Полымя

1.

Испокон веков, брошенный беспощадной рукой в самые недра земли, придавленный тяжестью земной коры, тяжестью каменных гор и непроницаемых ледяных глыб, лежал я и задыхался.

И не мог задохнуться.

Длинные ноги были отдавлены, грудь сплюснута, застывшие руки недвижимы.

Только дух жил, только мысль работала.

Исполинские узоры чертила в безграничных пространствах, обнимала миры, проникала в заповедные тайны.

Жила.

Засыпала минутами — утомленная, погружалась в бессознательность, и опять оживала — язвящая и проникновенная.

Но тело болело. Физические муки связывали.

И, в один из величайших духовных подъемов, когда мировая тайна казалась обнажившейся, безграничность измеренной, а стихия порабощенной, когда седая борода разбитого гиганта жалкой, вытертой тряпкой болталась в моей руке, и сам он, старый и сгорбленный, с посиневшим, поджарым телом и большим уродливым животом корчился под ударами фантастической плети и жалобно выл о пощаде — мое я отделилось от меня и пошло в мир.

Гордый, огромный человек вышел в мир, вышел из недр земли, чтобы победить небо.

— Подними рычаг — еле звучал ему вслед мой глухой, измученный голос. Подними рычаг.

Но спасительный рычаг был невидим. Тонкая паутиновая проволока скрыта между грубыми материковыми глыбами.

Надо было острыми искусными пальцами раздвинуть сплоченную массу, тонкими щупальцами уловить едва осязаемое.

Щупальцами все той же мысли, мысли паука, мысли искушенного зверя, движущимся комком нервного волокна.

Позвонки сломать, мозг обнажить, отточенным крючком зацепить за нервный узелок и вытянуть его — живой, трепещущий.

О необъяснимое страдание! О радость светлого обретения!

И он шел, шел вперед — неизмеримый человек, мое я.

К силе, к свету, к освобождению.

К небу! Чтобы опрокинуть это заносчивое, это надоевшее небо.

И тело попрежнему болело.

— Подними рычаг!

2.

Я следил за ним.

Мой взгляд острым соляным раствором прожигал твердую корку материка, делал ее прозрачной, сквозной, и я видел, все видел.

Я радовался его успеху, его возвеличению.

А каждый его промах заставлял мои обнаженные нервы болезненно сокращаться.

И я страдал неизъяснимо.

Я видел его — лучезарного, в белой одежде, в черной одежде, усыпанной сверкающими звездами...

Стол.

Гигантских размеров труба.

Купол неба над головой — звездного, вечернего неба.

Неба — врага, неба — неразгаданного ненавистника.

Смотрит и чертит.

Чертит и вычисляет.

Разгадывает сложные построения при помощи простых вычислений.

Линии на небе, линии на бумаге.

От звезды к звезде проведены черные магистрали.

Сеткой оплетено небо, сеткой окутана земля.

Обозначенное в безграничном пространстве точно обозначено на ограниченном чертеже.

С внешнего сдернуто покрывало. Казавшееся тайной стало доступно многим.

Нутро, нутро только попрежнему скрыто.

— О когда же ты вскроешь нутро!

3.

Вскрывает, вскрывает!

Нет, только подготовляется к вскрытию.

О нажми, рычаг, дай мне вздохнуть свободнее, пошевельнуться, чтобы яснее видеть твои творческие начинания.

Ты забыл обо мне.

Нет! Нет!

Опутали, опутали.

С чертежей перевели на землю.

Уже не воображаемые линии — железные пояса.

Опоясали землю.

Двойным поясом опоясали.

Маленькие люди — черные, загорелые. Комки колоти с светящимися зелеными глазами.

Катятся.

Четыре колеса выковали. Водрузили на них большой чан с водой.

Закрыли чан. Под водой огонь развели.

Закипело неугомонная и пошла бурлить.

Бьет ключом об чугунные стенки.

Наружу рвется и гонит, гонит колеса по бесконечной черной колее.

Дорогу! Человек едет.

4.

Мало, мало этого.

Снова запрыгали юркие шарики. Комочки копоти с светящимися зелеными глазками.

Острые клинья вонзили в сырую землю.

Тонкими нитками ее обвили. Медными нитками.

Голос по ниткам пускают.

И летит голос из одного места в другое, через далекие земли, через широкие моря летит. В горы поднимается, в недра земли проникает.

И хоть живут далеко и не видят друг друга — а, только захотели, и перекинулись словом.

Тише! Люди переговариваются.

5.

— Нажми рычаг.

Вижу, вижу тебя, гордого владыку.

Осиянный мудростью, опоясанный трудом, в венце гордого знания, ты стену из гранитных плит воздвиг у морского берега.

И глупое чудовище бьется об нее своими волнами бессмысленно и бесцельно, разбивая их упрямые пенистые головы.

Разбивает, и опять лезет, движимое стихийной тупостью, не смея нарушить естественного закона.....

Ты гигантскими руками берешь непроходимые болота и выжимаешь из них воду.

Лешие и русалки-болотницы стонут в предсмертных судорогах.

Жерло раскаленного орудия противоставляешь губительной ледяной туче, и огнем и грохотом заставляешь грозного зверя вылиться в жалкую водяную струйку.

Но рука твоя еще не разошлась. Идея творчества только едва коснулась твоего безграничного интеллекта.

Ты стоишь на распутьи.

Верстовые столбы, дорога.

Дорога, верстовые столбы.

Ряды верстовых столбов. Один другого выше, один другого неумолимее.

Все шире, все необъятнее дорога.

Охвати!..

Поворот от земли к небу, от раба к господину, от человека к богу.

Иди, иди же!

Пора начинать,

Я толкаю тебя.

Раздавленный титан, униженный бог — я зову к отомщенью.

В пропасть! Сюда! В старую оболочку, в мое исстрадавшееся тело!

Иди... к победе!

К победе! Конечно, к победе!

Я вижу — тысячи радуг светятся в сгустившихся облаках, багряные зори, пояса из ивановых червяков.

Слышу мелодичный звон ландышей.

Ночные фиалки — страстным, одуряющим ароматом зовут на брачное ложе.

Пьяные пятна!

Гномы, гномы поют свою баюкающую колыбельную песню.

Царственный сокол взвился в небеса.

Шаловливая лесная девочка, жарким, обманным поцелуем обожгла щеку.

Иди! Иди! Я толкаю тебя.

Не его серая неумолимость восторжествует — победит твоя сказка, твое созданье, твоя яркая вековая песня, твое от твоих лучезарных детей!

Первые роды

Новая шалость или серьезная проба назревающих сил?

Из глубины земли ты извлек кусок металла и унес его в потаенную комнату.

И спрятался.

Что ты с ним делаешь, не знаю. Только чувствую, что работа твоя огромна.

Беспрерывная вакханалия мыслительных клеток.

Чудовищная потуга — болезненная и грозная.

Еще, еще потуга.

Твои мускулы напряжены, духовный взор возбужден и сосредоточен.

Каждый спазм ударяет по моим нервам — острым рефлексом, мучительной болью.

Чувствую, все чувствую.

Ай! Ай!

Что-то шевелится во мне, в тебе шевелится.

Бьется внутри тебя беспокойно и властно.

Плод! Первый плод!

Живой плод, терпеливо выношенный тобой, вскормленный твоими соками, сложившийся и созревший в безграничных недрах твоего духовного организма.

Муки первых родов! Сладостные и томительные.

Страшные неизвестностью своего исхода, сладостные сознанием своего мирового значения.

Мрачные, ползучие, ночные туманы и весело играющие в небесах светлые вестники лучезарной денницы.

Благословение и проклятие.

Девственная чистота и физическое отвращение.

Струи мученической, всеомывающей крови.

Разрешается, разрешается!

Голова показалась, руки... Резкий голос смутил тишину.

Смотрите! Смотрите, боязливые! Враг приближается. Медь говорит.

Медь говорит человеческим языком, медь поет человеческим голосом.

Живое, человеческое слово извергает мертвый язык.

Единое начало в природе восстановлено; казавшееся мертвым приобщается живому.

Послушное человеческому велению — с бездушным чудесно соединяется одухотворенное.

Но мало, мало этого.

7.

— Ты отдыхаешь... Ты создал себе забаву.

Летает птица, пестрая бабочка летает. Как же тебе не летать?

Ты захватываешь новую область — воздух. Все части стихии должны быть доступны тебе.

Каркас невиданной птицы... Несколько палочек, обтянутых полотном. Мотор в середине.

И плавно поднимается царственный поезд, парит в воздухе, касается недостижимых высот.

8.

Солнце вверху. Одно.

Без определенной мысли, случайно зажженное, оно когда-нибудь, также случайно может погаснуть.

И медленное угасание уже начинается.

Чаще и гуще кажутся зловещие черные пятна на его лучезарной поверхности.

В будущем, овладев началами мироздания, ты конечно властно остановишь губительный процесс.

А пока опасность далеко, ты, искусными приспособлениями, улавливаешь световую и согревающую силы природы и, при помощи их, внизу, y себя на земле, зажигаешь тысячи солнц, тоже ярких, тоже пылающих.

Непроглядные ночи, ужасы длительного черного мрака становятся пережитком отошедших времен.

9.

— И все-таки рычаг неподвижен.

Ты не можешь оживить мертвой материи. Тайна жизни скрыта от тебя.

Обман!

Я буду лежать так вечно, вечно буду томиться неподвижностью и бессилием.

Мысль будет рваться к недоступному, а жалкие силы разбиваться о роковое препятствие.

Тонконогий комар на неумолимой булавке естествоиспытателя!..

Неужели?

Но нет, нет.

Это только так... Жалкая и проходящая тень отчаяния.

Случайные колебания, упорно идущего к ясному барометра. Минутная передышка на утомительном пути.

Ты бодро вспрыгнул на ноги, поднял трость, вскинул дорожный мешок и пошел.

Пошел, одухотворенный мыслью о славной конечности трудного подвига.

В серой рабочей блузе, с закинутой назад шапкой черных волос, улыбающийся и сосредоточенный.

Таким, таким вижу тебя — неутомимого труженика, просвещенного труженика, труженика-гения, озаренного сверкающим пламенем творческого экстаза...

Комната уставлена множеством приборов, трубок, бутылок.

Удивительное стекло.

Маленький камешек под ним.

Излучает... Излучает...

Схватил!. Схватил!

Она в руках — беспрерывная жизненная энергия, могущественный ключ к творчеству.

Жизненный импульс.

Мироздатель.

Идол, грозный идол — под стеклом, под твоим созданием, под разумным изобретением твоих отдаленных предков.

Мне легче! Легче!

Ты верно нащупал рычаг, ты надавил его.

Я вздохнул полной грудью.

Дышу, дышу!

10.

— Что ты делаешь?

Ты разрушаешь атом, но уже не при помощи медлительного радия, на несколько веков распределяющего свою сокрушающую энергию; ты нашел иные средства, чтобы сосредоточить в своих приборах запасы колоссальной энергии.

Яркими, убийственными огнями вспыхивают в маленьких сосудах разрушающие силы природы, собранные твоими искусными руками.

Вспыхивают и гаснут, послушные твоей воле.

Царственный сын земли готовится к страшному бою, вырабатывает последний удар.

11.

Гордый и ничтожный деспот!

Ты хотел обезличить человека, навязав ему ярмо труда ради хлеба.

Ты хотел, чтобы, снискивая себе этот насущный хлеб, он весь ушел в мелочи жизни. А тебе, тебе оставалось бы только издеваться над своими креатурами.

Но креатура поднялась до создателя природы, стало над своей матерью.

Человек сбросил с себя позорное ярмо. Собственными силами пересоздал жизнь.

Вопроса о снискании хлеба для него уже нет. Овладев не только всеми элементами жизни, но и ее импульсивной силой, он изменил физические законы. Он освободил себя от необходимости питаться грубыми продуктами земли, грязно перерабатывать их и, деформированными и зловонными, отдавать земле обратно.

Его тело получило способность непосредственно из воздуха воспринимать азотистые и другие, необходимые для питания элементы, при помощи которых и поддерживать в себе жизненную силу.

И не размениваясь больше на мелочи, не ведя ничтожной борьбы за кусок хлеба, который ему отныне не нужен, он живет свободно и нравственно совершенствуется.

И поднимается выше тебя, и мощной рукой грозит небу.

И сила на его стороне, потому что ты случаен, бессознателен и неосмыслен, он — разумен.

Разгадав стихию, познав тебя, он раскладывает тебя на оперативном столе, острыми щипцами знания разбирает по членам, и, из разобранных частей, образует новые комбинации, более совершенные, и в каждую из них вкладывает смысл.

Делает осмысленными и полезными себе твои разрушительные и часто губительные силы.

Железным обручем сковывает тебя и подчиняет своему интеллекту.

Смотри, смотри!

Черная птица разрезала небеса.

Не кроткий, незнающий голубь — а властный, убеленный сединой ворон.

Смотри. В густых клубах жертвенного дыма появился посланник земли.

Багряной лентой опоясан вещий, созидающий дух долготерпеливого человека.

Черные кудри горящими змеями разметались по тяжелым складкам кроваво-черной одежды. Вместо щита, пылающая тысячью огненных знаков — необъятная книга в его руке, вместо меча — карающий язык безначального слова.

Взгляд его и грозен, и ласков. И пленителен, и страшен всепобеждающими огнями разума, которые он излучает.

Я люблю его — ты его ненавидишь.

Я молюсь ему — ты боишься его.

Он предвещает конец твоего могущества, смену одного царства другим.

И не громогласной трубой, не резкими звуками шумных литавров возглашает он наступление нового мира.

Звуковая мечта, мелодичная краска отдаленной симфонии, благоухание едва слышных серебристых полутонов, чарующими аккордами сопровождают его победное шествие.