина. — Поздравляю. Твои люди чуть не утопили его и нас вместе с ним.

Кайрен повернул голову ко мне. Его взгляд ударил, как холодная вода.

— Элария, — произнёс он моё имя так, будто оно всё ещё принадлежит ему. — Ты не должна быть здесь.

— Я и не должна была быть твоей женой, — сказала я. — Но ты умеешь делать “порядок”, помнишь?

Феликс сзади тихо выругался. Аглая напряглась, готовая схватить меня за рукав и оттащить. Но я не отступила.

Рин вцепился в мою одежду.

— Не отдавай… — прошептал он.

Кайрен посмотрел на Рина. Не мягко. Не по-отцовски. Как на факт.

— Подойди, — сказал он.

— Нет, — сказала я.

Его бровь чуть дёрнулась.

— Это приказ.

— А это мой дом, — сказала я. — И мой пациент. Ты хочешь забрать его — объясни, зачем. И почему он боится тебя больше, чем пожара.

— Он боится не меня, — ответил Кайрен холодно. — Он боится того, что сделал.

— Он ребёнок! — я почти сорвалась. — Что он мог “сделать”? Родиться?

Кайрен шагнул ближе. Лёд под его сапогом не трещал — он становился гладким, ровным, как пол в дворцовом зале.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — И это опасно.

— Я понимаю одно, — сказала я. — Твоё “опасно” всегда заканчивается тем, что кого-то ломают.

— Ты сама ломала, — произнёс он.

Я почувствовала, как внутри всё вспыхнуло.

— Что я ломала? — прошипела я. — Я лечу людей, пока твоя гильдия продаёт им мороз в бутылках. Я спасаю ребёнка, которого твой Дом прячет в бумагах. Я…

— Ты привлекла внимание, — перебил Кайрен. — Ты устроила рынок. Ты привела канцелярских. Ты заставила гильдию нервничать. Ты вынесла грязь на улицу. И теперь они дергают то, что не должны были трогать.

— “Они”? — я почти рассмеялась. — Это же твои люди! “Снежные” — твои руки!

— Мои руки — не твои друзья, — сказал Кайрен. — И они не действуют без приказа.

— Значит, приказал кто-то ещё, — сказал Феликс сзади резко. — Или вы, милорд, лжёте.

Аглая ахнула. Мара побледнела. Рыбаки замерли.

Кайрен медленно повернул голову к Феликсу.

— Ты кто? — спросил он.

— Человек, который не любит, когда детей жгут вместе с лавками, — ответил Феликс, и голос у него дрожал, но не от страха — от злости. — И который видел “соль снежника” в ваших “официальных” препаратах.

Кайрен не моргнул.

— Гильдия, — сказал он спокойно. — Мы поговорим с гильдией.

— Поговорим? — вырвалось у меня. — Поговорим так же, как ты “поговорил” со мной? Подпись, печать, ссылка?

Кайрен снова посмотрел на меня, и я увидела в его глазах то, что не видела в зале развода: раздражение. Настоящее. Живое.

— Ты слишком громкая, — сказал он.

— А ты слишком тихий, — ответила я.

Рин закашлялся, и белый пар вырвался густо. Кайрен посмотрел на него — и впервые его лицо дрогнуло. Не жалостью. Узнаванием.

— Дай мне его, — сказал он уже другим тоном. — Он замерзает изнутри.

— Я уже лечу, — сказала я и показала на смолу на груди Рина. — Видишь? Это тепло.

Кайрен наклонился, вдохнул запах смолы и огневики. Его взгляд на секунду стал… внимательным. Профессиональным. Как будто он оценивал не меня, а работу.

— Это грубо, — сказал он. — Но верно.

— Спасибо, милорд, — я процедила. — Теперь можешь уйти.

Кайрен выпрямился.

— Я не уйду без него.

— Тогда придётся пройти через меня, — сказала я.

Это прозвучало глупо. Он — герцог-дракон, я — аптекарь с обгоревшей лавкой и ступкой. Но глупость иногда единственное, что остаётся.

Кайрен молчал. Потом сказал:

— Ты думаешь, я хочу причинить ему вред?

— Я не знаю, чего ты хочешь, — ответила я. — Я знаю, что ты умеешь делать больно, когда считаешь это “порядком”.

— А ты умеешь делать больно, когда называешь это “лечением”, — ответил он.

Я вздрогнула.

— Ты обвиняешь меня? — спросила я тихо.

— Я обвиняю тебя в том, что ты не видишь, где граница, — сказал Кайрен. — И эта граница — кровь.

Он протянул руку к запястью Рина.

Рин отдёрнулся, вцепился в меня сильнее.

— Не надо… — прошептал он.

Кайрен замер.

— Покажи руку, — сказал он Рину.

— Нет, — сказал Рин.

Кайрен перевёл взгляд на меня.

— Ты учишь его неповиновению?

— Я учу его выживать, — сказала я.

Кайрен медленно выдохнул, и воздух вокруг нас стал холоднее.

— Элария, — сказал он. — Ты сделаешь хуже.

— Я уже делаю хуже, — ответила я. — И почему-то люди от этого живут.

Его глаза на миг стали совсем ледяными.

— Тогда смотри, — сказал Кайрен.

Он поднял руку — и узор инея пошёл по льду, словно рисуя круг вокруг нас. Не чтобы заморозить — чтобы отделить. “Снежные” за кругом остановились, как будто невидимая стена.

— Никто не вмешается, — сказал он. — И ты перестанешь играть в толпу. Сейчас только ты, я и ребёнок.

— Ты угрожаешь мне? — спросила я.

— Я предупреждаю, — сказал он теми же словами, что Сиверс и Стормгард. И от этого меня затошнило. — Покажи мне печать на твоей руке.

— Что? — я непроизвольно прикрыла запястье шарфом Аглаи.

Кайрен улыбнулся уголком губ. Не тепло. Почти с презрением.

— Ты думаешь, я не чувствую её? — сказал он. — Она моя.

— Она не твоя, — сказала я, и голос дрогнул. — Она моя боль.

— Она моя магия, — спокойно поправил Кайрен.

И в этот момент шарф на запястье словно стал тяжелее. Под ним что-то горячо-ледяное кольнуло. Я вздрогнула.

— Элария? — Аглая шагнула ближе, но упёрлась в невидимую границу инея. — Ты чего?

Я не успела ответить.

Печать на моём запястье вспыхнула — не светом, а болью. Как будто кто-то приложил к коже ледяной металл.

Я вскрикнула — коротко, не красиво. Рин дёрнулся.

— Не трогай её! — прохрипел он.

Кайрен мгновенно посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то острое.

— Сними шарф, — приказал он.

— Пошёл к… — выдохнула я, но пальцы сами дрожали.

Боль расползалась вверх по руке тонкими нитями. Я сдёрнула шарф — и увидела, как белая линия печати стала шире. От неё вверх тянулись тонкие прожилки инея под кожей, как мороз по стеклу.

— Что это… — прошептала я.

Кайрен стиснул челюсть.

— Печать развода, — сказал он. — Она должна была остаться простой отметкой. Нейтральной.

— А сейчас? — я не могла вдохнуть нормально.

— А сейчас она стала приговором, — ответил он тихо. — Кто-то активировал её.

Я подняла на него взгляд, полный ярости.

— Ты активировал? — прошипела я.

— Нет, — резко сказал Кайрен. — Но она реагирует на кровь Дома. На ребёнка. На меня. На… твоё упрямство.

— Моё упрямство? — я почти рассмеялась от боли. — Ты серьёзно?

Кайрен сделал шаг ближе и осторожно, почти бережно, взял мою руку — и от его пальцев по коже прошёл холод. Но холод был… контролируемый. Не убивающий.

— Элария, — сказал он, и в голосе впервые прозвучало не “порядок”, а что-то похожее на тревогу. — Если печать пошла вверх, она будет идти дальше. Она заморозит сосуды. Потом — нервы. Потом — сердце.

Я застыла.

— Ты врёшь, — прошептала я.

— Я никогда не трачу ложь на такие вещи, — ответил он.

Я попыталась выдернуть руку, но он держал крепко.

— Отпусти, — сказала я.

— Отпущу, — сказал Кайрен. — Когда ты перестанешь сопротивляться и дашь мне ребёнка. Мне нужно убрать его из-под удара.

— Ты торгуешь моей рукой? — я выдохнула.

— Я спасаю вас обоих, — сказал он. — И да, это выглядит как торговля, потому что ты не умеешь доверять.

— Я умею помнить, — сказала я.

Рин снова закашлялся. Я почувствовала, как он дрожит, прижатый к моему боку.

— Я… не хочу… — прошептал он. — Не хочу к нему…

Кайрен посмотрел на Рина так, будто в нём борются два чувства: раздражение и что-то другое, очень глубоко спрятанное.

— Рин, — сказал он неожиданно мягче. — Подойди.

— Он не Рин, — выдохнула я. — Он не помнит имени.

Кайрен замер. Его пальцы на моей руке чуть сильнее сжались.

— Не помнит, — повторил он. — Конечно.

Я почувствовала, как иней под кожей шевельнулся выше — будто услышал его голос.

Я судорожно вдохнула.

— Что мне делать? — спросила я, и ненависть в голосе смешалась со страхом. — Что ты сделал со мной?

Кайрен посмотрел на мою руку, на белые прожилки, и сказал тихо, почти зло:

— Я ничего не делал. Но теперь мне придётся исправлять.

Он поднял голову, и ледяные глаза снова стали стальными.

— Ты идёшь со мной, — сказал он. — Ребёнок — тоже. И если ты попытаешься бежать, печать добьёт тебя быстрее, чем мои люди.

Аглая за границей инея выругалась.

— Милорд! — рявкнула она. — Ты её не тронь!

Кайрен даже не взглянул на неё.

— Я её трогать не собираюсь, — сказал он. — Я собираюсь её спасти. Хоть она и сопротивляется.

— Я не просила! — выдохнула я.

— Ты уже просишь, — холодно ответил он и слегка сжал мою руку.

Боль ударила резче, и я увидела, как белая линия на запястье потянулась ещё на полпальца вверх, к предплечью — как живой мороз.

Я зажала рот, чтобы не закричать снова.

И поняла: клиффхэнгер моей жизни уже написан на коже.