Помещик 3

Глава 15

Первые два дня Святок мы провели в Сосновке: нанесли визиты соседским помещикам, сами приняли нескольких гостей и поехали в имение Анны, затем на шахту, в Воротынск, а после этого в Калугу, где мы провели целых четыре дня.

От четырех святочных дней, проведенных в Калуге, у меня осталось только одно воспоминание — это было какое-то непрерывное гуляние. Мне даже показалось, что в нем нет ночных перерывов.

Череда непрерывных визитов, уличных гуляний, два застолья в набитом под завязку ресторане слились у меня в одно сплошное, даже не знаю, как это назвать. Но однозначно за эти четверо суток я спал, наверное, часов три.

Оставшиеся дни Святок в Сосновке мы постарались провести в спокойствии и тишине. Банально хотелось отдохнуть и подготовиться к нашему личному событию — венчанию.

А в последний день Святок приехала матушка Анны, и из Калуги приехала портниха, взявшаяся за пошив свадебного платья.

Негласные правила приличия гласили, что женщина-вдова может выходить повторно замуж только после истечения трех лет своего вдовьего положения. С этим у Анны как раз все в порядке: три года со смерти мужа прошли в конце октября. Неписанные правила поведения, правда, мы нарушили самым наглым образом, вернее даже сказать, просто проигнорировали, не скрывая наши отношения.

Но вот выходить повторно замуж в платье, демонстративно нарушающем традиции, Анна, естественно, не захотела, да это было и просто опасно. Такое нарушение строгих правил этикета гарантированно вызвало бы гнев императора, а оно нам надо?

Поэтому — закрытое платье из светло-серого дорогого шелкового крепа с единственным украшением — рюшем вдоль шлейфа, такие же светло-серые перчатки, скромная, но очень изящная шляпка таких же тонов и скромное украшение из черного жемчуга на шее, так называемые «слезы вдовы». В ушах — простые серебряные, но изящные небольшие серьги в виде двух сердечек. На плечах — пелерина, естественно, светло-серая.

Я буду одет тоже в соответствии с правилами этикета: в черном фраке, однобортном шелковом жилете, брюках-панталонах, заправленных в сапоги, белом воротничке с шейным платком, светло-серых перчатках и цилиндре.

Если будет очень холодно, то, конечно, будут шубы и меховые шапки, по крайней мере у меня; Анна, скорее всего, откажется из боязни испортить прическу.

У нас будет скромное венчание в соответствии с церковными канонами и, конечно, никаких свадебных торжеств, только скромный обед в кругу близких, которых у меня нет, а Анна пригласила Силантия с женой и, естественно, будет её матушка.

И это на самом деле главная причина, почему мы, вернувшись из Калуги, постарались вести тихий и размеренный образ жизни.

Крещенский сочельник — опять строгий пост. Мы, конечно, посещаем все крещенские службы, исповедуемся и причащаемся, участвуем в крестном ходе и водосвятии. Но затем для нас двоих — никаких праздничных трапез и всего прочего, связанного с праздником.

Мы готовимся к таинству венчания: строго постимся, опять исповедуемся и причащаемся. Анна с матушкой и Силантий с женой все эти дни находятся в тороповском господском доме. Дворня поддерживает его в идеальном состоянии.

Накануне, во вторник седьмого января, мы снова исповедуемся, и утром восьмого на Божественной Литургии причащаемся.

А затем после службы отец Павел венчает нас. Всё очень скромно, никаких торжественных свадебных поездов, присутствуют только мы, естественно, батюшка, матушка Анны, мой свидетель Андрей Григорьевич Иванов, свидетель Анны Силантий и Ксюша. Она вместе со своей няней стоит немного сбоку и сзади Анны. В процессе девочка несколько раз берет свою маму за руку.

Также присутствуют жены наших свидетелей. Они скромно стоят в стороне.

Церковь признавала повторный брак, но рассматривала его как послабление, как «утешение немощи человеческой», а не как идеал. Первый брак — благодать, второй — терпимость ради милосердия и помилование. То, что у Анны маленькая дочь, оправдывало второй брак — «мне нужен защитник для дочери» — и уменьшало осуждение со стороны общества.

Обряд был упрощённым и менее торжественным. Я ничего не имел против такого чина венчания и даже был этому рад. Ведь по большому счету и у меня это не первый брак. Но самое главное, я никогда не считал это поводом устраивать торжества и гулянки.

Еще в детстве я услышал от кого-то из очень старших, что семейная жизнь — это тяжелый совместный труд, и как-то не комильфо устраивать праздник перед его началом. Просто чтобы не было стыдно, когда всё заканчивается фиаско.

А вот различные даты: двадцать пять и более — да, это повод для праздника и гулянки.

После венчания — скромный семейный обед, и сразу же после него Силантий и Андрей Григорьевич уезжают.

Для Силантия наступает ответственейший этап: установка паровой машины. А потом сразу наладка, запуск, пробная эксплуатация. Голова от этого идет кругом. А ведь надо держать всё под контролем и самому вникать во всякие мелочи. Дело как никак совершенно новое и неведомое.

А у господина Иванова служба. На нём в буквальном смысле сейчас вся губерния держится.

Вполне реально, что наша Калужская губерния избежит голода. Проблемы есть и еще будут, но самое страшное позади. В этом Андрей Григорьевич уверен.

Мало того, вырисовывается вообще фантастический вариант: наша губерния, возможно, окажет помощь соседям. И совершенно невероятный расклад — почти на сто процентов будет весной, при приближении посевной: у господина Иванова есть фонд для оказания помощи тем, у кого не будет семян для ярового посева.

Это на самом деле события для России исторические, никогда еще в её истории не случавшиеся.

Первые попытки проводить какую-нибудь политику государственной помощи при неурожаях предпринимались еще при Петре Первом. Во времена Екатерины Второй начала проводиться настоящая государственная политика в этом деле: появились казенные амбары и контролировались цены. В XIX веке эта помощь нарастала, и система совершенствовалась.

Но впервые, пусть и в пределах одной губернии, удалось провести столь эффективные мероприятия, результат которых виден уже сейчас, в середине зимы. И впервые помощь оказывается и помещичьим крестьянам.

Система, которую начал создавать император после предыдущего голода 1834 года, по нерасторопности, а зачастую и прямой халатности чиновников, не сработала так, как этого ожидал Государь.

Почти нигде не оказалось тех объемов запасов, которые должны были быть. И когда с мест в столицу стала поступать информация об очередном бедствии, которое власть, как всегда, усугубила, император начал гневаться.

А тут вдруг из Калужской губернии пошли донесения, что у них все отлично и, более того, могут помочь соседям.

Николай Павлович был в ярости и приказал проверить. Если бы вскрылся обман, то господин Волков точно пошел бы в кандалах в Сибирь-матушку, а господин Иванов, скорее всего, последовал бы за ним.

Но совершенно неожиданно всё оказалось правдой, и уже известно, что царь наградит и возвысит и Иванова, и Волкова.

Андрей Григорьевич этим доволен сверх всякой меры. Он уже точно знает, что его ждет награда и повышение по службе. И не летом и даже не весной, а в ближайшие недели, а скорее всего даже дни.

Он займется борьбой с голодом уже высокопоставленным чиновником министерства внутренних дел. А в Калуге его сменит мой протеже, господин Волков.

Когда Андрей Григорьевич всё это мне рассказал, у меня не было слов от изумления, которое я испытал.

Еще в конце лета Иван Прокофьевич Волков был в чиновничьей иерархии буквально никем, внетабельным малоярославским клерком. А сейчас, через каких-то четыре месяца, он один из вершителей судеб в нашей губернии. Весной он получит свой первый орден и, возможно, даже станет вице-губернатором.

Совершенно невероятная карьера.

Но самое потрясающее из рассказанного господином Волковым было ожидаемое награждение купца Самохватова. Он тоже получит орден и будет возведен в потомственное дворянство.

А вот Анне Андреевне никакой награды не будет. В России есть орден Святой Екатерины, но им награждают только великих княгинь и дам высшего света.

Конечно надо честно признать, что если бы не моё влияние, Анна никогда бы не сделала бы столь масштабного благотворительного жеста. она конечно не кровопийца, которая думает только о своем кармане, но такого широкого жеста бы не было. А уж Самохватов гарантированно и не подумал бы.

Когда я, проводив Андрея Григорьевича с супругой, вернулся в столовую, Евдокия Семеновна окинула меня взглядом, и мне сразу же стало понятно, о чем сейчас пойдет речь.

— Полагаю, Александр, ты ждешь, когда же я начну рассказывать о долгах твоих братьев?

— С нетерпением, Евдокия Семеновна, — ерничать и ломать комедию мне не хотелось, и поэтому я ответил коротко и ясно.

— Сделать это оказалось очень просто. К моему большому изумлению, все долги ваших братьев оказались скупленными двумя людьми: совершенно неприметным петербургским чиновником 14-го класса и отставным гвардейским капитаном…

— Каневским Михаилом Дмитриевичем, — уверенно предположил я.

— Ты прав. НО он скупал долги только Василия. И сразу же отдал все бумаги моему человеку, даже не дав ему договорить, — Евдокия Семеновна возмущенно тряхнула плечами. — Ему было уплачено десять тысяч серебром.

Евдокия Семеновна протянула мне шкатулку, стоявшую рядом с ней на столе. Я раскрыл её и взял лежавшую сверху мятую и достаточно грязную бумагу.

«Я, Нестеров Василий Георгиевич…» — я начал читать, но дальше этого не смог.

Родители и братья мне, попаданцу, вроде бы чужие люди. Но я уже не знаю, где человек XXI века, а где — XIX. Я один в двух лицах. И чужим становится то, далекое, из XXI века.

Оно ужe не напоминает о себе каждый день, а вот Сашенька и всё, что с ним связано, — каждый день.

Эти проклятые долги, сделанные братьями, возможно, толкнули их принять решение ехать на Кавказ. И я уверен, что плен Василия — из-за них. И в конечном итоге и смерть родителей.

— Будем надеяться, что здесь всё, — Анна обняла меня и поцеловала. — Не терзай сердце, это уже в прошлом.

— Не скажи, Анечка, — покачала головой Евдокия Семеновна. — Теперь вся эта история мне кажется очень странной. Того, второго, на следующий день утопили в Неве. Полученных денег, расписок моего человека или каких-нибудь документов на передачу или уплату этих денег полиция не нашла. Твое возвращение из Парижа было полной неожиданностью для кого-то, да еще такое. Оно спутало какие-то карты.

У меня промелькнула совершенно неожиданная и дикая мысль, притом такая, что мне захотелось, чтобы это было неправдой.

— Вы хотите сказать, что я…

На этот раз Евдокия Семеновна не дала мне договорить.

— Да, мой дорогой зять. Ты не должен был вернуться из Парижа, — кивнула она и продолжила. — Возможно, это все мои старческие домыслы.

Анна слишком хорошо знала свою матушку и поняла, что тут что-то не то, по крайней мере речь идет о чем-то ей непонятном.

— Так, матушка, перестань темнить и говорить какими-то недомолвками. Твою дочь обмануть слишком сложно, ты же всегда об этом говорила.

Я не рассказывал Анне про своё финальное парижское приключение. Но сейчас, похоже, придется. Если, конечно, Евдокия Семеновна продолжит свой рассказ.

— Ты, Анна, наверняка помнишь рассказы про моего друга юности, Дмитрия Куприна. Он был в меня влюблен и, возможно, попросил бы моей руки, но с ним случилось какое-то несчастье, и он исчез. Через какое-то время я узнала, что он упал с лошадью с моста и стал инвалидом. После чего приказал увезти себя в Сибирь к своему дяде.

«Когда появляются дяди, а особенно откуда-то с Востока, жди сюрприза, — подумал я. — Тем более здесь вообще речь идет о Сибири».

— Очень смутно, матушка.

— Это, собственно, ничего не меняет и совершенно не существенно, — продолжила Евдокия Семеновна. — Через несколько лет Дмитрий выздоровел, вновь начал ходить и хотел вернуться на службу. Но узнал, что я вышла замуж и передумал, а затем уехал в Европу. Другой его дядя был сотрудником графа Александра Ивановича Чернышова в его бытность послом при Бонапарте и состоял в штате «Особой канцелярии военного министра» при генерале Барклае. После её ликвидации он остался просто жить в Европе. Вот к нему Дмитрий и уехал. Когда Александр Иванович стал военным министром, то мой друг детства стал выполнять его поручения.

У меня от рассказа матушки Анны стала болеть голова, затем внезапно начала гореть шея, и появилось подозрение, куда сейчас кривая выведет.

Несколько месяцев назад он со своими, — Евдокия Семеновна сделала паузу, подбирая слово, — помощниками спасли в Париже одного молодого русского человека, которого пытались повесить трое каких-то негодяев. Они почему-то хотели инсценировать его самоубийство. Пока Дмитрий со своими людьми спасали несчастного, эта троица попыталась скрыться, но их быстро догнали и всех побили. Вмешиваться в дальнейшую судьбу спасенного русского они не стали.

— Евдокия Семеновна, мне необходимо выйти, — с трудом, задыхаясь, выдавил я и почти бегом устремился в свой кабинет.

Трясущимися руками я достал дневник Сашеньки и открыл его на странице с последней, «предсмертной» записью.

Её я читал много раз. Она всегда казалась мне странной из-за почерка, которым была написана. Он был немного другой, чем-то, что я никак не мог понять, отличающимся от почерка, которым была исписана вся тетрадь. И вот теперь я отчетливо видел, что это не почерк Сашеньки. Очень похож, но не его. И я был не прав, когда эти неуловимые отличия списывал на критичность момента написания.

Я закрыл тетрадь. Меня всего трясло, как тогда. Посмотрев в зеркало, я не узнал себя: серое лицо, запавшие глаза, внезапно выступившая щетина и трясущиеся с синевой губы.

Я закрыл их рукой, чтобы остановить, а затем стал глубоко дышать, успокаиваясь с каждым вдохом.

Когда я вернулся то, поймал испуганные взгляды Анны и Евдокии Семеновны и успокаивающе улыбнулся им.

— Все хорошо, и действительно, как ты Анечка, сказала позади.

Анна в моё отсутствие вероятно плакала, по крайней мене в её глазах стояли слезы. Скрывать дальше происшедшее в Париже от неё смысла больше не было и я спросил Евдокию Семеновну:

— Вы полагаете, что эти люди пытались меня повесить, а потом случившееся выдать за самоубийство?

— Почему пытались? — усмехнулась Евдокия Семеновна. — Они это уже почти сделали. Еще бы минута, две и всё было кончено.

— А почему ты, Саша, ничего не помнишь? Или ты помнишь? — удивленно-испуганно спросила Анна.

— Помнить, я ничего не помню. У меня вообще выпало из памяти не просто несколько дней, что бывает при удушениях. нам так говорили в университете, — тут я совершенно не врал. — Тем более, что они вероятно хорошо мне по голове перед тем надавали. она у меня потом долго болела.

Такое действительно бывает, только знал я это от своих друзей-одноклассников врачей 21 века. А вот дальше придется импровизировать.

— У меня вообще после того случая путаница в голове произошла. Иногда мне кажется, что я целые куски своей жизни забыл до того, — я сделал вид, что подбираю слово, — случая.

Я решил ситуацию, раз такое дело вскрылось, использовать для своей пользы на всю катушку. Никаких угрызений совести перед Анной я не испытывал. Это совершенно не та страница жизни в которую она должна быть посвящена полностью.

Тем более, что попытка повесить Сашеньку той троицы получилась, просто случилось мое попадание в его бренное тело.

— Дмитрий, вернувшись в Россию в конце лета, не собирался вновь появляться в моей жизни, — продолжила свой рассказ Евдокия Семеновна. — Но он случайно встретил тебя, Александр, в Москве и проследил за тобой. Дальше надеюсь вам всё понятно.