Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 20

Когда кони начали уставать, мы перешли на шаг, направляясь в сторону реки. Там, где Сура делала изгиб, стояло мое главное детище, скрытое высоким частоколом.

— Покажешь? — спросила Алёна, кивая на поднимающийся над частоколом пар. — Ты обещал.

— Обещал, — пожал я плечами, — значит покажу.

Мы спешились у ворот, передав лошадей подбежавшему воину. После чего я провел Алёну внутрь.

— Смотри, — я старался говорить громче, перекрывая шум. — Вода толкает лопасти там, на улице. Через вот этот вал сила передается сюда. Видишь ремни? Они крутят вон то колесо поменьше, а оно уже разгоняет воздух.

Алёна смотрела во все глаза.

— То есть… — она коснулась рукавом моего плеча, привлекая внимание. — Вода делает работу за людей? Поэтому не нужно стоять у мехов и качать их руками?

— Именно! По сути, чтобы раздуть такой жар, нужно было бы человек десять, но они быстро бы уставали. А река нет. Она течет день и ночь. Мы просто взяли ее силу и направили в нужное русло.

— Это… волшебство какое-то, — прошептала она. — Никогда ничего подобного не видела.

— Никакое это не волшебство. Просто приспособления для труда и только.

Мы провели в мастерской около часа. Я объяснял, показывал, отвечал на ее вопросы, которые порой были на удивление точными. Мне нравилось, что она не просто кивает, а пытается понять суть.

Когда мы возвращались домой, Алёна ехала с задумчивым видом. И я ждал, когда решит сказать, что её волнует.

— Дмитрий, — наконец-то произнесла она.

— Да?

— А это правда, что до меня в твоем доме жила кастильянка? Инес… вроде бы так её зовут.

Вопрос прозвучал спокойно, будто она спрашивала о погоде. Честно, я ожидал этого разговора, но не думал, что он начнется вот так, прямо в поле.

Я поравнялся с ней, заглядывая в глаза.

Врать смысла не было. Да и зачем начинать семейную жизнь со лжи?

— Да, жила, — ответил я. — Её и Нуву я спас из плена мурзы Барая во время того похода. Инес была пленницей, ей некуда было идти. — Я сделал паузу, подбирая слова, продолжил. — Но с того дня, как зашла речь о нашем браке, я к ней не прикасался.

Алёна кивнула, глядя на гриву Зарника.

— Я знаю.

— Откуда? — удивился я. Нет, я, конечно, понимал, что в деревне ничего не скроешь, но такая уверенность…

— Бабы болтают, — она пожала плечами и, взглянув на меня, лукаво улыбнулась. — А я умею слушать и слышать, что говорят, а что придумывают.

— Ну, я им… — скривился я, мысленно представляя, как устрою разнос дворне за длинные языки.

— Не сердись. Правда, не сердись. Я же не маленькая девочка, Дима. Понимала я, когда меня тебе обещали, что постель тебе кто-то да грел. Ты мужчина молодой, сильный… — она сделала паузу. — Или ты забыл, как Ярослав тебя представил в первую нашу встречу?

— Такое забудешь, — хмыкнул я, вспоминая шуточки ее братца.

— Ну и забудь, — легко отмахнулась она. — И… спасибо, что сказал правду и не стал юлить… для меня это важно.

Некоторое время мы ехали молча.

— Ты не сердишься? — все-таки спросил я, чувствуя себя немного неловко.

— Нууу, — она картинно задумалась, накручивая повод на палец. — Не сказать, что я совсем не сержусь. Все-таки неприятно думать, что кто-то был здесь… раньше. Но не так, чтобы сильно. Это ж было до меня. Что было, быльем поросло. Главное, что сейчас.

Мы уже выехали на дорогу, ведущую к усадьбе. И я уже думал, что разговор окончен, но оказалось, это была лишь прелюдия.

— А почему ты спросила? — поинтересовался я. — Проверить меня решила, совру или нет?

— И это тоже, — честно призналась Алёна. — Но на самом деле… Из Нижнего с последним обозом вести пришли. Варлааму письмо передали через купцов ганзейских. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Насколько я слышала, пишут, что в землях гишпанских смута большая была. Восстание высшей знати против короля ихнего, Энрике. Год назад это было. И в той резне брат Инес погиб. Он на стороне короля был, кажется… или против, не разберешь их там. Но суть одна: рода больше нет. Дом их сожгли, а земли забрали.

— Вот оно как… — протянул я.

Новость была, мягко говоря, плохая. Я знал, что Инес тешила себя надеждой вернуться домой, к брату. А теперь… теперь она была никто. Чужеземка в дикой стране, без роду, без племени, без денег и без защиты.

— Деваться ей некуда, — тихо продолжила Алёна. — Бабы говорят, она плачет целыми днями. Подумывает постричься в монахини. Говорит, раз в миру ей места нет, так хоть Богу послужит.

Я нахмурился. И на секунду представил Инес монахиней. С ее-то темпераментом⁈ Девка она была, мягко говоря, гордая и горячая. Запереть себя в келье в чужой вере… Это явно от отчаяния, а не от призвания.

Мы уже подъезжали к воротам, и я все еще не понимал, к чему клонит Алёна. Почему она мне это рассказывает? Обычная женщина радовалась бы: соперница (пусть и бывшая) уйдет в монастырь, с глаз долой, проблема решена.

— Ты поможешь ей? — вдруг спросила Алёна, глядя на меня в упор своими зелеными глазами.

Я аж поперхнулся воздухом.

— Эм… чем? — растерянно спросил я. — Устроить её в монастырь побогаче? Или денег дать на постриг?

Алёна покачала головой, словно объясняла что-то непонятливому ребенку.

— Не знаю. Ты же умный, — она усмехнулась, но глаза оставались серьезными. — Ты колеса водой крутить заставил, людей с того света вытаскиваешь. Вот и подумай. Не место ей в монастыре, пропадет она там. Жалко мне её, Дима. По-женски жалко. Одной, на чужбине, всех потерять…

Она пришпорила Зарника и, не дожидаясь ответа, поскакала к конюшне, оставив меня офигевать от нелогичности ситуации.

Я посмотрел ей вслед и покачал головой.

Вот сколько раз я слышал от мужиков с завода, с которыми работал в прошлой жизни, что все проблемы от женщин! А разгребать все это должен кто? Правильно, мужчина…

— «Ты же умный, вот и подумай», — пронеслись у меня в голове слова Алёны.

Легко сказать. И что мне теперь делать с благородной испанской сиротой, которую собственная жена просит пристроить в хорошую жизнь? Свахой поработать?

— Пиzдец какой-то! — выругался я. После чего вздохнул и, тронув бока Бурана, стал догонять супругу.

— «Ладно. Утро вечера мудренее. Но, черт возьми, какая же у меня все-таки необычная жена».

Утром после тренировки и занятий с учениками я направлялся к храму. Кстати, Варлаам, к моему удивлению, не получил повышение, хотя я почему-то был уверен, что вскоре он станет архимандритом. Но владыка Филарет этого не сделал, а я не стал лезть в это дело. Уверен, Варлаам не долго проходит в игуменах.

К храму я шёл не потому, что решил помолиться, а для того, чтобы разобраться, что делать с Инес. Просьба Алёны, честно признаться, сбила меня с толку. Нет, я, конечно, уже понял, что моя жена не из простых барышень, которые только и умеют, что в зеркало глядеться да сплетни собирать, но чтобы просить за бывшую любовницу мужа? Это был какой-то высший пилотаж женской логики или, наоборот, её полное отсутствие.

Варлаама я нашел в его келье. Он сидел за столом, заваленным какими-то свитками и берестяными грамотами, и при свете толстой восковой свечи что-то старательно выводил гусиным пером.

— Мир дому твоему, отче, — произнес я, переступая порог.

Варлаам поднял голову, прищурился, откладывая перо.

— С миром принимаем. Как и твоему дому я желаю мира, Дмитрий Григорьевич. — Он жестом пригласил меня сесть на лавку.

— Благодарю, — ответил я.

— С чем пожаловал? — тут же спросил Варлаам. — Или грехи замаливать пришел, или опять железяки свои обсуждать?

— Не угадал, — я сел, уперев локти в колени. — Разговор есть, так сказать, частный.

Варлаам внимательно посмотрел на меня, поглаживая седую бороду.

— О ком речь? — спросил он.

— Об Инес, — прямо сказал я. — Дошли до меня слухи нехорошие. Жена сказывала, письмо было из земель латинян. Правда ли, что в Испании смута и её родных под корень вырезали?

Варлаам тяжело вздохнул, перекрестился на образа в углу.

— Правда, сын мой. Горькая правда. Приходили купцы ганзейские, привезли весточку. Там сейчас кровь рекой льется, короли власть делят, а чубы у дворян трещат. Замок их сожжен, земли отобраны. Брат её, на которого она так уповала, голову сложил. Нет у неё больше дома, Дмитрий. Ни дома, ни родни.

Я помолчал, переваривая услышанное. Значит, Алёна не ошиблась. Инес теперь действительно одна на всем белом свете.

— А правда ли, — продолжил я, понизив голос, — что она в монахини постричься надумала?

Тут Варлаам удивленно вскинул брови.

— А вот этого я не ведал, — он задумчиво потер лоб. — Мне она о таком не сказывала. Хотя… — он помедлил. — Вижу я её каждый день. Ходит чернее тучи, молится истово, плачет часто. Душа у неё изранена, мечется. Может, и посещали её такие мысли от отчаяния.

Он вдруг резко подался вперед, и взгляд его стал строгим.

— А тебя, Дмитрий, это с какой стороны тревожит? — строго спросил игумен. — Девка намучилась, тяжкий был её путь. И если она придет ко мне и попросит убежища у Господа, я ей помогу, не сомневайся. — Варлаам сделал паузу. — Или ты имеешь другие на неё планы? Не блуд ли решил устроить, пока жена молодая не видит? Смотри мне, Дмитрий, грех это великий!

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Нет, отче. Не о блуде я думаю.

— А о чем же тогда? — не унимался Варлаам. — Зачем пришел, зачем выспрашиваешь? Оставил бы её в покое.

— Жена попросила, — просто ответил я.

Варлаам замер, словно поперхнувшись воздухом.

— Кто? — переспросил он, будто ослышался.

— Алёна, — повторил я. — Жена моя. Сама рассказала мне о беде Инес и просила помочь. Сказала: «Жалко мне её по-женски, пропадёт одна». Велела придумать, как устроить её судьбу, чтоб не в монастырь от безысходности шла, а жить могла нормально.

Игумен откинулся назад, к бревенчатой стене, и долго молчал.

— Вот оно как… — протянул он наконец. — Дивны дела Твои, Господи. Чиста сердцем жена твоя, Дмитрий. Редкой души человек. Другая бы плясала от радости, что соперница сгинула или в келью затворилась, а эта… Береги её. Такое милосердие нынче на вес золота, а то и дороже.

— Берегу, — кивнул я. — И наказ её исполнить хочу. Только вот ума не приложу, как. Денег дать? Так они кончатся. В услужение взять? Гордая она, не пойдет, да и не место ей холопкой быть. — Я потер подбородок. — Варлаам, а может… может, замуж её выдать? Девка она видная, красивая, кровь благородная, хоть и иноземная. Неужто никто не заглядывался?

Варлаам грустно усмехнулся.

— Как не заглядываться? Заглядывались. И не холопы какие, а дружинники твои, да и из местных, кто позажиточнее, интересовались. Спрашивали меня, можно ли сватов засылать.

— И что? — оживился я. Вот оно, решение! Выдать замуж за хорошего парня, дать приданое и проблема решена. — Почему не сложилось?

— Потому что она всем от ворот поворот дала, — отрезал Варлаам.

— Почему? — спросил я. — Гордость взыграла?

Варлаам посмотрел на меня с какой-то странной, почти отцовской жалостью.

— Эх, Дмитрий… Умный ты муж, железо плавишь, людьми управляешь, а в делах сердечных слеп. Спрашивал я её. Говорил: «Присмотрись, Инес, воины хорошие, надежные. Хозяйство у них крепкое». А она мне в ответ одно твердит: «Нет».

— Да почему нет-то? — начал я терять терпение.

— Потому, — Варлаам вздохнул, глядя мне прямо в глаза, — что сказала она мне так: «Нет никого лучше него».

Я осекся.

— Ясно, — задумчиво произнес я.

Получалось, что я сам того не желая, стал для неё эталоном, и теперь любой другой мужчина в её глазах проигрывал. Это, конечно, потешило мое мужское самолюбие где-то очень глубоко внутри, но проблему не решало.

— М-да… — я встал и прошелся по тесной келье. — И что с этим делать?

— Время лечит, — спокойным тоном произнёс Варлаам. — И молитва. Оставь пока всё, как есть, Дмитрий. Не дави на неё. Может, переболит, смирится. А там, глядишь, и Господь управит.

Я кивнул, так как другого выхода пока не виделось.

— Спасибо, отче, за правду, — я поклонился игумену. — Пойду я.

— Иди с Богом, — перекрестил меня Варлаам. — И жене своей передай моё почтение.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли об испанке, и решительно зашагал в сторону дома. Решив подумать, как дело ставить с пушками. Ведь чугун, мягко говоря, не самый подходящий металл для этого дела. Просто, он самый доступный из всех вариантов, что у меня были.

Вот я и прокручивал планы, как сделать пушки надёжнее.

— 'Обычное литьё? Залить металл в форму с глиняным стержнем? Хм… в принципе можно. Так наверняка делают на западе отливая пушки из бронзы. Но чугун был другим. При остывании он кристаллизуется неравномерно. Снаружи корка схватывается, а внутри металл ещё жидкий. Потом остывает нутро, сжимается и появляются пустоты — раковины. А ещё хуже, внутренние напряжения. Такая пушка может бахнуть при выстреле, разнеся в клочья не врага, а собственных пушкарей.

Я остановился у верстака, взял кусок заострённого угля и начал чертить на дощечке план.

Суть метода была проста и гениальна одновременно, как всё великое.

Обычно деталь остывает снаружи внутрь. Корка сжимается, а середина рыхлая. Но кто-то… не помню кто, предложил остужать отливку изнутри.

Немного подумав, я начертил круг — срез ствола.

— «Если лить в холодную форму, — бормотал я, чиркая углем, — наружный слой остывает первым. Он становится твердым. Потом остывает внутренний. Он уменьшается в объеме и начинает тянуть наружный слой на себя. Внутри металла возникает растяжение. Это плохо. Порох рванет и ствол лопнет, потому что его уже распирает изнутри скрытая сила. — Я стер рисунок рукавом, размазывая сажу, и начертил новый. — А если наоборот? Мы остужаем канал ствола. Внутренний слой затвердевает первым. Он становится твердым кольцом. Потом начинает остывать следующий слой, и следующий… Наружные слои, остывая последними, сжимаются и обжимают внутренние. Как обручи на бочке!»

Меня охватил восторг понимания. Это же автофреттаж! (Суть процесса: к внутренней поверхности детали прикладывается давление, превышающее рабочее.) Только не давлением, а температурой. Наружные слои будут давить на внутренние с чудовищной силой. Ствол будет предварительно напряжен на сжатие. Когда пороховые газы ударят изнутри, им сначала придется преодолеть это сжатие, и только потом они начнут растягивать металл. Такая пушка будет практически неубиваемой!

— «Наверное», — одёрнул я себя. Звучит-то на бумаге красиво, а в моём случае на доске, испачканной углем.

Но как, черт возьми, реализовать это здесь, в 1465 году⁈ Я сел на лавку, обхватив голову руками.

Итак, мы имеем задачу… обеспечить охлаждение внутреннего стержня проточной водой.

Риск: если вода попадет в расплавленный металл… Температура плавления чугуна — больше тысячи градусов. Вода мгновенно превратится в пар, расширившись в тысячу раз. Это будет не просто взрыв, это будет катастрофа. Разнесет литейную и поубивает всех, кто будет рядом.

— Очень… очень сложно, — прошептал я в тишину.

Но план уже начал складываться. Мозг, привыкший решать инженерные задачи, заработал на полные обороты, отсекая невозможное и выстраивая цепочку действий.

Мне нужен стержень. Пустотелый. Металлический? Медь расплавится. Железо может повести. Труба внутри трубы, чтобы вода заходила по одной, а выходила по другой? Нет, слишком сложно для местных умельцев.

Проточная система. U-образная трубка? Нет, сложно гнуть без заломов.

— «Думай, Дима, думай».

Конечно, можно было лить орудия с толстенными стенками, но я хотел сделать сразу нормальные орудия.

Походив взад-вперёд, я снова схватил уголь.

Итак, форма. Она должна быть вертикальной. Ствол льем казенной частью вниз, дулом вверх. Так шлаки всплывут в прибыльную часть, которую мы потом отрежем.

В центре формы — стержень. Он формирует канал ствола. Этот стержень должен быть охлаждаемым.

— Труба! — сказал я громко. — Мне нужна медная труба.

— «Доброслав, хотя нет, лучше я сам… смогу ли сделать длинную трубку из полосы? Блин, вряд ли, швы не выдержат. Значит, ковать? Или… смогу?»

Главная проблема заставить металл остывать строго изнутри наружу. Если стержень будет холодным, и форма снаружи тоже холодной, затвердевание пойдет с двух сторон. В середине стенки ствола встретятся два фронта кристаллизации. И там будет рыхлая зона, пограничная линия. Слабое место.

— Значит, снаружи греем, — решительно произнес я и жирно обвел контур формы волнистыми линиями, изображающими огонь. — Мы должны греть форму снаружи, чтобы она оставалась горячей дольше, чем нутро. Мы должны заставить тепло уходить только в центр, в воду.

Я представил эту адскую конструкцию. Литейная яма. В ней — форма для пушки. Внутри формы — труба с ледяной водой, бегущей непрерывным потоком. А снаружи… костер? Печь?

Надо строить кожух. Кирпичный кожух вокруг литейной формы, и разводить там огонь. Поддерживать жар всё время, пока льем, и потом, пока остывает. Часами. Возможно, сутки.

— 'Так, стержень всё-таки будет железный, кованый, толстостенный. — Я уже его представлял в голове. — Снаружи мы обмотаем его пеньковой веревкой угольной пылью! Толстым слоем. Это защитит трубу от прямого контакта с чугуном на первые секунды, пока вода не начнет забирать жар. Но что делать с водой? Хммм… а зачем городить там, где можно пойти лёгким путём? Поставим бочку на крыше литейной. От неё трубу вниз. Вода должна идти под напором, быстро, чтобы не успела закипеть внутри. Входить будет в одну трубку, до самого дна стержня, а выходить подниматься вверх по другой и сливаться прочь.

И пусть мне придется попотеть с высверливанием остатков арматуры, но я получу ствол с направленной кристаллизацией.

Потом я сел рисовать «сифон». Труба в трубе, где внешняя, глухая снизу — это корпус стержня. Внутренняя труба — туда будет поступать вода. При этом она не должна доходить на палец до стенок первой. Вода, по идее, будет бить вниз, омывая дно, после чего поднимется по зазору между трубами и выливается сверху.

Потом думал, как закрепить стержень строго по центру, чтобы стенки пушки были ровными. Как сделать отвод воды, чтобы пар не скапливался. Как обеспечить герметичность соединений наверху, над формой.

— А что, если стыки свинцом зальем… а сверху глиняный замок сделаем. Если пар пойдет — пусть лучше вверх свистит, чем в металл.

— «Блин, и нахер я этим решил заняться? — я тяжело вздохнул. — Ну почему я не попал в мир магии? Произнёс заклинание, трах-тибидох-тибидох или Авада Кедавра… и все накормлены, а враг повержен…»