Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 11

— Твоя это дочь, — раздался спокойный голос рядом.

От неожиданности я вздрогнул и резко обернулся. Рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висел нож, но, когда из тени частокола появилась фигура Глеба, сына Ратибора, отпустил рукоять.

— Подслушивал? — с раздражением спросил я.

— Стоял за стеной у ворот, — ответил он. Но в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Только какая-то странная, взрослая серьёзность, которой я раньше за ним не замечал. — Слышал всё. От первого до последнего слова.

Он помолчал, снова бросив взгляд на дорогу, а потом перевел глаза на меня.

— Твоя это кровь, Дмитрий. Тут и гадать нечего. Ей хоть и всего несколько месяцев от роду, но я сам видел. Да и матушка моя уверена.

— Видели? — переспросил я.

— Чернявая она, — кивнул Глеб, — как вороново крыло. И глаза твои. Да и вообще… похожа она очень. Ванька-то русый, да и Марьяна светлая. А девка… вылитый ты. — И с усмешкой добавил: — Только маленький.

Я прислонился спиной к бревнам частокола и закрыл глаза.

— Почему мне не сообщили? — спросил я, открывая глаза и глядя на Глеба. — Почему я узнаю об этом только сейчас, случайно, на заднем дворе?

Глеб вздохнул и почесал переносицу.

— Я хотел, — признался он. — Как только понял, сразу хотел тебе весточку послать или сказать при встрече. Но отец запретил.

— Ратибор? — удивился я. — Почему?

— Потому что он мудрее нас с тобой, — ответил Глеб, и в его тоне прозвучало уважение к отцу. — Он сказал мне: «Не лезь, Глеб, в это дело. Никому от правды сейчас легче не станет».

Он подошёл ближе, понизив голос, словно нас могли услышать даже здесь, за воротами.

— Сам подумай, Дмитрий. Как церковь к этому отнесётся? Варлаам, хоть и свой человек, но игумен. А другие попы? Тебе-то, может, и ничего не будет, откупишься или покаешься. А Марьяне? Ты о ней подумал? Её же со свету сживут. Блудница, мужняя жена… Камни в спину полетят. А ребёнку каково расти будет с клеймом ублюдка? — Крыть было нечем. — Да и тебе самому, — продолжил Глеб, глядя на меня с прищуром, — сладко не будет. Ты только-только в дворяне выбился, Строгановым стал. Ещё не успел в новом звании укрепиться, как уже по чужим жёнам пошёл? Как думаешь, хорошо будет, если по всей Москве такие слухи поползут? Что новый дворянин, любимец Шуйского, чужих жён в кровати валяет?

Я слушал его доводы, и по идее он всё верно говорил.

Ненадолго я задержал на нём взгляд, на языке так и вертелась едкая фраза. Хотелось спросить: «А тебе, Глеб, каково? Тебе, валяющему в кровати саму Великую княгиню, жену Великого князя, не страшно? Твоя репутация не трещит?»

Слова уже готовы были сорваться с губ. Это был бы отличный удар, мгновенно сбивающий с него эту маску праведности. Я мог бы сказать, что видел их. Что знаю его тайну, которая куда страшнее моей маленькой интрижки с женой кожевника. Но я сцепил зубы… Так было поступать нельзя.

Мы в одной лодке. Мы были друзьями и, я надеюсь, что ими и остались. Но если я сейчас раскрою карты, если ткну его носом в его же грех, доверие рухнет.

— «Пусть думает, что его тайна в безопасности», — решил я.

Я глубоко вздохнул.

— Я понял, — произнёс я, кивнув. — Отец твой прав. Как всегда прав. Ради Марьяны, ради девочки… лучше молчать.

— Вот и славно, — сказал Глеб.

— Но одно я тебе скажу, Глеб, — я выпрямился, отлепляясь от стены. — Если ей… если им что-то понадобится. Еда, деньги, защита, лекарь… Сообщи мне. Сразу. Моя дочь не должна ни в чём нуждаться. Я не могу дать ей своё имя, но всё остальное я дать обязан.

Глеб по-дружески улыбнулся.

— Мог бы и не просить, — ответил он. — Она служит моей матери. Матушка в ней души не чает, помогает чем может. И с Анфисой Марьяна очень часто бывает у нас дома. Девчонка растёт на наших глазах, сытая, одетая, в тепле. Мы своих не бросаем, Дмитрий.

Мне стало тепло от этих слов. Несмотря на то, что сам Глеб ходил по лезвию ножа, наставляя рога самому Ивану III, в вопросах дружбы и чести он оставался сыном своего отца. Надёжным…

— Спасибо, Глеб, — я протянул ему руку. — Правда… спасибо тебе. И Ратибору передай мой поклон. За то, что присмотрели.

И он крепко пожал мою ладонь.

Сборы в обратный путь заняли три дня. Времени мы не теряли. Пока я раздавал Анне Тимофеевне последние инструкции по уходу за Шуйским (а список там был внушительный: от диеты до режима проветривания), мои люди готовили лошадей и припасы.

И наконец-то на рассвете четвертого дня мы выехали. Отряд наш поредел. В столицу, чтобы привезти Великому князю его долю с казанской добычи, отправлялось пятнадцать дружинников, а возвращалось девять. Шестеро остались лежать в сырой земле после той проклятой засады.

Сама дорога домой выдалась на удивление спокойной. Ни разбойников, ни лихих людей, ни даже подозрительных купцов. Словно лес решил дать нам передышку перед тем, что ждало впереди.

В один из вечеров, когда мы разбили лагерь у небольшого ручья, я подсел к костру, где сидел Григорий. Отец задумчиво жевал травинку, глядя на пляшущие языки пламени. Левая рука его уже была без перевязи, но берег он её по привычке.

— Отец, — позвал я.

Он повернул ко мне голову, и в отблесках костра его шрам показался глубже и темнее.

— Чего не спишь, Дмитрий? — спросил он.

— Разговор есть. Не для чужих ушей.

Григорий чуть прищурился, отбросил травинку и кивнул, показывая, что слушает. Сказать было нужно. Жизнь штука непредсказуемая, особенно моя. Сегодня я дворянин, а завтра стрела в горло или яд в кубке. Кто-то должен знать правду.

— Помнишь Марьяну? — начал я издалека. — Дочь Добрыни-охотника, жену Ваньки Кожемякина.

Отец нахмурился.

— Помню. Девка справная. А что с ней? Беда какая?

— Нет, не беда… — я поворошил веткой угли. — Видел я её в Москве. На подворье у Шуйских. Она там при кухне помогает, да у Любавы в услужении.

— И что?

— Дочь у неё родилась, батя. Анфисой назвали.

Григорий хмыкнул.

— Ну, дело молодое. Ванька-то, поди, рад?

— Рад, — кивнул я. — Души в ней не чает. Только вот… — я поднял взгляд на отца и сказал прямо: — Не Ванькина это дочь. Моя.

Григорий замер… даже дышать, кажется, перестал. Он медленно повернул голову, но в глазах его читалось не осуждение, а скорее тяжёлое понимание.

— Уверен? — коротко спросил он.

— Уверен. И Глеб, сын Ратибора, подтвердил. Говорит, вылитая я, только маленькая. Чернявая, глаза мои. Да и сроки сходятся…

Отец помолчал, поглаживая бороду здоровой рукой.

— Дела… — наконец выдохнул он. — Дедом, значит, меня сделал.

— Выходит, так.

— А сама Марьяна что?

— Просила не лезть. Говорит, у них с Ванькой всё наладилось, живут мирно, он не пьёт, ребёнка любит как своего. Если я сейчас объявлюсь с правами… разрушу всё.

— Правильно говорит, — сказал Григорий, и тут же добавил. — Не дура баба.

— Я знаю, батя. Я ей слово дал, что не полезу. Но тебе сказал на всякий случай. Мало ли что со мной случится… Времена нынче лихие. Ты единственный, кто правду знает, кроме семьи Ратибора. Если вдруг нужда какая у них будет, или обидит кто… Присмотри.

Григорий протянул руку и крепко сжал моё плечо.

— Не переживай, Дмитрий. Своя кровь не водица. Если что в обиду не дам. И тайну эту сохраню. Ты меня знаешь… могила.

На душе даже как-то легче стало. И больше мы эту тему не поднимали.

Через неделю мы увидели знакомые частоколы Курмыша. Ворота распахнулись, и нас встречали как героев, хоть и без лишней помпы. Поприветствовав встречающих, я первым делом направился в свой терем.

Встретили меня жёны моих верных соратников — Марфа, жена Ратмира, и Настасья, жена Доброслава. Они хлопотали по хозяйству, поддерживая порядок в моем холостяцком жилище. А вместе с ними вышла Нува.

Я невольно засмотрелся. За то время, что меня не было, она словно расцвела. Курмышский воздух или спокойная жизнь пошли ей на пользу. Стройная, гибкая, как ива, с кожей цвета тёмной бронзы. И лицом она была хороша, правильные черты, большие глаза. Многие в поселении шарахались от неё, как от чёрта, крестились при встрече, а я видел в ней просто красивую женщину.

— Здра-ств-ситвйте госп-адин, — произнесла она, старательно выговаривая каждый звук, но всё равно безбожно коверкая слова. Видно было, что учит язык, старается.

Я кивнул ей, сдерживая улыбку.

— Здравствуй, Нува. Молодец, лучше говоришь.

Она опустила глаза и тут же принялась накрывать на стол. Пока я умывался с дороги и переодевался в домашнее, на столе уже дымилась каша, стоял кувшин с квасом и нарезанный хлеб.

Что же до Инес, то её и след простыл. Видимо, перебралась к Варлааму, как мы и договаривались. И это, безусловно, радовало, одной проблемой меньше.

Я ел с аппетитом, отвыкнув от простой домашней еды за время боярских пиров и походных сухарей. Нува, дождавшись пока я закончу, так же бесшумно убрала посуду и ушла её мыть.

Не успел я толком перевести дух, как дверь отворилась. На пороге стояли Семён и Богдан.

— С приездом, Дмитрий Григорьевич, — буркнул Семён, опираясь на посох. Нога его заживала, но хромота ещё оставалась.

— И вам не хворать, — ответил я, вытирая руки рушником. — Проходите, садитесь. Рассказывайте, как тут без меня. Справились с задачей?

Они переглянулись, и Богдан, сняв шапку, с досадой шваркнул её об лавку.

— Не справились, Дмитрий Григорьевич. Виноваты.

Я напрягся.

— Что случилось? Говорите толком.

Семён тяжело вздохнул и начал рассказывать:

— Сделали всё, как ты велел. Пустили слух через стражу, что Тишка раскололся и согласился показать место в лесу, где они с подельником серебро прикопали. Разыграли всё, как по нотам. Соглядатаи Лыкова клюнули, мы видели, как они уши грели.

— И? — поторопил я.

— Повезли мы Тишку в лес, — продолжил Богдан. — Охрану взяли, всё как положено. Место выбрали укромное, чтобы, значит, на живца ловить. Думали, Лыков своих людей пришлёт серебро отбивать или Тишку спасать. Засаду устроили. — Он помолчал, желваки на скулах заходили ходуном. — И они пришли. Только не отбивать.

— Убили его, — перебив Богдана, продолжил Семён. — Стрела прилетела из чащи. Да не простая, а срезень, чтобы наверняка. Прямо в горло Тишке. Мы даже дернуться не успели.

— А стрелок? — не скрывая своего недовольства спросил я.

— Ушёл, гад, — сплюнул Богдан.

— Не понимаю, — сказал я, отставляя пустую кружку с квасом и глядя на своих десятников в упор. — А вы куда глядели? У вас же засада была. Вы ж должны были лес прочесать, каждый куст проверить, прежде чем Тишку туда тащить.

Семён и Богдан переглянулись и опустили головы.

— Вы долго молчать будете? — не выдержал я.

— Вина на нас, Дмитрий Григорьевич, — сказал Семен. — Не доглядели. Не ждали мы такого, каюсь. Но честно скажу… стрелял кто-то… мастер своего дела. Не чета нам, сиволапым.

Я нахмурился. Семён был лучшим лучником, которого я знал. И услышать от него похвалу врагу… это было что-то новенькое.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Что значит «мастер»?

— Бил он с трехсот саженей, — ответил Семён.

Я моргнул, переваривая цифру.

— «Трехсот саженей. Это же… почти километр? Нет, сажень меньше, около двух метров с хвостиком. Это метров шестьсот? Да ну, бред… Это ж очень серьезная дистанция…»

— Ты ничего не путаешь? — усомнился я. — Может, ближе он был?

— Я следы потом смотрел, Дмитрий Григорьевич, — покачал головой Семён. — Место лежки нашел. Оттуда до Тишки — аккурат триста саженей будет. Навесом бил! Да еще и против встречного ветра.

Он замолчал, словно сам до сих пор не верил в то, что говорит.

— Честно, — добавил он совсем тихо, — я бы вряд ли так смог. Ветер поправку дикую дает, стрелу сносит, а он… с первого раза. Прямо в кадык. Тишка даже пискнуть не успел.

Я откинулся на спинку лавки, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Если Семён так говорит, значит, так оно и было. А это значило, что против нас играет не просто наемник, а какой-то снайпер средневековья. Элита. И этот человек сейчас где-то рядом, с луком, который бьет на запредельные дистанции.

— И что дальше? — спросил я, постукивая пальцами по столу. — Вы его упустили?

— Следы, — вступил в разговор Богдан, — вывели они нас на противоположный край леса. Там он коня держал, привязанного в овраге. Сел в седло, и поминай как звали.

— Куда ушел?

— Следы на тракт вывели, — Богдан махнул рукой в сторону двери. — На тот, что в Нижний Новгород ведет. Мы, понятное дело, сразу туда рванули. Думали, может, нагоним или хоть на воротах узнаем чего.

— И? — поторопил я.

— Пусто, — сплюнул Богдан. — Стражников на воротах трясли, спрашивали не видели ли кого подозрительного, одинокого всадника с луком. Да только там поток такой, телеги, купцы, крестьяне… Никто ничего толкового не сказал.

Я кивнул, про себя подумав, что как-то всё слишком гладко у этого стрелка выходит. Пришел, сделал невероятный выстрел, ушел чисто, следы запутал. Работа профессионала.

— А что с лжекупцами? — вдруг вспомнил я. — Теми шпионами Лыкова, для которых вы этот спектакль разыгрывали? Они-то клюнули?

Богдан криво усмехнулся.

— Клюнули, Дмитрий Григорьевич. Да так, что подавились.

— В каком смысле?

— Убили их, — просто ответил Богдан. — Нашли мы их мертвыми в том же лесу, верстах в двух от места, где Тишку кончили. Лежали рядком, мордами в мох.

— Как убили? — напрягся я.

— Удары точно в сердце. Стрелы те же, что и в Тишке торчала. Оперение у них приметное… черное из вороньего крыла.

— И кто их? — хотя ответ я уже знал.

— Мы думаем, тот же стрелок, что убил Тишку, — подтвердил мои догадки Семён. — Там следы трех лошадей были. Одна — стрелка, две других — этих купцов. Видать, встретились они. Может, отчет ему давали, может, плату требовали, а может, он просто свидетелей убирал.

— А лошади их где? — спросил я. — Купцов этих?

— Там же, — мрачно ответил Богдан. — Прирезал он их. Прямо там, на поляне. Горло перехватил, чтоб не ржали и за ним не увязались.

Я потер переносицу, собирая картину воедино.

Какой-то профи, нанятый Лыковым (или кем-то, кто стоит за Лыковым), не просто устранил Тишку, который мог болтать лишнее, и зачистил всю цепочку. Убил исполнителей, убил их транспорт, чтобы по клеймам или сбруе нельзя было отследить. Избавляется не только от свидетелей, но и от вещей, которые могли бы на него указать.

Это уже не уровень местечкового боярского беспредела. Это уровень государственной тайной стражи….

— «Интересно, а такая уже есть?» — подумал я.

— Ясно, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Ситуация паршивая, но понятная. Лыков обрубает концы. — Я прошелся по горнице, разминая ноги. — Завтра будем решать, что делать с Лыковым. Тянуть больше нельзя. Если у него такие люди на службе есть, он нам еще немало крови попортит.

Я остановился и оглядел своих соратников.

— Кстати, а где Глав? — спросил я. — Я его во дворе не видел.

— Он отправился в земли Лыкова, — ответил Богдан, — чтобы узнать, где, как и с кем живет Лыков. Посмотреть подходы, охрану, в общем, всё, что нам понадобится, если мы решим… — провёл Богдан пальцем по шее.

— Ясно, — кивнул я, уже сам рассматривая вариант банального устранения Лыкова. — Ладно, — махнул я рукой, — утро вечера мудренее. Идите, отдыхайте. Завтра тяжелый день будет.

На следующее утро, едва солнце позолотило верхушки частокола, я уже был на ногах. Слишком много всего произошло, слишком много мыслей роилось в голове — от таинственного снайпера до моей внезапно обретенной дочери. Мне нужно было отвлечься.

Вначале я хотел направиться к водяному колесу, но, немного подумав, решил проверить как ведётся строительство храма.

Церковная строительная артель, которую я временно «одалживал» для постройки колеса, вернулась к своим прямым обязанностям. Стены будущего каменного храма уже поднялись на несколько человеческих ростов. Леса опутывали кладку, стучали молотки, скрипели блоки, поднимая бадьи с раствором.

Среди этой суеты я заметил знакомую фигуру в черной рясе. Отец Варлаам, теперь уже игумен, стоял, задрав голову, и что-то указывал старшему каменщику.

Я подошел ближе.

— Бог в помощь, отче! — окликнул я его.

Варлаам обернулся. Лицо его озарилось сдержанной улыбкой.

— И тебе здравствовать, Дмитрий Григорьевич, — ответил он, осеняя меня крестным знамением. — С прибытием. Наслышан, наслышан о твоих московских свершениях. Самого Шуйского с того света вытащил, когда другие на него рукой махнули.

— Вытащил, — кивнул я. — Не без Божьей помощи, конечно.

— Это верно, — степенно подтвердил игумен. — Без воли Господней и волос с головы не упадет, не то что кишки в пузо не вернутся.

Мы отошли чуть в сторону, чтобы не мешать рабочим. Я вкратце, опуская самые кровавые подробности, рассказал ему о поездке. О засаде, о срочной операции, о том, как Шуйский шел на поправку. Варлаам слушал внимательно, лишь изредка качая головой. В принципе, я мог ничего ему не говорить. Но тайны в моих словах не было. Наоборот, я надеялся у Варлаама узнать что-то ещё. То, что ему могло стать известно по церковной линии. Но, увы, если он что-то и знал, то со мной не поделился.

Несколько минут мы молчали. Я смотрел на растущие стены храма, Варлаам — на меня. И взгляд этот мне не нравился. Было в нем что-то осуждающее…

— Как там… хозяйство твое церковное? — спросил я, чтобы нарушить паузу. — Как постояльцы новые?

Варлаам прищурился.

— Ты про кастилиянку что ли? Про Инес?

— Про нее, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Как она? Освоилась?

— Освоилась, — кивнул игумен. — Девка смирная и работящая. По дому помогает, в трапезной, стирает, полы моет. Но сразу видно, что этим не привыкла заниматься. — Он немного помолчал, а потом добавил. — Я тут, Дмитрий, через своих братьев во Христе, весточку попытался передать. В земли латинские. Может, и дойдет до ее родни в Арагоне.

Я удивленно вскинул брови.

— Ты? Помог католичке?

— Душа она у всех христианская, — спокойным тоном сказал Варлаам. — Хоть и заблудшая. Да и жалко девку. Чужая она здесь, одинокая.

— Спасибо, отче, — искренне сказал я. — Это… благородно. Я хоть и обещал ей помочь, но у церкви связи подлиннее моих будут.

Варлаам хмыкнул, но взгляд его не потеплел, а наоборот, стал еще тяжелее.

— Не благодари, — отрезал он. — Не ради тебя старался. Ради души живой.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Грех это, Дмитрий. Блуд.

Я напрягся.

— О чем ты, отче?

— О том самом, — Варлаам ткнул пальцем в сторону моего терема, виднеющегося за деревьями. — Сначала пригрел девку, в постель затащил, попользовал всласть, а потом, как надоела или как жениться надумал на княжне, так из дома прогнал. Как собаку шелудивую. Тьфу… — сплюнул он.

Хоть было и неприятно это слышать, но Варлаам был прав.

— Погоди, отче, — попытался оправдаться я. — Ты не путай. Я ее не гнал. Она сама ушла. Сама! Более того, она сама ко мне пришла. Я, наоборот, старался держать дистанцию. Ты же знаешь, я ее не неволил.

Варлаам смотрел на меня с нескрываемым ехидством.

— И что, додержался? — спросил он язвительно. — Дистанцию-то? Или все же плоть взыграла? — Крыть было нечем. И я опустил голову. — Грех это, Дмитрий, — повторил Варлаам уже спокойнее. — И неправильно с твоей стороны. Мужчина за тех, с кем ложе делит, ответ держать должен. А ты… эх.

Он махнул рукой.

— Я ее приютил, потому что по-христиански это. Но знай: я очень надеюсь, что тебе хватит благоразумия не совершать таких поступков впредь. И не надейся, что я снова буду твои грехи прикрывать. Больше я в свой дом женщину католической веры, тобой брошенную, не приведу. У меня обитель Божья, а не приют для твоих бывших наложниц.

Я стоял и слушал его отповедь. Он был прав, черт возьми. По-своему, по-церковному, но прав. Он выручил меня, решил проблему, которая могла стать костью в горле перед свадьбой, и даже не потребовал ничего взамен, кроме совести.

— Спасибо, Варлаам, — произнес я. — Ты меня выручил, даже когда я не просил, и только сейчас я понял, насколько сильно.