Рассвет русского царства 3

Глава 17

Обратный путь превратился в испытание…

Наш караван растянулся по лесной дороге почти на версту. Телеги, доверху груженные добром, проседали на осях, цепляя днищем корни. Пленные, хоть и связанные, требовали постоянного пригляда. Скотина норовила разбрестись в кусты.

Я ехал в голове колонны, вертя головой на триста шестьдесят градусов.

Но, видно, кто-то наверху действительно присматривал за нами. Или же мой расчёт на то, что все боеспособные силы ушли на юг, оказался верным. И так продолжалось четыре дня, пока мы не остановились в дневном переходе от Курмыша.

— Стой! — поднимая руку скомандовал я.

Богдан, ехавший рядом, удивлённо посмотрел на солнце, которое ещё было высоко.

— Рано же, Дмитрий Григорьевич. Ещё версты три-четыре пройти успеем до темноты.

— Не в том дело, — ответил я, спешиваясь. — Посмотри на нас, Богдан. На кого мы похожи?

Десятник оглядел дружину: пыльные, потные, в грязных кафтанах с уставшими лицами.

— На воинов после похода, — пожал он плечами.

— Нет, — отрезал я. — Мы похожи на банду оборванцев, которые ограбили курятник. А мне нужно, чтобы в Курмыш входили победители. Чтобы нас встречали как героев.

Я повернулся к дружине.

— Слушать мою команду! Всем мыться! Кольчуги — песком начистить, чтобы блестели, как… кхм, как отражение в горном ручье! Коней вычистить, гривы расчесать! Кровь смыть! Одежду в порядок привести! Завтра мы входим домой, и я хочу, чтобы каждая девка в Курмыше, глядя на вас, забыла, как дышать!

Воины загомонили, но без злобы. Идея предстать перед родными во всей красе пришлась им по душе. В итоге началась суета.

Я сам подошёл к ручью, зачерпнул ледяной воды и плеснул в лицо, смывая дорожную пыль и усталость. Завтрашний день был важен. Мне хотелось продемонстрировать силу и успех. Люди должны видеть не просто добычу, а мощь новой власти. Моей власти.

Я посмотрел на своих холопов, которые, прежде чем заняться своим обмундированием, поставили мне палатку, приготовили ужин и вычистили мою амуницию.

— «Было бы нелегко без них!» — подумал я.

Утро следующего дня выдалось ясным. Мы выстроились в походный порядок, но теперь это было совсем другое зрелище. Солнце играло на начищенных шлемах, кони шли ровно, а дружинники расправили плечи.

— Вот так! — проскакал я мимо своих воинов. — Это уже совсем другое зрелище.

Когда показались стены Курмыша, у меня потеплело на душе. Дом. Моя крепость. Моя вотчина…

Ворота были распахнуты настежь и нас уже ждали.

Я ехал первым, на Буране. Рядом — Григорий. Следом — знаменосцы с моим личным стягом и трофейными бунчуками.

У ворот нас встречала толпа. Мужики, женщины, старики, дети — казалось, весь Курмыш высыпал на улицу. Но впереди всех, как чёрный столб, возвышался дьякон Варлаам.

И он был не один. Рядом с ним стоял незнакомый мне священнослужитель. Такой же высокий и болезненно худой, как сам Варлаам.

— «Их там что, по внешности выбирают?» — подумал я. Также от меня не укрылось, что у незнакомца на груди, поверх богатой чёрной рясы, поблёскивал массивный наперсный крест. Не простой поп, сразу видно. Кто-то из иерархов, возможно, архимандрит или доверенное лицо епископа.

Я осадил коня, не доезжая пары шагов до встречающих, и легко спешился.

— С возвращением, Дмитрий Григорьевич! — голос Варлаама был торжественным, но глаза его жадно шарили по нашему обозу, оценивая размеры добычи. — Благословен господь, вернувший вас целыми!

Я подошёл, склонил голову, принимая благословение.

— Спаси Христос, отче, — ответил я громко, чтобы слышали все. — С Божьей помощью мы прошли сквозь огонь и воду.

Незнакомый священник выступил вперёд, внимательно оглядывая меня цепким, пронзительным взглядом.

— А это, стало быть, и есть тот самый отрок, о коем столько толков в епархии? — голос у него был поставленный. — Дмитрий из рода Строгановых?

— Аз есмь, — кивнул я, стараясь выглядеть смиренно, но с достоинством. — А с кем имею честь говорить?

— Владыка Филарет, — представил его Варлаам, и в его голосе проскользнули нотки подобострастия. — Епископа прислали из Нижнего Новгорода, дабы засвидетельствовать труды наши по возведению храма и… поглядеть на воинство твоё.

— Рад приветствовать вас на земле Курмышской, владыка Филарет, — я поклонился чуть ниже. — Вы прибыли вовремя. Господь не оставил нас. Мы вернулись с победой и с большими дарами, часть коих, как и было обещано, пойдёт на славу Божию.

Глаза Филарета блеснули при упоминании даров. Церковь своё не упустит, это я знал твёрдо.

Я развернулся к народу. Люди затихли, ловя каждое движение. Я вскочил обратно в седло, чтобы меня было видно всем, и поднял руку.

— Люди Курмыша! — мой голос, усиленный эхом от крепостных стен, разнёсся над площадью. — Слушайте меня!

Я выждал театральную паузу.

— Мы вернулись с победой! Мы прошли по землям тех, кто веками пил нашу кровь! Мы разбили врага, захватили острог и взяли штурмом крепость мурзы!

Толпа ахнула. Взятие крепости — это уже звучало весомо.

— Мы освободили наших братьев и сестёр из плена! — я указал рукой на телеги, где сидели освобождённые русские. — Они вернулись домой! Прошу помочь им кто чем сможет. На их долю выпало много несчастий, но теперь они окончились.

По толпе пронёсся радостный гул.

— Но самое главное! — я перекрыл шум голосом. — Господь хранил нас! Мы вернулись с богатой добычей, наказали врага и… не потеряли ни одного воина! Ни одного! Все ваши мужья, отцы и братья вернулись живыми!

Вот тут плотину прорвало.

— Ура!

— Слава Богу!

— Слава Дмитрию Григорьевичу!

Шапки полетели в воздух. Женщины плакали, крестились. Мужики орали до хрипоты. Это был триумф. Вернуться с войны с золотом — это удача. Вернуться без потерь — это уже сравнимо с чудом. И в глазах этих людей я сейчас был кем-то вроде Георгия Победоносца, только живого и с возом серебра.

Я дал им прокричаться, наслаждаясь моментом.

— Сегодня все отдыхаем! — объявил я, когда шум немного стих. — Воинам — баня и чарка! Завтра устраиваем праздник! Большой пир! Будем праздновать наш успех!

Народ ответил новым взрывом ликования.

Ко мне протиснулся Григорий. Отец выглядел уставшим, но довольным и служака в нём не спал никогда.

— И где ты так говорить научился? — буркнул он, поправляя подпругу у коня. — С «мясом» что делать? Куда людей и пленников девать?

Я посмотрел на хвост колонны, где угрюмо жались связанные татары.

— В амбары, — скомандовал я, понизив голос. — В те, где крестьяне после Юрьева дня ютились. Охрану поставь не менее десяти дружинников из тех, что в Курмыше оставались. И скажи им: если хоть одна татарская морда сбежит, я лично шкуру спущу.

— Понял, — произнёс Григорий. — А что с добычей? Воины-то уже косятся на возы.

— Руки укоротим, если потянутся раньше времени, — жёстко ответил я. — Всё сгрузить в мой двор, под охрану.

— А когда делить будем? — спросил отец. — Парни ждут. Им обещанное нужно.

— Завтра, — подумав сказал я. — Отдохнём ночь, а завтра к обеду пусть воины приходят к моему терему в старую крепость. Там начнём делить всё по справедливости. А сегодня пусть с семьями побудут, в бане помоются, дух переведут. На пьяную голову делёж устраивать только ссоры плодить.

Григорий ухмыльнулся в усы.

— Мудро. Ладно, пошёл я караулы расставлять.

Суматоха у ворот улеглась не сразу. Народ галдел, обсуждая добычу, бабы охали, разглядывая телеги, груженные с верхом, а мальчишки шныряли между колес, норовя потрогать трофейные сабли или хотя бы погладить бока чужих коней.

Я же чувствовал, как накатывает усталость, которая всегда приходит после финиша. Когда ты бежишь марафон боли нет, есть только цель. Но стоит пересечь черту, как мышцы вспоминают каждый пройденный километр.

— Ратмир! — окликнул я своего верного помощника, когда мы въехали во двор моего терема. — Распорядись насчет разгрузки.

Холоп тут же возник рядом, готовый ловить каждое слово.

— Все снимать, Дмитрий?

— Нет, — я покачал головой, спешиваясь и бросая поводья подбежавшему конюху. — Большую часть телег не трогать. Драгметаллы — серебро, золото, украшения, это в мою кладовую под замок. Ткани, шёлк, парчу — туда же, от сырости подальше. Продукты, что могут испортиться, — в ледник или сухой подклет. Остальное пусть стоит под охраной до завтра.

— Понял, — кивнул Ратмир. — А делить когда? Парни уже шепчутся.

— Завтра, — повторил я ему те же слова, что недавно сказал Григорию. — Завтра, как и обещал, на площади перед старой крепостью. И передай всем: делёж будет честным, но по моим правилам.

Я прошелся по двору, разминая затекшую спину. В голове уже складывалась схема распределения. Я не собирался быть жадным, но и в альтруизм играть не мог, мне нужны были ресурсы для развития.

— Ратмир, — снова позвал я, когда он уже собирался бежать выполнять поручения. — Еще одно. Предупреди парней, чтобы губу не раскатывали на казенное имущество. Тюфяки, порох, запасные болты, сабли для арсенала, это всё пойдет в общую казну крепости. В мою долю это не входит, но и в дележ не пойдет. Это — безопасность Курмыша. Лошадей тоже завтра распределим: боевых оставим, кляч раздадим или продадим крестьянам.

— Справедливо, — согласился Ратмир. — Парни поймут. Они ж не дураки, понимают: чем отбиваться будем, если татары нагрянут.

Он замялся, переминаясь с ноги на ногу. Я знал этот взгляд. Что-то еще гложет, какой-то неудобный вопрос.

— Ну, говори, чего мнешься, как девка на выданье?

— Да тут такое дело, Дмитрий… — он понизил голос и кивнул в сторону крытой повозки, где сидели женщины из гарема Барая. — А с девками этими что делать будем? С теми, что… ну, для утех которые.

Я посмотрел на повозку.

— А что с ними не так? — спросил я, хотя уже догадывался к чему он клонит.

— Воислав и Глав… они ж поглядывают. Да и не только они. Девки-то русские, что там были, диво как хороши, хоть и натерпелись… Парни бы и жениться не прочь, семьи завести.

— Ну, так пусть женятся, — пожал я плечами. — Я препятствовать не стану. Дело молодое.

— Так холопы же они, Дмитрий Григорьевич… — с горечью в голосе произнес Ратмир. — Воислав и Глав. Ты ж знаешь закон. Женится холоп, жена, а потом и дети холопами станут. А мы ведь все свободными родились и… — он сделал паузу. — В общем, не хотят они своим кровиночкам ярмо на шею с рождения вешать? Вот и маются.

А ведь действительно…. Я так привык воспринимать Ратмира, Глава и Воислава как своих соратников, как боевых товарищей, что забыл об этой проклятой сословной стене. Для меня они были людьми, которые прикрывали мне спину, которые шли за мной в огонь и воду. А для мира XV века они были вещами.

— Слушай, Ратмир, — медленно произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Ты прав. Этот вопрос надо было решить уже давно. Я как-то… замотался.

— Да я понимаю, — вздохнул он. — Не до того было. Война, стройка…

— Нет, не понимаешь, — перебил я его. — Сегодня вечером зови Глава и Воислава ко мне в баню. И сам приходи.

Ратмир удивленно вскинул брови.

— В баню? С тобой? Эм… зачем это, господин? Не по чину же…

Я усмехнулся, хлопнув его по плечу.

— Последний вечер холопства провожать будем, друг мой. Вот как попаримся, как веничком березовым вас отхожу, всю дурь и грязь дорожную выбью — так и выйдете оттуда свободными людьми.

Ратмир застыл, а его лицо вытянулось, и даже рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, словно я только что на его глазах превратил воду в вино или взлетел в небо без крыльев. В его глазах читалась смесь неверия, надежды и какого-то щенячьего восторга.

— Дмитрий… — голос его дрогнул. — Ты… ты серьезно?

— Серьезнее некуда, — улыбнулся я. — Ладно тебе, Ратмир. Думаешь, я не знаю, что вы хотите свободными быть? Или думаешь, я забыл наш разговор в степи, когда мы за Лёвой отправлялись? Ты тогда жизнью рисковал не меньше моего. И Воислав, когда стрелу словил, не жаловался. И Глав… Вы заслужили это. Давно заслужили.

Ратмир вдруг шагнул ко мне и, забыв про субординацию, сгреб меня в медвежьи объятия.

— Спасибо, Дмитрий… Спасибо, — прохрипел он мне в ухо. — Век помнить буду. За тебя… да я за тебя в пекло…

— Ну все, все, задушишь, — я похлопал его по спине, освобождаясь. — Ты же нас не погонишь? — отстраняясь спросил он.

— Дурак ты, Ратмир, — беззлобно усмехнулся я. — Куда я вас погоню? Вы же моя правая рука. И левая. И глаза на затылке. Нет, конечно. Жалование вам положу, как вольным дружинникам. Долю с трофеев получите наравне со всеми. Землю дам, когда время придет. А так… мало что для вас изменится. Я ведь… по сути, вас не неволил. Против совести идти не заставлял, не бил от слова совсем… Дома у вас на зависть многим, да и на столе соль с мясом не редко видел. Так что, думаю, грех вам жаловаться на меня.

— Всё верно говоришь, — произнёс Ратмир. — Просто… неожиданно это. Вольная…

Он помолчал, переваривая услышанное, глупо улыбаясь своим мыслям. Видимо, уже представлял, как скажет жене. Потом встрепенулся, вспомнив, с чего начался разговор.

— Так что с девками-то делать, Дмитрий? В амбар их к остальным пленным? В избы к крестьянам распределить, так как бы… — замялся он, и я понял почему. Женщины-то красивые, жены мужей приревнуют, и тогда быть беде.

Нет, селить их к крестьянам нельзя было. Разумеется, потом расспрошу их, узнаю откуда родом и, если родня осталась, отправлю при первой же возможности по домам. Ну а если нет, то пусть остаются. Незамужними им недолго тут придётся ходить.

Немного подумав, я покачал головой.

— Старая казарма сейчас пустует, вот туда их и определи. Пусть помоются, поедят нормально. Охрану поставь, но скажи, чтобы не обижали.

Вечером того же дня моя баня, срубленная из толстых сосновых брёвен, гудела, как растревоженный улей, в который вместо дыма пустили хмельной пар.

Жар стоял такой, что уши сворачивались в трубочку. Каменка шипела, плюясь кипятком, когда Григорий, крякнув, поддавал ковшом настоя на мяте и березовых почках. Дух стоял — хоть ложкой ешь. С запахом распаренных веников, мужского пота и свежего пива, бочонок которого мы распечатали в честь победы.

Здесь собрался только ближний круг. Григорий, развалившийся на полке, и Богдан, сидевший рядом с ним, посмеиваясь смотрели на Семена и Лёву. Как я успел понять, они подшучивали друг над другом, споря кто лучше — лучник или мечник. По мне, так глупость несусветная, но вспомнив сколько споров было в моё время между сноубордистами и лыжниками, туда не лез. Победителей в этом споре точно не будет.

И, конечно, тут находились трое моих холопов: Ратмир, Глав и Воислав.

Они сидели на нижней полке, чуть в стороне, соблюдая негласную субординацию. Хотя сегодня границы стирались. В бане, как известно, генеральских погон нет, а крестов на шее под веником не разглядишь.

— А ловко ты, Дмитрий Григорьевич, отряд того мурзы спеленал! — хохотнул Богдан, опрокидывая в себя кружку холодного пива. — Я думал, рубиться придётся насмерть, а мы их как кур передушили.

— Вот опять ты лукавишь! — воскликнул Семен. — Мы их перестреляли! Что опять же говорит, что лук всему голова!

— Которая от сабли отлично отлетает! — огрызнулся Богдан. И несмотря на резкость в тоне, он тут же спросил у Семёна. — Тебе пива подлить?

Он как раз сделал последний глоток, и по его лицу было видно, что обижаться он даже не думал. И махнув рукой, произнёс.

— Эх! Хорошо идёт! Давай, Богдан, лей не жалей!

— Ахах-ха-ха, — посмеялись мы все.

— Я-то, — продолжил Семён, — когда увидел, как берёза падает, чуть сам с косогора не скатился от смеха. Видели бы вы их рожи!

Воислав, сидевший осторожно, чтобы не тревожить перевязанное плечо, криво улыбнулся. Ему париться было нельзя — свежая рана не любит жара, может открыться кровотечение. Но я настоял, чтобы он пришёл. Просто посидеть в предбаннике, попить пива, послушать. Да и чего уж говорить, он ни капли не возражал.

— Ну что, друзья, — я поднялся. — Победа — это славно. Добыча — ещё лучше. Но есть у меня дело, которое откладывать больше нельзя.

Разговоры стихли. Григорий приоткрыл один глаз, внимательно глядя на меня.

Я подошёл к кадушке, где запаривались свежие дубовые веники. Выбрал самый пушистый, тяжёлый, с широким листом. Встряхнул его, обдавая всех брызгами.

— Ратмир, Глав, Воислав, — позвал я холопов, которые ждали только этого момента.

В бане повисла тишина, нарушаемая только шипением камней.

Они поднялись, и я слегка приложил их вениками по спине.

— Это был последний раз, когда кто-то смел вас ударить по спине, и вы ответа не могли за себя дать, — разумеется, я утрировал, но вроде меня все поняли.

После чего достал три скрученные грамоты из плотной бумаги.

— Здесь вольные: вам, женам и детям. С этого дня вы никому ничего не должны, кроме Бога и совести. Долги ваши прощены, кабала порвана.

Я повернулся к Семёну.

— Семён, принимай пополнение. Ратмир отныне твой заместитель. Будет тебе правой рукой. Добро?

Семён широко ухмыльнулся и протянул Ратмиру руку:

— Добро! А то я зашиваюсь с этими новиками. Ну, брат Ратмир, с волей тебя!

Ратмир пожал руку, всё ещё оглушённый, и отошёл в сторону, прижимая свиток к груди, словно величайшее сокровище мира.

— Глав! — задумчиво произнёс я. — Ты, Глав, человек хитрый. Скользкий, как налим. Но мне такой и нужен. Не спину гнуть, а умом работать. Ты теперь вольный. Но, — я поднял палец, глядя ему в глаза, — от меня ты так просто не уйдёшь. Ты назначаешься моим личным порученцем. И заместителем по делам… тайным.

Глав, вытирая лицо, прищурился.

— Это по каким таким тайным, Дмитрий Григорьевич?

— А по таким. Слушать, где говорят. Смотреть, где прячут. Знать то, что другие скрывают. Шпионить ты будешь за соседями нашими. Я тебе потом всё объясню, и по трезвой голове подумаем, как всё обставить.

Он кивнул, и я повернулся к Воиславу, коему протянул третий свиток.

— Бери. Свободен.

Воислав перехватил грамоту здоровой рукой, поднёс к губам, поцеловал печать.

— Спасибо… я уж думал, так холопом и помру.

— Живи долго, — усмехнулся я. — Богдан!

— А? — отозвался здоровяк, уже изрядно захмелевший.

— Воислав к тебе в десяток идёт. Твоим заместителем.

— Вот умеешь ты радовать, Дмитрий Григорьевич! — гаркнул Богдан, хлопая Воислава по спине так, что тот поморщился. — Видел я его в деле, и стрелу эту как получил тоже видел. Но даже с ней саблю не выпустил из рук, и татарина, на него бегущего, зарубил.

Я поднял кружку. Пена перелилась через край, падая на дощатый пол.

— Ну, друзья! За волю! За новую жизнь! И за Строгановых!

— За Строгановых! — грянул нестройный, но мощный хор голосов.

Мы пили, смеялись и у меня создавалось впечатление, что здесь и сейчас рождалось что-то большее, чем просто дружина. Здесь ковался костяк моего будущего рода.

Вскоре я покинул баню. Остальные ещё оставались допивать пиво, но мне уже хотелось на боковую.

У крыльца моего терема, как и положено, дежурили двое новиков. Парни молодые, старательные, стояли, опираясь на копья, и боролись со сном. Увидев меня, они встрепенулись, вытянулись во фрунт.

— Всё спокойно? — спросил я, поднимаясь по ступеням.

— Да, Дмитрий Григорьевич! — гаркнул один из них, кажется, Петька. — Тишь да гладь.

— Добро. Бдите.

Я вошёл в дом. В горнице было тепло и тихо, пахло сушёными травами. Холопки уже спали, оставив на столе крынку с молоком и ломоть хлеба. Но есть не хотелось. Хотелось только одного — упасть лицом в подушку и провалиться в сон без сновидений.

Я стянул сапоги, с наслаждением расстегнул ворот рубахи и, добравшись до кровати, рухнул на неё, даже не раздеваясь полностью. Мышцы ныли, требуя покоя.

«Завтра… всё завтра… Делёж, споры, стройка…» — мысли путались, становясь вязкими.

— Тук-тук-тук, — я поморщился, не открывая глаз.

— Кого там нелёгкая принесла? — проворчал я. — Спите, утро вечера мудренее!

Дверь скрипнула.

— Дмитрий Григорьевич… — раздался неуверенный голос новика с крыльца. — Тут это… к тебе пришли.

Я со стоном сел на кровати, потирая лицо ладонями.

— Кто? Богдан или Семен пришли доказывать, что меч лучше лука? — появилась у меня глупая догадка.

— Не, барин. Тут девка из тех, что с похода привезли.

Сон как рукой сняло.

На крыльце, зябко кутаясь в тонкую шаль, стояла Инес. Новики переглядывались, не зная куда девать глаза — то ли на неё пялиться, то ли в землю смотреть.

— «Хороша девка», — пронеслась у меня мысль.

Мы несколько секунд сверлили друг друга взглядом.

— Ты мылась? — неожиданно для самого себя спросил я. Вопрос вырвался раньше, чем я успел подумать о приличиях.

Было видно, что не этого она ожидала. Инес моргнула, сбитая с толку, но быстро взяла себя в руки и отрицательно покачала головой.

— Нет, сеньор. Нам дали воды только напиться. А в реке… холодно.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Жди здесь, — бросил я и вернулся в дом.

Схватил с лавки стопку чистых льняных простыней — полотенец в этом времени нормальных не сыщешь, да и не до жиру. Взял кусок мыльного корня* (Мыльнянка лекарственная (Saponaria officinalis)).

Выйдя обратно, я сказал ей.

— Идём.

Новики проводили нас ошарашенными взглядами, но задавать вопросы не посмели.

Я повёл её обратно, к бане. Все уже разошлись, но сруб, сложенный на совесть, остывал долго. Жар там должен был сохраниться ещё на пару часов как минимум.

В предбаннике было тепло и влажно, пахло распаренным деревом и мужским духом. Я зажёг лучину, от неё запалил сальную свечу в глиняной плошке.

— Проходи, — я открыл дверь в парилку.

Инес шагнула внутрь и тут же отшатнулась, прикрыв лицо рукой.

— Dios mío… — выдохнула она, кашляя. — Почему тут так жарко? Это что, пыточная?

— Это баня, — усмехнулся я, входя следом и плеснув на камни совсем немного воды, просто чтобы освежить воздух. — Не бывала в таких?

— Нет… У нас в Кастилии, и даже у мавров… там воздух тёплый, приятный. А здесь печёт, будто в преисподней.

Я резко обернулся к ней, приложив палец к губам.

— А ты там была? В преисподней?

Инес вскинула на меня взгляд, полный огня.

— Я была в плену у татар, сеньор. Это достаточно близко.

Я покачал головой, подходя ближе.

— Будь осторожна в своих словах, Инес. За сравнение православной бани с адом дьякон Варлаам тебя по головке не погладит. У нас тут с богохульством строго.

— Это ваш епископ? Тот тощий человек в чёрном? — спросил она.

При этом она, совершенно не стесняясь моего присутствия, начала развязывать тесёмки на платье. Ткань соскользнула с плеч, упала к ногам, открывая смуглую, оливковую кожу, на которой играли отблески свечи.

Разумеется, я смотрел. Смотрел во все глаза. Я мужчина, а не монах. И то, что я видел, мне нравилось до чёртиков. Её фигура… она была совершенна. Высокая грудь, тонкая талия, длинные стройные ноги…

Она заметила мой взгляд. Не прикрылась, не смутилась. Наоборот, выпрямилась, позволяя рассмотреть себя.

— Ты так и будешь на меня смотреть, сеньор? — спросила она с вызовом. — Или уже сделаешь своей?

Я ухмыльнулся, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Сначала помоемся, — ответил я. — Потом поговорим. И уж потом посмотрим, делать тебя своей или нет.

Но, кажется, девушку не устраивал такой вариант. Долгие разговоры, это была роскошь, которой у неё не было. Ей нужна была защита. Прямо сейчас. Ей нужно было застолбить место рядом с хозяином этой земли.

По крайней мере именно такие у меня были мысли. Всё-таки я не наивный мальчик, который верит в любовь с первого взгляда. Инес двигал расчёт…

Она шагнула ко мне. Опустилась на колени прямо на деревянный пол. Её пальцы, тонкие и ловкие, легли на пояс моих штанов.

— Я не хочу разговаривать, Дмитрий, — прошептала она, глядя мне в глаза снизу-вверх и потянула за шнурок. Штаны ослабли, скользнули вниз.

Честно, я немного… совсем немного сомневался. Мне не нравилось, что мной собираются манипулировать. Но другая мысль, куда более древняя и громкая, заглушила всё.

Слишком долго у меня не было женщины. И сейчас эта живая, горячая, невероятно красивая женщина предлагала мне то, в чём я нуждался больше всего.

Я не стал её останавливать.

Моя рука легла ей на затылок и пальцы запутались в густых тёмных волосах…