Полымя

1.

— Еще! Еще!

Рычаг подался. Вековая тяжесть сдвинута с места.

Неужели освобождение наступит?

Гнет беспрерывных терзаний, мучительное сомнение и ликующая надежда, и новые сомнения побежденного, обезцарственного царя, измученного пыткой, обессиленного кандалами, говорит во мне.

Но бодро отвечает голос моего я:

— Титан, я возвещаю тебе освобождение.

— Подними же, подними же рычаг! Нажми сильнее. Вот так!

Руки! Руки!

Я поднимаю руки.

Ноги... Колена сгибаются.

Еще одно усилие...

Безумные хохоты грома пронеслись по горным вершинам.

Своды мрачного купола пошатнулись.

Убийственными огнями, дикими стрелами молний засверкали черные тучи.

Полосатая радуга рассыпалась по небу разноцветными лентами.

Свивались и развивались, гигантскими гусеницами ползли, шипели; сходились, образовывали зловещие, призрачные узоры, и расходились — одинокие и пылающие.

Земля содрогалась.

Я согнул колена и сел.

Сел, потому что встать еще не мог, потому что жилы были налиты свинцом, а черные пролежни, кровавыми, гнойными ранами, жгли тело.

— Легче ли тебе?

— Легче.

Неизъяснимые муки искривляли лицо. Слабые плечи изнемогали под тяжестью едва приподнятой земляной коры, но надежда оживала и примиряла с мучениями.

— Нажми еще.

Напрасное усилие.

Твой подвиг не довершен.

Смотри — полымя пожирает людей.

Слышишь его треск, его опустошающий вопль? Вопль безумного торжества?

Стон животного вожделенья, отвратительная жадность пресыщенного.

Оно бросает жертвы едва добитыми и ползет за новыми.

И их сокрушает окровавленным ножом, и дальше, дальше несется в бешеной вакханалии.

Видишь его раскаленные языки?

Его смеющуюся пасть?

Огромный живот на карликовых ногах?

— Живот великана-людоеда, акулы, удава.

Живот чудовище, живот сам по себе, независимый организм, котел-автомат, тысячесильная машина!

Он переваривает беззащитных людей с мясом, с костями, с нервами.

И только мозг, мозг остается непереваренным.

Выбрасывается наружу при помощи особого клапана. Образует гору.

Несокрушимая, святая гора человеческого мозга!

Но вещество его лежит инертное. Недвижимая, обессиленная масса.

Благородная масса, лишенная импульса, обезжизненная, запуганная случайным, порабощенная необъяснимым.

— Потуши пламя и зажги мозг!

Потуши пламя и зажги мозг!

Я! Мое я! Слышишь ли ты мой призыв? Мое повеление?

Потуши пламя и зажги мозг!

2.

И, сидя уже, я смотрю, как, расправив утомленные члены и снова гордо подняв измятый в борьбе, но еще целый, окровавленный, но не заржавленный щит, человек пошел против стихии.

— Куда? Куда ты идешь, бедный пигмей?

Полымя даже не смотрит на тебя.

Оно пожрет тебя, не заметив твоих усилий, не зная твоих дерзновений.

Распростертые ниц лежат тысячи его жертв.

Миллионами трупов уснащена земля.

Земля гниет и воняет.

И весной, когда снег тает и расплывается, и мороз освобождает ее из своих клещей — голодные собаки собираются на кладбище и роют падаль.

И пресыщаются.

И, пресыщенные, празднуют праздник самого длительного, самого щемящего сладострастия.

Но и их радость мимолетна, и их похотливые инстинкты ограничены.

Гнетущим законом случайности, законом природы, случайным законом насилия связаны их свободные тела.

И они, и они гибнут в том же полыме...

Что ты перед ним?.

Смотри. Красная медведица идет на тебя.

Молись.

Молись всемогущему.

Падай, и погибай в молитве.

Или спасайся скорей от чудовища.

Укройся в комнатах, пока оно по запаху не разыщет тебя и не прикроет своей скальпирующей лапой.

Укройся в камышах.

Видишь озеро?

Озеро или болото.

Окруженная огоньками, яркими игрушечными фонариками, в камышах лежит девушка — полуженщина, полуребенок.

Хрупкое, тонкое тело обнажено.

Ноги разметались широко и призывно.

Длинные белые руки небрежно закинуты за голову.

Нервно вздрагивают белые упругие грудки.

Губы полуоткрыты для поцелуя, пульсирует голубая жилка на шее.

Искрятся глаза в предвкушении радости.

Возьми ее!.....

Но ты проходишь мимо.

Сосредоточенный на безграничном пространстве глаз не рассеивается мелкими перспективами.

Яркая мысль усиленно работает в одном направлении.....

Сзади тебя идет юноша.

Он плавает мельче, он накроет прелестную девочку в кустах.

Оглянись!

Он уже возле нее.

Улыбаясь шепчет ей что-то, и она отвечает ему — радостная и готовая.

Тронул ее за руку; она не отняла руки.

Ближе подвинулся к ней, и она потянулась ему навстречу-

Их стройные тела сомкнулись, сжались в одну красиво-подвижную форму.

Слиплись в сухом поцелуе раскаленные губы, душистые струйки встретились в сладострастном спазме.

Красная медведица близко.

Красная медведица подходит к ним.

Оглянись!

Она подняла свою беспощадную лапу. И они видят ее.

Они смотрят на нее с ужасом, чувствуют приближение гибели, и... все-таки не бегут.

Отчего?

Нега разлилась по их членам, сладостно ослабели ноги, отяжелевшие руки безвольно сплелись в полудремотном объятии.

Пусть гибель, пусть все, что угодно, только бы еще секунда, еще миг вожделенного отдыха!

Да и что за польза была бы в бегстве?

Такая же, как в борьбе?

Все равно — смерть.

Ползет, поднимается, застилает горизонт всесокрушающее полымя.

И только ты, маленький, идешь на него.

Сидит старик с огромной подзорной трубкой, считает звезды, и, по их течению, хочет определить мировую судьбу.

Юноша, в блестящих сосудах, с торопливой страстностью смешивает различные химические элементы, составляя эликсир жизни.

С безумным взглядом, средних лет человек, возбужденный и сосредоченный, силится проникнуть в одухотворенную жизнь окружающих нас и нам невидимых предметов. Путем отвлеченных умственных выкладок и необоснованных догадок старается перейти за грань потустороннего. Истерическими криками и болезненными образами расстроенного мозга дополняет свои искания.

Дородная баба и чахоточный рыжебородый профессор налегли на стол и, в ответном треске насилуемого дерева, ищут тайну жизни.

И всем одинаково грозит красная медведица.

Неучи и шарлатаны!

Назад!

Учиться!

Все бросить, и узкими тропами, путем кропотливой вековой работы, медлительно и благоговейно подступать к священному храму истины.

Вы вышли в бой с непригодными средствами.

Царственный боец не возьмет вас в свою дружину.....

Но долой, долой мертвый хлам.

По мере того, как ты приближаешься к роковому полыми, ты делаешься больше; ты уже не маленькое дитя смертного, ты напоминаешь изваяние — холодное и неумолимое.

Твоя тень, широкой и длинной полосой, легла на землю, и конец ее чуть-чуть прикрыл пламя.

Ты застилаешь его.

Схватка! Схватка!

3.

Темно-зеленая, светящаяся и чешуйчатая, змееобразная полоска показалась на востоке, проскользнула на запад и разрезала небеса.

Взвился голубой звездный занавес, и сразу открылись неприступные высоты Тибетских гор, Олимп и Арарат.

Седые и утомленные старцы появились на вершине Олимпа.

На костяной остов, с длинной и редкой бородой походил могущественный когда-то Зевс.

Картонный жезл едва держался в дрожащей от старческой слабости и пьянства руке, голова тряслась, тускло и равнодушно глядели из покрасневших, гноящихся век глаза.

Всякое желание казалось угасшим, убитым полной импотентностью — физической и духовной.

Сверкавший трон почернел.

Позолота местами слезла, и обнаружился дешевый сплав прикрытый фольгой.

Старец едва двигался, едва ронял слова, и часто не те, которые хотел произнести.

Не бодрее Зевса были и другие обитатели Олимпа — отжившие тени славного времени.

Больше жизни еще казалось было в Аполлоне, но и то не естественной, здоровой и сильной жизни прекрасного бога, а жизни старого, износившегося развратника, подогретой дешевым греческим вином, которым люди заменили ему нектар.

И в Венере.

По крайней мере, их фигуры, несмотря на ясно обозначенные признаки разрушения, были прямы и благородны.

Вместо просторной тоги, узкий корсаж облекал божественные формы мировой красавицы.

Уступая времени эти формы значительно сократились, линии вытянулись, упругости сменились дряблостями. Волосом и ватой были местами заменены, прежде такие богатые массы божественного тела.

Шиньон, порыжевший от времени, стянулся, и из под него кое-где выглядывали отдельные, предательские, серебристые прядки.

Эмалевая маска поддерживала свежесть лица искусственно и грубо.....

Утомленным взглядом смотрели боги на всесветное зрелище, на предстоящее великое зрелище открытой борьбы человека со стихией.

И только изредка вспыхивала в нем похотливая искорка всегдашней, вековой вражды к человеку. Надежда увидеть новое человеческое страдание, новое унижение, возобновить настроение Сизифовой или Прометеевой пытки.

Вспыхивали и гасли.

И опять вспыхивали бледным желанием, чтобы полымя, поддерживаемое хотя и не ими, а свергнувшими их кумирами, их торжествующими врагами, но все-таки кумирами, великими богами, а не ничтожными смертными людьми — победило.

4.

Бесстрастно и презрительно было лицо индусского божества, с неприступных высот Тибета смотревшего на жалкий мир.

Время не коснулось его.

То же спокойствие, та же невозмутимость, почти граничащая с жестокостью.

Не все ли ему равно — кто победит в этой бесполезной, глубоко бессмысленной, как ему казалось борьбе?

Новые ли жизненные начала или отжившие формы.

Не стоило поднимать завесу.

Он давно свыкся с мыслью о всяких возможностях.

Давно не делает разницы между радостью и скорбью, между страданьем и наслаждением.

Безразличен и непонятен для него и вопрос о возможности собственной гибели. Разве он не стоит вне жизни?

Больной отщепенец, бесстрастный труп на ярком и беспрерывном, полном сверкающих страстей жизненном празднике!

Безучастными и желтыми трупами глядели и суровые, скалистые, голые вершины Тибета.

5.

И только Арарат жил.

Судорожно вздрагивала почва богатой оливковыми и кипарисовыми рощами, разубранной горы.

Подземные толчки — грозные и предупреждающие, сменялись беспрестанными погромыхиваниями в окутавших вершину облаках.

И в белой одежде, озаренной молниями, окруженной ангелами, Иегова, создание мечты, трусливый вымысел человеческого раболепия, появился в блеске своего проходящего царства.

Седое лицо дышало и гневом, и изумлением.

Как? Так скоро!

Его Адам, раб, позорно выгнанный им из рая, за дерзновение и непокорность приговоренный к вековому тяжелому труду, окончил свой труд и восстал?

Восстал во всеоружии знания и мудрости, добра и зла, восстал против него — своего владыки?

Пришел взять свое?

Иегова знал, что это будет так, он сам обещал ему возрождение, сам предрек ему, через семя жены, избавление от длительного рабства нищеты и незнания.

Но...

Он не ожидал, что избавление, что обещанный мессия появится так скоро, что так скоро придется уступить ему царственный жезл.

Что-же, да сбудется... если он действительно готов.

Но раньше — пусть потушит пламя.

А может не потушит еще?

Нет, пускай потушит.

И грозный властелин колебался, в какую сторону направить свое желание — в сторону ли возрождения человека, его разумного создания, носителя его души, или в сторону неосмысленного огненного зверя, как будто от этого зависел тот или иной исход роковой борьбы.....

А минуты борьбы наступали сами собой, вне чьей бы то ни было воли, кроме единой, свободной воли, идущего навстречу полымю человека.

Тревогой угасающей тени, трепетным колыханием поблекшего ландыша оделась земля.

Бледной пеленой устлалась...

Черные демоны вышли из предысподней, в предчувствии надвигавшегося ужасного и огромного.

Смотрели дико, и в страхе стучали лошадиными зубами, ожидая своей гибели.

Подличали из страха.

Смеялись в лицо человеку, говоря — мы смеемся над бессилием полымя и радуемся твоей победе.

И, отворачиваясь к полымю, также смеялись, выражая ему сочувствие и желая показать насмешку по отношению к ненавистному человеку.

Рыбы оставили водяные жилища и собрались по краям окутавшей землю пелены.

Гады проползли, громыхая узорными чешуями.

Из лесов прибежали звери.

Птицы слетелись со всего света, долго парили в воздухе, описывая круг за кругом, притаились в одной темной бесконечной стае и трепетно шевелили крыльями.

— Знамя!

Скорее знамя!

6.

— Но знамени нет.

Только тень твоя растет и застилает полымя.

Но, и прикрытое тенью, оно не менее ярко и смертоносно.

Жжет и опустошает.

И надвигается, надвигается.....

Люди собираются толпою. Стадо, стадо бежит к тебе.

Ничего, не презирай его.

Вековыми усилиями оно породило тебя и пришло смотреть на торжество своего детища.

Да, ты его детище.

Оно родило тебя.

Оно, одним гигантским делом, искупило все свои вины, смыла невинную кровь пророков, побитых камнями, мучеников, сожженных на кострах, сгноенных в казематах провозвестников свободного человеческого гения: оно породило тебя.

Ты сын его. Примирись с ним.

Оно пришло смотреть на тебя.

Оно верит в тебя.

Снизойди к нему.

Снизойди к стаду!.....

Ближе и ближе чудовищный огонь. Уже острые языки касаются тебя.

Вернись! Вернись! Ты погибнешь!

Вернись в стадо.

Смотри — оно готово уже бежать, оно усомнилось в тебе.

Беги со стадом!

Полымя надвигается.

Ты безумный. Ты стоишь перед ним, как будто бы оно вовсе не грозило тебе.

Ты не уходишь.

Напротив, ты еще сам направляешься к роковому костру.

Ты... погиб!

Земля и небо, ветры и молнии, солнце и звезды, звери и птицы, пресмыкающиеся и насекомые, деревья и цветы, радости счастья и ужасы безмерных терзаний, светлые жемчужины дня и черные изумруды ночи, отчаянный стон и веселая песня, грозное слово и ласкающая музыка — все слилось в одно, все образовало одну беспросветную, кипучую массу, все кричит, стонет и хохочет безумными голосами, зовет на помощь, молит о пощаде, требует рокового возмездия.

Возмездие близко.

И, мало-по-малу, все нестройные вопли сливаются в один страстный и мелодичный напев, громкий и торжественный, поражающий новизной своих красок, чарующей гаммой едва обоняемых, мягких благоуханий.

До сих пор неслыханный, человеческой силой рожденный и вызванный к жизни гимн, победившему человеку.

Ты погиб?

Ты победил!

Да, победил.

Знакомый с физическим строением полымя, со всеми образовывавшими его элементами, зажигавший и гасивший тысячи однородных огней в своей лаборатории — ты спокойно подошел к нему и положил конец его разрушительной силе.

Умирая, оно вздрогнуло — жалкое и беспомощное, и трепетный след его исчез в вечности.

Бессмертные боги ринулись вниз со своих высот. Опустели недоступные вершины Тибетских гор, Олимпа и Арарата.

Погасли огни на горах, а купол неба стал темен и навсегда затянул их своим кубовым пологом.

7.

— Я дышу.

Я становлюсь на ноги.

Где тяжесть, давившая меня? Где цепи, меня сковавшие?

Я бегу к тебе, мое свободное, мое всепобеждающее я.

Ветер жжет меня, благоуханный амарилис радостно открывает свое глубокое бархатистое влагалище, пунцовые губы словно ждут поцелуев.

Нет преград, нет больше грубого насилия естественных законов!

Я бегу к тебе, мое я, и в страстном, томительно-страстном порыве мы теряемся друг в друге и, теряясь, друг друга пополняем.

Опять одно, опять одно нераздельно-великое.

8.

Но вперед! Вперед!

Там где-то, в неведомых далях мира, в его клокочущем жизнью ядре, есть мудрый властелин вселенной. Его веления непостижимы для человеческого разума, и к нему нет доступа.

Он не имеет определенного имени, ему не служат в храмах, ему не приносят жертв и в его честь не учреждено никакого культа.

И широкая толпа не говорит о нем.

О нем сложили легенду несколько избранных. Его чувствуют многие философы, о нем догадываются некоторые ученые. Те же рабы, те же дети, еще окончательно не выродившегося четырехрукого праотца.

Исподлившееся человечество.

Одни открыто пропагандируют его, другие скромно, как бы стесняясь своей мудрой прозорливости.

Что-же, я пойду к нему!

Освободите мне путь.

9.

Путь открыт.

По мягким электрическим волнам мирового эфира плывет моя маленькая ладья.

Вооруженному знанием, изучившему сущность атмосферических явлений, владеющему полетом — все уголки мира мне доступны.

В недра земли и из них, вверх, вокруг ее огромного шара, к другим небесным телам, сквозь их твердые и жидкие массы, от ближнего солнца к дальнему несусь я — свободный и сильный.

Где же ты, робко угадываемый, всесветный властитель?

Быть может там, за неведомой гранью бесчисленных эфирных морей, в величайшем из безвоздушных пространств, в океане пустоты и безмерности раскинуто твое царство?

Что-же, и туда я могу.

В маленьком пузырьке у меня собрано достаточно сгущенного воздуха, я могу свободно дышать им десятки лет.

И я выплываю за неведомую грань.

10.

Стены недоступного чертога сотканы из тонких золотых нитей.

Тесно скрещиваются паутинные проволоки, образуют сложные и затейливые узоры, томят неразгаданностью. И в окнах витые и неровные стекла, и в дверях.

Точно тысячи разнообразных узлов сложены вместе, плотно соединены, спаены в одну хрустальную массу — прозрачную и непроницаемую.

Чертог озарен.

Сверкающим облаком таинственного наполнены его неприступные стены, и оно реет в них — невидимое, невидимостью своей и страша, и привлекая.

Ряды склоненных человеческих голов окружают чертог.

Человеческие спины согнуты, колена опущены.

Человеческие голоса немы, а гордые, божественным огнем зажженные души беспомощны и ничтожны перед величием непонимаемого.

И оно одно царит в замке и над ним, и возле него, и дальше, на необъятных пространствах земли, пользуясь временным убожеством человеческой мысли.

В нем содержание и направление всеобъемлющей жизни, великий руководитель вселенной. В нем тот, до кого не может подняться мечта.

Его жаждут видеть миллионы, постичь его хотят тысячи людей.

Стучатся к нему, призывают его, ищут его милости, удивляются его величию и падают перед ним — неуслышанные и одинокие.

Бедные земляные черви, копающиеся в своей земляной грязи, беспомощно барахтающиеся в зловонной тине стоячего пруда, под железным острием тяжелого, мучительного, а на самом деле старого и уже решенного вопроса — где цель?

Дайте мне меч. Я разрублю стены чертога и покажу вам его.

Его?

Вы удивляетесь.

Да, его!

11.

С торжественным пением сорокаструнной скрипки подошел ко мне вещий посланник земли.

И подал мне острый, чистый и сверкающий меч.

Я прочел на рукоятке меча ослепляющей молнией выжженные знаки — в начале было слово — и взял его в руку.

Буквы горели в моей руке и жгли мне обнаженную ладонь.

Но боли я не испытывал.

Только мозг загорался ярче, и мысль становилась острее и увереннее.

Я подошел к одной из дверей чертога и позвал.

Позвал его.

Мне не ответили.

Я позвал еще.

И мне еще и еще не ответили.

Тогда, облеченный блеском и опытом знания, возвышенный мудрым постижением самого себя, сильный непреклонным хотением свободной воли, закаленный кропотливой работой и омытый в духовном поту — я положил меч и принялся медленно распутывать сложные сплетения заколдованных дверей.

Я развязывал все нити стен и наматывал их на большие клубки и, мало-по-малу, обнажал внутренность замка.

Открывались и падали одна за другой вековые картины, созданные ищущим и мятущимся духом перворазрядного человека. Образы мировых кумиров, поочередно, подолгу господствовавших над человеческой жизнью.

Грозные идолы, поражающие своей грубостью и безобразием с жадными лицами, с раскаленными языками.

Сверкающие красотой и пропорциональностью форм роскошные статуи олимпийских богов, фантастические рисунки бестелесных духов, облеченных властью и добродетелями.

Обожественные образы отдельных людей.

Все — заслонявшее чистую, всесветную идею единого божества, гиганта-миродержца, движущегося и движущего мирами по одному ему доступным законам.

Но вот и она обнажена — привлекавшая мудрых идея.

Маленькая, сморщенная старушонка, с дряблым обвисшим телом, на котором, как толстые синие шнуры, переплелись склеризованные сосуды.

Хитрая старушонка, с красным огромным носом, с черненькими глазками — лживыми и насмешливыми.

Я без всякого труда отделил раздутые жилы, наполненные больной, сгустившеюся кровью, от одряхлевшегося мяса и намотал на тот же клубок, распутанных мною жизненных нитей.

Потом ударил по ней мечом, поданным мне светозарным, смугловолосым предвозвестником нового царства, и она распалась, как прах, как мечта, которою и была на самом деле.

От прикосновения острого и трезвого слова распалась мечта — грозное и могущественное царство, и его царь, и его трон, такие же плоды человеческого воображения, туманные образы приниженного мозга, неспособного и боящегося мыслить самостоятельно, требующего во что бы то ни стало стороннего водительства, указки или кнута.

Смотрите на меня!

Я стою между вами — первый властитель нового мира.

Моя одежда ярка, и солнечные цветы венчают мою голову.

Спокойствие и удовлетворенность в моих глазах.

Я не боюсь, не волнуюсь, потому что мне больше не из за чего волноваться.

Человек — я покорил мир. Я обрел все и все отдал человечеству.

Меня смущала неудовлетворительность жизненного устройства, беспомощность человека перед случайными явлениями стихии — хрупкая и распадающаяся организация его тела.

Не нравилась мне и, в зависимости от случайности стихийных явлений создавшаяся, несправедливость внутреннего общественного уклада человеческой жизни, превращающая высшее наслаждение в грубую борьбу из за куска хлеба, вынуждающая людей друг друга теснить и насиловать.

Отныне этого не будет.

В разумной человеческой воле сосредоточатся силы природы, и человек направит их по собственному своему усмотрению.

Ужасы голода покажутся сказкой, страдание и смерть отойдут в область преданий.

Послушный и гладкий лежит в моих руках клубок жизни.

Все нити уложены правильными перекрестными рядами.

Я затянул клубок, и жизнь остановилась.

Развязал, разбросил в желательных мне направлениях нити — и бурно, и разнообразно ожил жизненный поток.

Теплота и энергия лежат в основе мира, и я овладел их таинственной сущностью.

Мой маленький физический аппарат способен выделять в самое короткое время любое количество энергии.

Легко и быстро я могу разрушать каждое сочетание атомов, освобождать заключенные в них электроны и, освобожденные, снова воссоединять, призывать к индивидуальной жизни в любых, желательных мне комбинациях.

Старые формы распадаются и образуются новые, согласно моим разумным творческим предначертаниям.

Все совершеннее и совершеннее становится лицо мира, и всезнающий человек является его единым господином, творцом и промыслителем, улучшая и приспосабливая мировое здание для своих удобств и радостей.

Тайна творчества уже не составляет для него тайны.