XIV

Когда море поглотило звездчатые, словно бриллианты, отпечатки следов, ничто уже не говорило ни о том, что здесь были единороги, ни о том, что здесь был замок Короля Хаггарда. Только у Молли в глазах все еще тек, сверкал поток.

«Хорошо, что Она ушла не попрощавшись, — подумала Молли. — Было бы глупо хотеть, чтобы все окончилось по-другому, и я побуду глупой с минутку, но все же такой конец несомненно лучше». Словно солнечный луч коснулся вдруг ее шеи своим теплом, скользнул по волосам, она обернулась и обхватила руками шею единорога.

— О, ты осталась! — шептала она. — Ты осталась! — В этот момент Молли потеряла голову на столько, что уже собиралась спросить: «А больше ты не уйдешь?», но Она мягко выскользнула из ее объятий туда, где лежал Принц Лир, чьи синие глаза уже начинали бледнеть. Она стояла над ним так, как стоял он, охраняя Леди Амальтею.

— Она может оживить его, — тихо сказал Шмендрик. — Против единорога бессильна и сама смерть. — Молли внимательно, как не делала уже давно, взглянула на него и увидела, что он, наконец, обрел всю свою силу и свое начало. Она не могла сказать, почему поняла это — от него не исходило неистового сияния; никакие другие признаки, по крайней мере в тот момент, не отличали его от прочих смертных. Это был обычный Шмендрик Маг, и все-таки он был впервые.

Она долго стояла рядом с Принцем Лиром, прежде чем прикоснулась к нему рогом. И пусть все кончилось и кончилось счастливо, во всем ее облике была усталость, а в красоте — печаль, которой никогда раньше не видела Молли. Ей внезапно показалось, что единорог тоскует не о Принце Лире, но об исчезнувшей девушке, которую нельзя вернуть назад, о Леди Амальтее, которая могла бы счастливо жить с Принцем. Она склонила голову, и рог ее застенчиво, как первый поцелуй, коснулся подбородка Лира. Он сел, моргая и улыбаясь чему-то прошедшему.

— Отец, — позвал он торопливо, с удивлением. — Отец, я видел сон. — Но вот он заметил единорога, и кровь вновь прилила к его лицу. Он сказал: — Я был мертв.

Она прикоснулась к нему еще раз, на сей раз к сердцу, и рог задержался там на некоторое время. Оба они дрожали, вместо слов Принц Лир протянул к ней руки. Она сказала:

— Я помню тебя. Я помню.

— Когда я был мертв… — начал Принц Лир, и Она исчезла. Когда Она взлетела на утес, не шелохнулся ни один камень, не дрогнул ни один куст: Она неслась, словно тень птицы… Когда Она обернулась, подняв переднюю ногу с раздвоенным копытцем, солнечный свет играл на ее боках, голове и шее, нелепо хрупкой для тяжелого рога, и все трое внизу с болью воззвали к ней. Она повернулась и исчезла; но Молли Отрава видела, что зов каждого попал в нее, словно стрела, и пожалела о том, что позвала, еще более, чем хотела, чтобы та вернулась. Принц Лир сказал:

— Как только я увидел ее, я понял, что был мертв. Так было и в тот день, когда с башни отцовского замка я увидел ее в первый раз. — Он взглянул вверх, и у него перехватило дыхание. Таким был единственный вздох скорби о Короле Хаггарде. — Это сделал я? — прошептал он. — В проклятии говорилось, что это я должен обрушить замок, но я никогда не сделал бы этого. Он не был добр со мною, но лишь потому, что я не был тем, что нужно было ему. Его падение — дело моих рук?

Шмендрик ответил:

— Если бы вы не попытались спасти единорога, она никогда бы не победила Красного Быка и не загнала бы его в море. Бык вызвал потоп, освободивший единорогов, и они разрушили замок. Хотели бы вы, чтобы все было иначе?

Принц Лир покачал головой, но ничего не сказал. Молли спросила:

— Но почему Бык бежал от нее? Почему он не бился?

Когда они посмотрели в море, Быка не было видно, хотя он был слишком громаден, чтобы успеть пропасть из вида. Но достиг ли он другого берега или вода наконец утянула вниз даже его громадную тушу, долгое время не знал никто из них; но в этом королевстве его больше не видели.

— Красный Бык никогда не принимает боя, — ответил Шмендрик, — он покоряет, но не бьется.

Он обернулся к Принцу Лиру и положил руку ему на плечо.

— Теперь вы — король, — сказал он.

Он прикоснулся и к Молли, произнес или скорее просвистел какое-то слово, и, будто влекомые ветром пушинки одуванчика, все трое перенеслись на вершину утеса. Молли не боялась. Волшебство подхватило ее так мягко, как голос подхватывает песню. Молли чувствовала, что сила магии может стать внезапно свирепой и опасной, но ей было жалко, когда та оставила ее на утесе.

От замка не осталось ни камня, ни следа; даже земля на его месте не стала бледнее. Четверо молодых людей в ржавых нищенских доспехах изумленно бродили по исчезнувшим коридорам, кружили в напрасных поисках того, что было большим залом. Увидев Лира, Молли и Шмендрика, они смеясь бросились к ним. Перед Лиром они пали на колени и дружно выкрикнули:

— Ваше величество! Да здравствует Король Лир!

Лир покраснел и попытался поднять их на ноги.

— Ну что вы! — бормотал он. — Ну что вы? Кто вы такие? — Он удивленно переводил взгляд с одного лица на другое. — Я знаю вас… Я в самом деле знаю вас… Но как это могло случиться?

— Да, ваше величество, — радостно сказал первый из молодых людей. — Мы действительно воины Короля Хаггарда, прослужившие ему столько холодных и томительных лет. Мы убежали из замка, когда вы пропали в часах, — ведь Красный Бык ревел и башни дрожали, и нам было страшно. Мы знали, что свершается, наконец, старое проклятие.

— Громадная волна поглотила замок, — сказал второй стражник, — в точности как предсказала ведьма. Я видел, что он медленно, как во сне, скользит с утеса, и почему он не увлек нас с собой, я не знаю.

— Обтекая нас, волна разделилась, — сказал третий. — Я никогда не видел, чтобы с волной случалось такое. Это была странная вода, призрачная, искрящаяся радужным светом, и на мгновение мне показалось… — Он потер глаза, поежился и беспомощно улыбнулся: — Я не знаю. Это было как сон.

— Но что случилось со всеми вами? — допытывался Лир. — Вы были уже стариками, когда я родился, а теперь вы моложе меня. Что за чудо произошло с вами?

Трое уже говоривших, посмеиваясь, с удивлением поглядывали по сторонам, а молчавший до сих пор четвертый произнес:

— Чудо в том, что мы когда-то говорили об этом. Однажды мы сказали Леди Амальтее, что помолодеем, если она этого захочет, и, должно быть, мы сказали правду. Где она? Мы должны помочь ей, даже если придется встретиться лицом к лицу с Красным Быком.

— Она ушла, — сказал Король Лир. — Найдите моего коня и оседлайте его. — Его голос был резок, и воины поспешили повиноваться новому господину.

Но стоявший рядом с ним Шмендрик спокойно сказал:

— Ваше Величество, этого не может быть. Вы не должны искать ее.

Король обернулся, в этот момент он был похож на Хаггарда.

— Волшебник, она моя! — Он остановился и продолжал уже более мягким, почти молящим тоном. — Она дважды спасла меня от смерти, и если она не спасет меня в третий раз, я умру. — Он схватил Шмендрика за руки с такой силой, что мог бы раздавить даже кости, но волшебник не шевельнулся. И Лир сказал: — Я не Хаггард. Я не хочу неволить ее, я хочу провести всю жизнь, следуя за нею, отставая на мили, лиги, может быть, годы… возможно, ни разу не встретив ее, но я буду доволен. Это мое право. Сказка про любого героя должна иметь счастливую развязку, когда до этого доходит дело.

Но Шмендрик ответил:

— Нет, это не конец, ни для вас, ни для нее. Теперь вы — король опустошенной земли, где раньше правил не король, а страх. Ваше истинное дело лишь началось, а как вы с ним справитесь, вы, быть может, узнаете лишь в конце жизни, и то если потерпите неудачу. Что же касается ее — в ее истории нет конца, ни счастливого, ни печального. Она не может принадлежать никому, кто смертен настолько, чтобы желать ее. — И что совсем странно, Шмендрик обнял и прижал к себе молодого короля. — И все же будьте довольны, ваше величество, — добавил он низким голосом. — Никому из смертных ее красота не принадлежала больше, чем вам, и никто другой не будет благословен и удостоен ее воспоминанием. Вы любили ее и служили ей — будьте довольны этим и будьте королем.

— Но это вовсе не то, чего я хочу! — воскликнул Лир.

Волшебник не ответил ни слова, лишь посмотрел на него. Зеленые глаза глядели в синие; лицо, ставшее строгим и царственным, было обращено к лицу, красивому и смелому, но не настолько.

Король заморгал, словно смотрел на солнце, потом отвел взгляд и пробормотал:

— Пусть будет так. Я останусь и в одиночестве буду править несчастным народом в ненавистной мне стране. Уж от такого правления я получу не больше радости, чем бедняга Хаггард.

Маленький котик с разодранным ухом в шубке цвета осенних листьев вдруг появился словно из воздуха и зевнул в лицо Молли. Она подхватила и прижала его к лицу, он запустил лапы ей в волосы. Шмендрик улыбнулся и сказал Королю:

— Теперь мы должны вас оставить. Не проводите ли вы нас по-дружески до границы вашего королевства? Многое на этом пути стоит вашего внимания, и уверяю вас, по дороге мы услышим кое-что о единорогах.

Тогда Король Лир вновь приказал подать коня, и воины отыскали и оседлали его, для Молли и Шмендрика коней не было. Но когда воины вели коня к королю, увидев изумление в его глазах, они обернулись и обнаружили позади себя еще двух коней: вороного и гнедого, взнузданных и оседланных. Шмендрик взял себе вороного, а гнедого отдал Молли. Сперва она испугалась.

— Они твои? — спросила она. — Ты их сделал? Теперь ты можешь и творить? — Ее изумление отзывалось и в шепоте короля.

— Я нашел их, — отвечал волшебник. — Но под словом «нашел» я понимаю не то, что ты. Не спрашивай меня больше. — Он подсадил ее в седло и взлетел на коня.

Итак, они ехали, а воины шли пешком следом за ними. Никто не оборачивался — ведь позади ничего не было. Через какое-то время Король Лир сказал:

— А странно вырасти, стать мужчиной в замке, которого теперь нет. Вдруг сделаться королем. Неужели все это на самом деле? Да существую ли я сам? — Шмендрик не отвечал.

Король Лир хотел ехать быстро, но волшебник сдерживал лошадей и выбирал окольные дороги. Когда Король требовал прибавить шагу, Шмендрик напомнил ему о пеших воинах, хотя они чудесным образом не уставали все время пути. Но Молли скоро поняла, что волшебник делает это для того, чтобы Король подольше и повнимательнее посмотрел на свое королевство. К собственному удивлению, она обнаружила, что на него стоило взглянуть.

Ведь медленно, очень медленно, в страну, которая раньше принадлежала Хаггарду, возвращалась весна. Не зная этих краев, об этом трудно было бы догадаться, но Молли видела, что иссушенная земля покрывается дымкой. Приземистые суковатые деревья, которые никогда еще не цвели, словно армия в разведку, выпускали бутоны, что-то начинало журчать в давно иссохших руслах ручьев, а мелкие зверьки уже звали друг друга. Словно ленты переплетались запахи: жухлой травы и черной грязи, меда и каштанов, мяты, сена и гниющих яблоневых сучьев, и даже свет полуденного солнца так нежно пощипывал ноздри, что Молли узнала бы этот запах где угодно. Она ехала рядом со Шмендриком, смотрела на тихие шаги весны и думала, что к ней самой тоже, хоть и поздно, надолго пришла весна.

— Здесь прошли единороги, — шепнула она волшебнику. — В этом ли причина, или в падении Хаггарда, или в уходе Красного Быка? Что же, что произошло?

— Все, — отвечал он, — все сразу. Это не одна весна, а пятьдесят, и исчез не один кошмар и не два, а рассеялись тысяча небольших теней. Подождем и посмотрим. — А обратившись к Лиру, он добавил: — И это не первая весна в этой стране. Когда-то, давно, это была хорошая земля, и чтобы вновь стать такой же, ей нужно немного — настоящего короля. Смотрите, как она расцветает перед вами.

Король Лир молчал… Глядя по пути то направо, то налево, он не мог не заметить, как меняется лицо земли. Цвела даже недоброй памяти долина Хагсгейта: водосбор, колокольчик, лаванда, люпин, наперстянка и тысячелистник. Избороздившие ее следы Красного Быка уже затягивали мальвы.

Но когда к концу дня они добрались до Хагсгейта, взору их предстала странная и дикая картина. Вспаханные поля были потоптаны и изрыты, в садах и виноградниках не осталось ни единого дерева. Такое разорение мог бы причинить Красный Бык, но Молли показалось, что все напасти, от которых заклятие пятьдесят лет остерегало Хагсгейт, сразу обрушились на город, точно так же, как пятьдесят весен сразу грели остальную землю. Взрытая земля в лучах клонящегося к закату солнца казалась странно серой. Король Лир спокойно спросил:

— Что это?

— Едем дальше, ваше величество, — отвечал волшебник, — едем дальше.

Солнце уже садилось, когда, перебравшись через опрокинутые городские ворота, они медленно пробирались по улицам, заваленным досками, пожитками, битым стеклом, обломками стен, оконных рам, дымовых труб, кресел, кухонной утвари, крыш, ванн, кроватей, каминов, туалетных столиков. Все дома в Хагсгейте были разрушены, все, что могло изломаться, было сломано. Город выглядел так, словно на него наступили.

Жители Хагсгейта сидели на своих порогах (там, где их можно было найти) и рассматривали руины.

У них всегда, даже во времена изобилия, был вид бедняков, и казалось, что гибель всего состояния едва ли не принесла им облегчение, и, уж во всяком случае, они не казались обедневшими. Они не замечали Лира, пока он не подъехал к ним и не сказал:

— Я — король. Что у вас произошло?

— Это было землетрясение, — сонно прошептал один из них, но другой тут же опроверг первого: — Это была буря, норд-ост. Она разметала город в клочья, а ветер грохотал, как копыта. — Третий же настаивал, что над Хагсгейтом пронеслась громадная волна, белая, как цветущий кизил, и тяжелая, как мрамор; волна, поглотившая все богатство хагсгейтцев, но не тронувшая ни одного человека. Король Лир слушал их, мрачно улыбаясь.

— Слушайте, — сказал он, когда хагсгейтцы замолчали. — Король Хаггард умер, и замок его исчез. Я Лир, сын Хагсгейта, которого подкинули, чтобы не свершилось проклятие ведьмы, чтобы вот этого не произошло. — Он обвел руками разгромленные дома. — Несчастные глупые люди, единороги вернулись, единороги, на которых охотился Красный Бык. Вы это видели, но не хотели замечать. Это они разрушили замок и город, но вас погубили собственные жадность и страх.

Горожане сокрушенно вздохнули, вперед вышла женщина средних лет и с неприкрытым негодованием сказала:

— Прошу вашего прощения, милорд, но все это несколько нечестно. Что мы могли сделать, чтобы спасти единорогов? Мы боялись Красного Быка. Что могли мы сделать?

— Могло хватить одного слова, — ответил Король Лир. — Теперь поздно говорить. — Он тронул было коня, но услышал слабый вяжущий голос:

— Лир… мой маленький Лир… дитя мое, мой король! — Молли и Шмендрик узнали человека, ковылявшего с распростертыми руками к Лиру, он шаркал и прихрамывал, словно он был старше, чем на самом деле. Это был Дринн.

— Кто ты? — властно спросил король. — Что тебе надо от меня?

Дринн хватал поводья его коня, мусолил бородой его сапоги.

— Да, ты не знаешь меня, мой мальчик! Конечно, откуда же? Разве я заслужил, чтобы ты меня знал? Я твой отец, твой старый бедный слишком счастливый отец. Это я когда-то зимней ночью оставил тебя на рыночной площади, предав в руки назначенной тебе героической судьбы. Как мудро я поступил, как горько мне было потом и как горд я сейчас! Мой мальчик, мой мальчик! — Выдавить из глаз настоящие слезы он не мог, но из носа у него текло. Не произнеся ни слова, Принц Лир тронул поводья, конь его, пятясь, стал выносить его из толпы. Старый Дринн картинно уронил протянутые руки.

— Так вот что такое — иметь детей, — взвизгнул он. — Неблагодарный сын, неужели ты покинешь в несчастьи своего отца, когда одно слово твоего ручного волшебника могло бы все исправить? Если хочешь — презирай меня, но то, что ты стал королем, дело и моих рук, и ты не можешь этого отрицать. У негодяя тоже есть права.

И все же Король проследовал бы дальше, но Шмендрик, тронув его за руку, наклонился к уху.

— Конечно, это так, — прошептал он. — Но для него, для них всех эта история должна была бы окончиться совсем по-другому, и, кто знает, так ли печален такой исход? Вы должны стать их королем и править ими столь справедливо, как того заслужил бы более храбрый и более верный народ. Ведь они часть вашей судьбы.

Тогда Лир поднял руку, и жители Хагсгейта, расталкивая друг друга, приготовились слушать. Он сказал:

— Я должен проводить моих друзей. Но я оставлю здесь своих воинов, они помогут вам отстроить город. Со временем я вернусь и тоже помогу вам. Я не начну строить себе замок, пока не увижу отстроенным Хагсгейт.

Жители Хагсгейта пытались упросить Шмендрика сделать все в мгновение ока с помощью магии. Но он ответил:

— Я не смог бы сделать этого, даже если бы мне приказали. Искусство магии имеет свои законы, непреложные, как времена года, как приливы и отливы. Магия однажды сделала вас богатыми, когда все кругом были бедны. Теперь время вашего процветания закончилось, и вы должны начать все сначала. То, что было пустошью при Хаггарде, должно снова стать цветущим и плодоносным, но существование Хагсгейта будет столь же скудным, как и живущие здесь сердца. Вы можете вновь возделать свои поля, засадить сады и виноградники, но они никогда не станут цвести по-прежнему, никогда… пока вы не научитесь радоваться им, какие они есть.

Он глядел на стоящих горожан без гнева, с жалостью.

— На вашем месте я бы завел детей, — сказал он, а потом обратился к Королю Лиру: — Что скажет ваше величество? Не заночевать ли нам здесь? Уедем на рассвете. — Но Король отвернулся от развалин Хагсгейта и помчался вперед так быстро, как только мог. Не скоро смогли догнать его Шмендрик и Молли, и долго скакали они потом, прежде чем остановились на ночлег.

Много дней странствовали они по земле Короля Лира, с каждым днем все меньше и меньше узнавая ее и все больше и больше восхищаясь ею. Впереди них стремительно, как пламя, неслась весна, одевая нагие сучья, деревья и землю, раскрывая так долго закрытые почки, прикасаясь к земле, как единорог к Лиру. Всюду на их пути встречались животные: от черного жука до медведя. Высокое небо, бывшее когда-то сухим и пыльным, как сама земля, теперь, словно земля цветами, было усеяно птицами, которые сбивались в такие густые стаи, что день казался сплошным закатом. В пенящихся ручьях плескались, сверкая чешуей, рыбки, а полевые цветы, словно бежавшие из тюрьмы узники, ликовали на склонах холмов. Жизнь шумела во всей стране, и по ночам троим путникам мешал спать тихий праздник цветов.

Жители деревень приветствовали их сдержанно и чуть приветливее, чем тогда, когда Шмендрик и Молли в первый раз проходили этим путем. Только самые старые из них еще помнили весну, и многие подозревали, что бушевание зелени вокруг — это какая-то болезнь или вторжение неизвестных сил. Король Лир говорил всем, что Хаггард умер, а Красный Бык исчез навсегда, приглашал посетить его в новом замке, когда тот будет построен, и уезжал. «Потребуется некоторое время, чтобы они привыкли к цветам», — говорил он.

Всюду, где бы они ни останавливались, Король объявлял амнистию, и Молли надеялась, что эта новость дойдет и до Капитана Калли и его веселой банды. Так и произошло, но, когда это случилось, вся веселая банда, за исключением самого Калли и Джека Трезвона, немедленно оставила зеленый лес. Все без исключения стали странствующими менестрелями и, как говорили, имели достаточный успех в провинции.

Однажды ночью все трое спали в густой траве, у самой дальней границы королевства Лира. На следующее утро Король должен был проститься с Молли и Шмендриком и отправиться обратно в Хагсгейт.

— Мне будет одиноко, — сказал он в темноте. — Я бы хотел уйти с вами и не быть королем.

— О, вам придется полюбить свое дело. Самые лучшие молодые люди из деревень будут стремиться к вашему двору, и вы научите их быть героями и рыцарями. Мудрейшие из министров придут, чтобы стать вашими советниками, искуснейшие музыканты, жонглеры и рассказчики будут искать вашего расположения. И, в свое время, будет принцесса, или спасающаяся от своего непередаваемо жестокого отца и братьев, или ищущая защиты для них. А может быть, вы услышите о ней, заточенной в башне из кремня и адаманта в обществе одной сочувствующей ей паучихи….

— Меня это не волнует, — проговорил Король Лир. Он молчал так долго, что Шмендрик подумал, что Лир уже заснул, но наконец Король сказал: — Мне бы хотелось увидеть ее еще раз, чтобы рассказать все, что у меня на сердце. Она никогда не узнает, что я в самом деле хотел сказать. Ты обещал мне, что я увижу ее.

Волшебник резко ответил:

— Я лишь обещал, что мы увидим следы единорогов, и так и случилось. А что касается вас и вашего сердца, того, что вы сказали, и того, что не успели сказать, — она будет помнить все, когда про людей можно будет прочесть лишь в книгах сказок, написанных кроликами; подумайте об этом и успокойтесь.

Король умолк, и Шмендрик пожалел о своих словах.

— Она дважды прикоснулась к вам, — сказал он, помолчав две-три минуты. — В первый раз, чтобы вернуть вас к жизни, во второй раз — только для вас. — Лир не ответил, и волшебник так и не узнал, слышал ли его Король.

Шмендрику приснилось, что, когда всходила луна, Она вернулась и встала рядом с ним. Ночной ветерок шевелил ее гриву, в снежной белизне головы отражалась луна. Он знал, что это сон, но был рад, что видит ее.

— Как ты прекрасна, — сказал он. — Я никогда не говорил тебе этого. — Он разбудил бы остальных, но ее глаза тревожно замигали, словно две перепуганные птицы, и он знал, что если попытается позвать Лира и Молли, то проснется сам, и Она исчезнет. И он сказал только: — Я думаю, они любят тебя больше, чем я, но я просто не могу любить сильнее.

— Вот потому-то… — сказала Она, и он понимал, на какой вопрос Она отвечает. Он лежал очень тихо, надеясь, что, когда проснется поутру, сможет вспомнить, хотя бы как прекрасны ее уши. Она спросила: — Теперь ты настоящий смертный волшебник. Ты хотел этого, счастлив ты теперь?

— Да, — отвечал он, довольно улыбаясь. — Я не бедняга Хаггард и не потеряю счастья, обретя его. Но волшебники бывают разными, есть белая магия и черная, и бездна оттенков серой между ними, я вижу сейчас, что все это одно и то же. Решу ли я быть тем, кого люди называют мудрым и добрым волшебником — помогать героям, расстраивать козни ведьм, наказывать злых господ и неразумных родителей, вызывать дождь, лечить сибирскую язву и ветрянку, снимать кошек с деревьев, — или я выберу реторты, полные эликсиров и эссенций, порошков, трав и ядов, фолианты тайных наук в переплетах из кож, которые лучше не называть, грязноватый туман, сгущающийся в палате, лепечущий в нем сладкий голос — жизнь коротка, и многим ли смогу я помочь или навредить? Ко мне, наконец, пришла сила, но мир по-прежнему слишком тяжел для меня, хотя мой друг Лир, возможно, думает иначе. — И он вновь довольно печально рассмеялся во сне. Она сказала:

— Это верно. Ты человек, а что может сделать человек? — Голос ее был странно скован и тих. Она спросила: — А какой путь ты выберешь?

Волшебник рассмеялся в третий раз:

— Ну, конечно, это будет добрая магия, ведь вам она больше понравится. Не думаю, чтобы мне удалось увидеть вас снова, но я попробую делать то, о чем вам было бы приятно узнать. А вы — где будете вы до конца моей жизни? Я думал, что вы уже вернулись в Свой лес.

Она полуотвернулась, от внезапного звездного света ее плеч весь этот разговор о магии встал комом в его горле. Мотыльки, комары и другие ночные насекомые, слишком крохотные, чтобы представлять собой что-нибудь, плясали вокруг ее светящегося рога, и от этого Она не казалась глупей, напротив, поклонение ей делало их мудрыми и красивыми. Котик Молли терся о передние ноги единорога.

— Другие ушли, — сказала Она. — Они поодиночке разбрелись по своим лесам, и увидеть их людям будет так же трудно, как если бы они все еще были в море. Я тоже вернусь в свой лес, но теперь я не знаю, смогу ли я жить спокойно там или где-нибудь еще. Я была смертной, и какая-то часть меня все еще смертна. Меня переполняют слезы, желания и страх смерти, хотя я не могу плакать, ничего не хочу и не могу умереть. Теперь я не такая, как все, ведь не рождался еще единорог, который может жалеть как я. Я жалею.

Как ребенок, великий маг Шмендрик закрыл лицо руками.

— Мне жаль, мне очень жаль, — пробормотал он в кулак. — Я причинил вам зло, как Никос тому единорогу, пусть из добрых побуждений, и не более, чем он, я могу изменить это. Мамаша Фортуна, Король Хаггард и Красный Бык, вместе взятые, были к вам добрее меня.

Но Она мягко ответила ему:

— Мой народ вернулся в этот мир. Никакая печаль не будет жить во мне дольше, чем эта радость, кроме одной, и за нее я тоже благодарю тебя. Прощай, добрый волшебник. Я попытаюсь вернуться домой.

Она беззвучно исчезла, Шмендрик не спал, а котик с изуродованным ушком одиноко мяукал. Повернув голову, он увидел трепет лунного света в открытых глазах Короля Лира и Молли Отравы. Так молча пролежали они до утра.

На рассвете Король Лир поднялся и оседлал коня. Прежде чем вскочить в седло, он сказал Шмендрику и Молли:

— Я бы хотел, чтобы когда-нибудь вы навестили меня.

Они согласились, но Лир медлил, теребя пальцами уздечку.

— Она приснилась мне сегодня! — сказал он.

Молли вскрикнула:

— Да, и мне!

А Шмендрик открыл было рот и закрыл его. Король Лир хрипло сказал:

— Ради нашей дружбы, пожалуйста, скажите, о чем вы с ней говорили. — Холодными пальцами он крепко схватил их за руки.

Шмендрик слабо улыбнулся в ответ:

— Милорд, я так редко запоминаю сны. Мне кажется, мы говорили только о пустяках, как обычно — серьезно о ерунде, пустяках и суете… — Король отпустил его руку и обратил свой смятенный взор на Молли.

— Я этого никогда не скажу, — странно покраснев, сказала она с легким испугом. — Я помню, но я никогда и никому не расскажу этого, даже вам, милорд. — Лир отпустил ее руку и взвился в седло так яростно, что его конь, по-оленьи протрубив, прянул на дыбы в лучах рассвета.

Но Лир твердо сидел в седле, глядя вниз на Молли и Шмендрика столь же тяжело, безнадежно и мрачно, как если бы он, а не Хаггард царствовал все ушедшие долгие годы.

— Она ничего не сказала мне, — прошептал он. — Вы понимаете? Совсем ничего не сказала.

Потом его лицо смягчилось, словно лицо Хаггарда на башне, когда в приливе теснились единороги. В это мгновение он был опять тем же молодым принцем, любившим сидеть на кухне вместе с Молли. Он сказал:

— Она смотрела на меня. В моем сне Она смотрела на меня и молчала.

И он уехал, не попрощавшись. Они следили за ним, пока Лир не скрылся за холмами: прямой, печальный всадник, возвращающийся домой, чтобы быть королем. Наконец Молли сказала:

— Бедняга. Бедный Лир.

— Что же, не такой уж он бедный, — отвечал волшебник. — У великих героев должны быть и великие печали или половина их доблести остается незамеченной. Это тоже часть сказки. — Но в голосе его звучало сомнение, и он нежно положил руку на плечи Молли. — Любовь к единорогу не может быть нечастьем, — сказал он. — Должно быть, это самое большое счастье, только самое трудное.

Потихоньку он прижал ее к себе и спросил:

— Ну, а теперь ты скажешь мне, что Она тебе говорила? — Но Молли Отрава лишь рассмеялась и качнула головой так, что волосы ее рассыпались по плечам, и она была прекраснее Леди Амальтеи. Волшебник сказал: — Ну хорошо, тогда я снова найду единорога, и, может быть, Она сама мне все скажет. — Он повернулся, чтобы позвать лошадей. Молли молчала, пока он седлал свою лошадь, но как только он подошел к ее коню, она прикоснулась к его руке.

— Ты думаешь… ты действительно надеешься, что мы сможем найти ее? Я кое-что забыла ей сказать.

Шмендрик глянул на нее через плечо. В лучах утреннего солнца его глаза светились веселой зеленью травы, но время от времени, когда он заходил в тень коня, в них появлялась глубокая, прохладная и горьковатая зелень сосновых иголок. Он ответил:

— Я боюсь этого, потому что мне страшно за нее. Это будет значить, что она стала скитальцем, это участь людей, а не единорогов. Но я надеюсь, конечно, я надеюсь. — Потом он улыбнулся Молли и взял ее за руку. — Ну раз мы с тобой должны теперь выбрать одну из многих дорог, ведущих в конце-то концов в одно и то же место, может быть, наша дорога пересечется с той, по которой пошла она. Быть может, мы ее никогда не увидим, но где она была, узнаем всегда. Теперь в путь. Едем.

Так начали они свое новое путешествие, и дорога вела их вперед и вперед, в разные уголки ласкового и злого морщинистого мира, навстречу удивительной и странной судьбе. Но все это было потом, а тогда, едва перейдя границу королевства Лира, они увидели спешившую им навстречу девушку. Ее одежда была испачкана и разодрана, но сшита она была не из простой материи, волосы девушки были растрепаны и взлохмачены, руки исцарапаны, лицо не умыто, но при этом ни у кого не могло возникнуть даже тени сомнения в том, что это принцесса, пусть и не в самый счастливый момент своей судьбы. Шмендрик соскочил на землю, чтобы помочь ей, и она вцепилась в него обеими руками, словно его рука была кожурой грейпфрута.

— На помощь! — кричала она. — На помощь, au secours! Муж добрый и сострадательный да спасет меня! Воистину, я высокородная принцесса Алисон Джоселин, дочь доброго короля Жиля, а убил его жестоко единокровный брат его, кровавый герцог Вульф, и заточил он братьев моих, принцев Корина, Колина и Кальпина в темнице твердокаменной, дабы вышла я замуж за его толстого сына, лорда Дадли, но я подкупила часового и кинула кусок собакам.

Но Шмендрик Маг поднял руку, и она замолчала, удивленно глядя на него большими сиреневыми глазами.

— Прекрасная принцесса, — серьезно объяснил он. — Тот, кто вам нужен, минуту назад отправился в ту сторону, — и он указал назад, в сторону страны, которую они только что оставили. — Возьмите моего коня, и вы нагоните его, пока ваша тень еще будет за вашей спиной. — Сложив руки ступенькой, он помог принцессе Алисон Джоселин забраться в седло, что она проделала устало и с некоторым возбуждением. Шмендрик повернул коня и добавил: — Вы, конечно, легко его догоните. Ведь он не будет торопиться. Он хороший человек и герой, которому любой подвиг по плечу. Всех встречных принцесс я отсылаю к нему.

Он хлопнул коня по крупу, отправив его той же дорогой, по которой отбыл Король Лир, а потом смеялся так долго, что совсем обессилел и не мог взобраться позади Молли на коня, и долго шел с ней рядом. А когда к нему вернулось дыхание, он запел, и она подпевала ему. Уходя вдвоем из этой сказки в другую, они пели:

— Я не король, не герцог, не граф

И не солдат, — он сказал, —

Я просто скрипач, очень бедный скрипач,

Но тебя я своею назвал.

— Если ты лорд — ты будешь мой лорд,

Если ты вор — мой вор,

Но раз ты скрипач — будь моим скрипачом,

А прочее — просто вздор.

— А вдруг не скрипач я и ради любви

Тебе так ужасно наврал?

— Я скрипку люблю и играть научу —

Лишь бы любимою звал.

Загрузка...