Русь Черная. Кн4. Окно в Азию

Глава 4

— Дёмка, слышь-ко? Споймали! И ведут!

Ну, вот и поохотились… След Ребёнка или же Демид Дурнов (как всё чаще его и кличут все вокруг) потянул тяжёлую дверь из колотых плах и высунулся из клети.

— Всех ли?

— А я те чо, счесть их что ли должон был? — ворчливо ответили ему. — Иди и сам вызнай!

И Дёмка, вздохнув, сунул ноги в коты и двинулся к воротам, где, наверное, и ведут пленников. Нет, сегодня точно не удастся поохотиться.

Грязь улицы радостно зачавкала под ногами Следа и дружелюбно льнула к подошвам, тоже желая прогуляться. Погулять-то было где. Северный в последние годы сильно разросся, а по смеси языков уступал разве что Болончану. И всё это проклятое золото! Вот и сейчас…

— Поздорову, Демид Ляксаныч! — издаля заорал Перепёла и гордо дёрнул за верёвку, на которую было навязано… Дёмка счёл: шесть разномастных воров. — Вона, примай! Я ж баял, что не утекут! Вот и споймал!

Следом за «ловцом людей» грязь месили трое явно русских, двое местных (кажется, орочоны) и один вообще маньчжур! (или никанец — Дёмка южан на лицо различал гораздо хуже… разве что монголов). Потайное «воровское» старательство становилось всё более межплеменным — какие только проходимцы в ватаги не сбивались. Пленники шил плотным гуськом, так как шеи их были близко связаны общей верёвкой. А ещё у каждого — руки за спиной, да и ноги спутаны, как у лошадей в ночном.

Очень старателен был Устин Перепёла. И с тех пор, как появился он — лучше на Зее ловца не имелось. Как ни лезли жадные до золота воры в верховья реки, Перепёла их унюхивал, выслеживал и «добывал». Причём, не был он особым знатоком тайги. Но всегда подбирал себе в ватагу самых подходящих людишек. Другое дело, что те людишки под его рукой не задерживались. Тяжкий человек был Устинка. Неуживчивый и чванливый. Без труда и людей, и коней до кровавого пота загонял. Людей он не видел — токма цель. От того и в Темноводном не ужился — приперся вот в Северный. Сколь тут его стерпят — неведомо. Всё ж, человек на диво полезный. Да и сам ли захочет он тут торчать?

Вверх Перепёла лез едва не по головам. Очень ему хотелось возвыситься. Вот и здесь, гоняет по речкам и ручьям с дюжиной воев, но выпросил, чтобы величали его пятидесятником. А ещё — и то Демид слыхал не от одного сплетника –ловец этот вполголоса называет себя сыном Ивана Ивановича. Да, того самого, что ныне Пастью Драконовой верховодит, а ранее в Темноводном хозяевал (покуда с Сыном Черной реки не схлестнулся). Злой Дед (за последние пару лет Ивашка сильно сдал — и статью, и характером — так что его за глаза только так и величали) тоже о том слыхал и только фыркал, слюной брызжа, да гадко матерился. Ну, оно и слепому видно: круглолицый, конопатый Устинка с рыжиной в волосах походил на породистого Ивана Иваныча, как…

«Да как я походил на своего отца» — невесело усмехнулся След Ребёнка. Так что, не ему над Перепёлой насмешничать.

— Где поял? И всех ли? — минуя здоровканья, спросил Демид (не любил он слова лишние).

— Ажно на Токуре! — гордо ответил Устинка и чуток сник. — Не всех. Двое утекли. Тоже из орочонов. Видать, тамо ихняя землица — кажен кусточек знают. Но оленные людишки без русских золото мыть не станут. Так что энтой ватажки, почитай, не стало.

— Ну, тогда повели к атаману.

Ловля потайных старателей была делом всей Руси Черной. Но правёж над ними чинили те атаманы да старшие, где воров вылавливали. Больше всего с этим страданий было в Албазине да в Северном. На Верхнем Амуре так вообще на золотокопателей управы не было. На Желте али на Джалинде прочно осел всякий разбойный сброд, который чуть что — утекал на земли богдыхановы или царевы. И сил у албазинцев немного. Но на Зее старались заразу пресекать на корню. Хотя, и тут — тайга велика. Если воры шли не по реке — то их и не споймать.

Потайное старательство становилось страшной бедой…

«Как отец и предсказывал, — хмурился Демид. — При нём-то беды еще почти не было. А он видел. Ныне беда каждому видна — но нет Дурнова, чтобы ее решить».

След сбился с шага и замер на пару вдохов. Вроде бы, сколько лет прошло, а временами боль в груди накатывала так, что ноги немели. Демид часто думал, отчего бы? В его мире об ушедших так долго не тужили. Конечно, сын Черной Реки — не абы какой человек… Но дело не в значимости. Просто, вышло всё так, что не было одного четкого мига, когда отца не стало. Размазалась его потеря.

Сначала Сашко с обозом уехал в далёкую Москву. Года два его и ждать не было смысла — отец сам и Чакилган, и сыновьям говорил, что так быстро не вернётся. Потом уже начали ждать, волноваться. В 1679 году от рождения Христа (сын Черной Реки всех приучивал так считывать года) вернулся второй обоз с пушниной и злотом. Посланцы сказали, что Дурнова нет на Москве, нет и по всей Сибири. Вот тут уже большая тревога в сердцах поселилась. Ивашка сразу отправился на закат. Сам. Княгиня только решилась его просить, а драконовский атаман уже в дорогу собрался. Быстро наскребли на ясак кой-каких мехов, никанских товаров, да горсть золотишка — и он уехал. А как вернулся, то и огорошил: сгинул Большак. Где-то на просторах Сибири да со всеми своими людишками. И могилки не осталось.

Демид помнил холод в груди, что поселился у него в тот день. Только не стали Ивашкины слова ударом, не потрясли его, не заставили рыдать навзрыд. Потому что уже три года все чего-то подобного ждали. Надеялись на чудо, но ждали. Жизнь — подлая штука, разумнее всегда ждать от нее плохое…

С другой стороны, даже тогда надежда до конца не была убита. Не видел Иван сын Иванов тела Сашка Дурнова. И иных людей, кто бы знал наверняка — тоже не видел. А значит, могла оставаться хоть малая надежда, что Сашко жив. Уже который год прошел, а След, как получал весть о том, что на Амуре объявились какие-нибудь чужаки с России, кажен раз думал: а может, это отец? Гнал от себя эту слабость, но не мог не думать.

А кто-то и в открытую не верил. Например, Княгиня. Матушка терпеливо выслушала речь Ивашки, полную скорби и гнева, а потом встала и выдала:

«Не смей мне более речь такое, — говорила негромко, размеренно, но вся — будто, тетива натянутая. — Жив Сашко, я то точно ведаю. Домыслы свои в себе держи».

И ушла. Никак и нигде более никто не слышал от нее слов о муже. Траура Чакилган не носила, слёз по сыну Черной реки не лила. Лишь от дел любых отошла почти полностью. До возвращения Ивашки Княгиня войну на своих плечах вынесла, а опосля — будто, не стало её. Ни темноводскими, ни болончанскими делами не занималась. Ходила тихой, мрачной тенью — словно, привидение.

Демид провёл рукой по лицу, сгоняя тяжкие думы. Хоть, и неродная мать, а каждый раз видеть её было тяжким испытанием. Особенно, от того, что не помочь ей никак. Кроме как мужа вернуть.

«Я бы и себе его вернул с радостью…».

…Судилище над ворами-старателями затянулось допоздна. Ибо атамана Северного отыскать оказалось непросто. Якунька Старый уж лет пять, как от дел отошел. Тяжко ему было просто жить, не то, что острогом править. Но, на покой уходя, исхитрился он передать власть атаманскую сыну своему — тоже Якуньке. Молодшему. Или, как звали его за глаза, Дуланчонку. Непоседлив был Дуланчонок. Вроде, уже и годов под 30, а всё ему на месте не сиделось. От того, и предприятие Якуньки Старого в запустение приходило, и в Северном царил раздрай. Многие за порядком к старику шли, но бывший атаман старательно их к новому гнал.

В общем, отыскали Дуланчонка лишь под вечер, был тот не совсем тверёз. Но все-таки правёж над нарушителями устроили.

— Откуда вы явились? — вершил допрос Демид, поскольку хмельной атаман с трудом удерживал мысли в голове.

— Я-тко с Албазина, — устало ответил старший из воров. — Мишка с Онучкой из-за гор пришли и ко мне прибились. А нехристей уже на Зее нашли.

— Ну, и чего тебя сюда понесло? — не удержался След Ребенка. — Или у вас на Желтуге уже всё золото повывелось?

— Шутишь, боярин? — криво усмехнулся один из пришедших из-за гор (из России, значит). — Там на Желте только волки сущие выживают. От любого встречного хорониться след. Поздорову не скажут, а пальнут для покоя. Или солоны в ночи приползут и на ножи посадят. А уж, не дай боже, со златом повезет — тут, почитай, охота на тебя открыта. Так что, лучше уж тут попытать счастья, боярин.

— Не боярин я, — хмуро окоротил русского Демид. — Нету на Амуре бояр — так что забудь. А счастья тебе привалило — до дому не донесешь.

Воры дружно повели плечами от странной угрозы. И стали в разы молчаливее. Так что допрос продлился очень долго — Молодший Якунька аж всхрапнул пару раз, но мужественно хлестал себя по щекам и старался вслушиваться в слова пленников. Демид же, чем больше вызнавал, тем сильнее мрачнел: золотая лихоманка превращалась в большую беду. То, что воры говорили о жизни на верховьях — пугало.

Приговор огласили уже впотьмах.

— Голец, Мишка и Онучка — вас отправят в Пасть Дракона. До осенних бурь корабли в остатний раз двинут на острова, и вас там поселят на Меньшем Лососе. С прочими такими же.

— В замОк посадите? — рыкнул самый разговорчивый из троицы.

— Отчего, замок? На острове жизнь ваша будет вольная. Живите промыслом, там своя пушнина обретается. За неё вам плата будет. И вспомоществование. Но назад ходу нет.

— Навеки, что ли?

— Как получится. Есть пути искупления. Те, кто желают — торят путь на север, ищут новые острова, составляют чертежи земель. Ищем мы большую северную землю, ежели отыщите, опишите да очертите — то сможете получить прощение.

— Ясно, — хмыкнул разговорчивый. — За ясак простите…

— Э, нет! — поднял руку Демид. — В пути никого ясачить и шертовать не смейте! То не ваше дело. К местным относиться с уважением, не грабить, не неволить — иначе и впрямь под замОк пойдёте.

Заморские походы стали большим делом для всей Руси Черной. Поначалу этим делом горел только Ивашка. Но когда у него получились первые настоящие морские кочи, способные смело ходить по открытому морю — тут уж все оценили пользу. Особливо в корабельном деле помог человек из земель дальних, закатных — Янко Стрёсов. Старик владел дивными тайнами и обучал им уже не одну ватагу корабелов.

Новые кочи вскорости обошли целиком Большой остров, что протянулся вдоль морского берега на цельную тысячу верст! И дальше двинулись. Море-Океян оказалось огромным и богатым — как и предрекал сын Черной Реки. Наткнулись на новый народ — куру. Куру-айны, в отличие от тех же гиляков обитали только на островах и жили морским промыслом. С одной стороны, дикие, пашни не знающие. Но с другой — железом владели, суда неплохие ладили. С куру черноруссы жили в дружбе: немного потеснили, но податями не облагали. А уж торговать с амурскими дельцами островитяне очень любили.

Южнее Большого острова (куру называли его Крапто) нашли еще один остров — Матомай. Судя по всему, он не особо уступал Большому. Там тоже обитали куру, но черноруссы тут селиться остерегались. Дело в том, что с юга куру поджимало другое племя — уцуноко. И было то племя большое, совсем не дикарское и больно до драки злое. Буквально, лет двадцать назад уцунокские воины в крови потопили все деревеньки-утари народа куру. И заявили, что именно они хозяева всего Матомая.

Из рассказов мореходов Демид догадался, что уцуноко — это японцы, про которых давно ещё рассказывал ему отец. Сын Черной реки ведал много такого, о чём никто на Амуре и знать не мог. Проходили годы — и всё новые и новые его слова сбывались…

Ивашка, вызнав всё про японцев-уцуноко, держал речь на Совете и предлагал пойти на тех войною.

«Вроде, как поможем куру-дружкам, дело сотворим доброе, христианское, а заодно остров примучим — южный, теплый, да побогаче Большого!».

Юг манил черноруссов не меньше, чем север. Нужны были корабелам теплые моря, в коих гавани не замерзают зимой. А дельцам — торговля с богатыми странами, которые все, как одно, обретались на юге.

Долго чесали бороды старшины да атаманы, но от замысла Ивашки отказались. Всем ведь ведомо было, что куру — народ непутёвый. И одного голоса у них нет. Каждое утари под себя гребёт, они меж собой враждуют чаще, нежели противу общего врага — японцев. Ни сплоченности, ни общего верховодства у них не имелось. Такие сегодня помощникам обрадуются, а завтрева сами на сторону уцуноко перекинутся.

В общем, никто атамана Ивана Иванова не поддержал. Кроме Индиги, который мнил себя первым защитником всех местных народов — и таёжных, и островных. Главная причина даже не в куру таилась. На Руси Черной страшно не хватало людишек! Ни на что! Кругом просторы необъятные, богатства неисчислимые, а некому ни землицу поднять, ни остроги ставить. К тому же, многие сами в тайгу бежали — золотишко мыть. Плюс рубежи Темноводья тревожные: и на западе приходилось ратиться, и на юге. Кажен год молодежь отнимали от работ и учили воинскому делу — как при Большаке Дурном повелось. А тут еще Море-Океян, земли дальние — нет людей и всё!

Куда тут еще с японцами-уцуноко в свару лезть.

Так что на остров Матомай черноруссы пока не лезли. Поставили два малых острожка. Один на самом юге Большого-Крапто. А второй — на Курульском островке Кунашир. Но там уже издавна учали серу добывать — очень нужное место. На два острожка — меньше сотни охочих людей (частью — с Зеи и из Темноводного, частью — гиляки и куру) — а для Руси Черной это уже большой расход в людишках. Как тут далее торить морские дороги?

И пару лет назад удумали решенье — одной бедой покрыть беду вторую. Все полонённых потайных старателей, кто не уличен в иных прегрешениях, особливо в душегубстве, стали отправлять на Курульский остров Малый Лосось (или Уруп на языке куру-айнов). На том островке постоянно никто не жил, так что беззаконники никого особо не потеснят. Промыслы вокруг богатые, а самое главное — дальше на север были воды, толком не изученные. А Демид точно знал со слов отца, что за Курульскими островками стоит большая страна огненных гор, далее — новые островки, после которых открывается целый новый мир — страна Америка. Отец еще говорил: «мы на тех берегах сможем быть первыми».

Вот сосланников и подталкивали искать те новые земли. Кораблики у горе-старателей имелись махонькие, но цепочка Курульских островков тянулась на север достаточно плотно. Коли есть желание — осилят.

Атаман Якунька Молодший приговорил к Лососю троих русских нарушителей. Ватажка была явно новая, так что грехов натворить тут они вряд ли успели. С орочонами решили ещё проще. Совсем юные парнишки быстро покаялись, род их вызнали без труда, так что, как только старейшины рода Увалат выплатят виру за глупость мальчишечью (не только этих двоих, но и тех, что от Перепёлы утекли) их отпустят домой.

А вот с шестым…

— Ну, ты имя! Имя-то хоть свое скажи! — надсаживался атаман, на глазах утрачивая хмель в глазах. — Я — Якунька. А ты?

Дуланчонок ткнул мосластым пальцем в шестого узкоглазого подельника. Тот в испуге отшатнулся и вновь развел руками. Не понимаю, мол. Так он разводил руки и на русскую речь, и на орочонскую, и на даурскую. Демид заговорил с ним на маньчжурском, хотя, уже ясно решил, что перед ним не богдоец: лоб не выбрит, бяньфа с затылка не свисает.

Неужто никанец сюда ради золота забрался?

— Дурачок какой-то, — выдохнул упарившийся Молодший. — Видать, подобрали его в глухомани и работать на себя повелели.

«Может, и так, — пригладил жидкие усы Демид. — Но ведь как-то подельники с ним объяснялись? А тут прям ничего не может понять».

— Гнать его и вся недогла! — злился Якунька, явно желавший спать.

Демиду показалось, что «дурачок» на это и рассчитывает.

— Атаман, давай, покуда, в холодную его сведём, — предложил он Дуланчонку. — А уже утро вечера…

Атаман согласился с радостью, и потайных старателей увели. Демид и сам уже хотел спать. Да только не вышло. Один из его команды — гиляк Алхун — выхватил Следа Ребёнка и шепнул:

— Я вызнал, кто он.

— Ну-ка! — сон с Демида разом слетел. — Как это?

— А пока шли к узилищу, я резко ему в спину крикнул: пропусти, подай вправо! Он и шагнул, не думая.

— Ну, я и сам вижу, что русскую речь он ведает…

— Не, Демид Ляксаныч! Я ему то по-чосонски сказал.

— Во дела…

Пленник оказался чосонцем? Это враз всё осложняет…