Русь Черная. Кн4. Окно в Азию

Глава 3

— Давненько не болтали…

Перед щуплым лекарем стояла глухая стена. Красивая, аляпистая, вся в изразцах. Олёша отлично помнил, какая керамическая плитка ему нужна, но старательно отсчитал семь плиток вниз и четыре влево. Потом нажал.

Нет, конечно, его тайник так просто не открывался. Народ Хун Бяо с древних времен преуспел в подобных хитростях, а даос в юности много читал. По всей немалой стенке было раскидано 14 изразцов с пустотами. Так что простым простукиванием найти нужный будет непросто. И одного нажатия на оный недостаточно. Требуется ритмично надавить на плитку трижды. И самое главное — всё это время потребно давить ногой на определенную половицу в полу. Та с помощью рычагов скрытно придерживала тайный запор…

И тогда тайник откроется.

Совсем крохотная камора, в сухом полумраке которой лежит всего лишь одна вещь — пачка побуревших от времени листов бумаги. С поломанными краями и густо-густо исписанных. Когда Хун Бяо их нашел, когда прочитал и понял, какие страшные тайны попали в его руки, то сделал всё возможное, чтобы никто и никогда не узнал об этих записях. Зато сам… Периодически он запирался на все засовы, доставал листки и перечитывал их снова и снова. Иногда даже даос шепотом вступал в диалог с мыслями Дурнова.

Записки были разрозненными и бессистемными и касались самых разных тем. Сашко много писал о войнах и о европейской жизни.

«Как было бы здорово остановить турок под Чигирином. Это же реально возможно! Османы уже на пределе своих сил. Это их последний натиск на западный мир. Полякам они дали по ушам, Чигирин тоже забирают, но дальше, под Веной у них уже не получится. Слишком много фронтов, слишком много врагов. А денег мало — сухопутные торговые пути уже не так востребованы. Вот если бы еще и под Чигирином им врезать! Порта тогда покатится под откос еще сильнее. Можно и о проливах подумать…».

Собственно, эти слова и успокоили Олёшу, когда царь Федор запустил руку в чернорусское золото для снаряжения новых полков против османов. Лекарь почувствовал, что Большак это решение одобрил бы.

Дальше, кстати, в его записках мысль полетела совсем в другую сторону.

«Порта в любом случае обречена. Европейцы открыли морские пути и прочно их заняли. Все деньги теперь текут по ним. Уже пришло время не рыцарей и королей, а торгашей и производителей. И России нужно тоже двигаться. Тоже меняться. Без своей торговли, без своих заводов — вечная отсталость. И море! Так нужно море…».

Дальше Сашко много писал о том, что их Восточное море — в разы лучше и Черного, и Балтийского. Писал, как можно будет спокойно его осваивать с помощью московской поддержки…

«Они сильно опередили нас почти везде: испанцы с португальцами, французы с англичанами, шведы с голландцами. Но на Восточном море мы будем первыми. Обустроим базы, построим фрегаты, не пустим их ни в Китай, ни в Японию».

Олёша вздохнул. Дурной совсем не знал, что случилось между Россией с Русью Черной.

— Прости, Сашко. Не выйдет у нас строить твои фрегаты, кажется. Темноводье теперь не об руку с Москвой идет. Москва вообще против Амура исполчилась…

Не предвидел этого сын Черной Реки. Хотя, в других случаях записи его были пугающе прозорливы. Про царицу, например. Дурной даже имя ее знал! И знал, что ей гибель грозит.

«Агафья — это, наверное, хорошо. Вырвать Федора из лап родни его Милославской, из лап замшелого родового боярства. Такие вот выскочки худородные могут стать хорошей опорой. Они и местничество подсобят порушить, и введение „Табели“ поддержат — это им же выгодно. (Олёша, правда, сколько не перечитывал, так и не мог понять, о какой Табели речь идет). А то, что царица полячка… Так и это не так уж плохо. России нужно тянуться к Европе. Но можно ведь и не превращаться в неё огульно? Все эти чулки с треуголками… Можно ведь и на польский манер осовремениться. Жалко даже, что Агафья так быстро помрет».

Царский лекарь впервые по-настоящему испугался, когда эти слова прочитал. Агафья Грушецкая тогда еще и во дворец не переехала! А у Дурнова о ней прописано. Да такое страшное. Даже ругнулся Олёша в сердцах на своего пропавшего товарища — о смерти написал, а от чего занедужит будущая царица — молчок! Но всё одно дело к лучшему вышло: лекарь старался быть наготове и во всеоружии помчался к родившей Агафье, едва царь велел его пустить. Опять же, другие записи Дурнова помогли. Где тот писал про заражение крови, про то, как важны меры «гигиены». И об огромной смертности при родах тоже писал. Эти слова, словно, огненные вспышки засияли в разуме никанского лекаря, когда тот увидел больную Агафью…

Пальцы нежно и с предельной осторожностью перебирали похрустывающие листки. Несмотря на убористый почерк, каждая страница была уникальной: где-то начеркано так, что едва прочесть можно, где-то шлепнулась жирная клякса, где-то уголок со временем измялся до безобразия. Все страницы Олёша узнавал слёту. Пальцы чуть ли не сами отыскали тот, что про Агафью. На нём много всякого было написано, но в основном, про ляхов и Речь Посполитую.

'На самом деле, Россия и Речь сейчас — невероятно похожие, — рассуждал Сашко, а Олеше казалось, будто, ему рассказывал. Он даже голос его слышал! — Эти две страны практически одну нишу занимают. И враг главный у нас общий — турки с крымчаками. Такие близнецы могут, как прочно сойтись друг с другом, так и биться насмерть, чтобы в одиночку в своей нише остаться. Увы, всё идет ко второму варианту… И будет идти, если ничего не изменить. Но ведь можно изменить. Я уверен, что можно! Повернуться лицом друг к другу. Да без оружия в руках. Мы ведь отлично сможем дополнить друг друга. За нашей спиной — богатства Сибири, за их — близость Европы с ее идеями и технологиями. У нас — сильное и волевое самодержавие, у них — активное инициативное население: шляхта, горожане. Мы и впрямь могли бы помочь друг другу. И тут Федор с Агафьей прям… удачно совпало.

И настоящая помеха только одна — религия. Слишком она разнит русских и поляков. Страшно даже писать, но… может быть, уния — это не так уж и плохо? А что? Самобытность сохраняется. Подчинение папству почти символическое. Зато в Европе чужаками не будем выглядеть. И всегда можно пойти по английскому пути создания своей церкви (предпосылки, опять же, имеются). Но страшно…'

После этих слов Сашко ничего на церковную тему не писал. Даже несколько строк пустоты оставил, хотя, в иных местах так теснил строчки, что лекарь с трудом мог разобрать. Хун Бяо пытался узнавать, что это за «уния» такая. Все вокруг говорит про неё мало, неохотно — и только плохое. Разве что лекари из Немецкой слободы имели иное мнение… Зато знали мало.

Олёша очень хотел, чтобы слова Дурнова с этих листочков не пропали впустую. Он читал их снова и снова, пока смысл прочно не укоренялся в его разуме. А после думал, как воплотить замыслы сгинувшего Большака. Увы, куропалат-окольничий мог немного. Когда царь Фёдор взялся изничтожать местничество окончательно, Олёша помогал ему всеми своими силами. Но вряд ли его потуги в этом направлении были заметны. И Аптекарский приказ он превратил практически в лекарское училище, именно следуя мыслям Дурнова о пользе обучения всем ремеслам. Правда, на свой лад учить не решался — Москва очень опасна и нетерпима к чужому и непривычному. А его знание об устройстве человека даже иноземные лекари до сих пор принимали в штыки. Пытался он обменяться опытом с теми в Немецкой слободе, но ничего из этого не вышло. Хотя, казалось бы: результат его лечения налицо, государь с женой и сыном прекрасное доказательство верности методов Дао…

Но нет. И Хун Бяо развивал лекарское дело умеренно. Как мог. Еще он учил группу дьяков никанскому языку. А первые годы, его нередко вызывали в Посольский приказ, где приходилось рассказывать об устройстве Срединного Государства, о жизни народа в нем. Это Олёше нравилось, он, словно, дописывал ту книжицу, что Сашко Дурной подарил государю.

Но больше всего Хун Бяо уделял внимание кратким записям Дурнова про «микробы» и «гигиену». Увы, как назло, тут Большак был зело краток и непонятен. Но благодаря бедняцкой прицерковной лечебнице у Олеши имелся необъятный материал для изучения. Он тщательно смотрел за ходом горячки у больных, обследовал воспаленные участки. Боролся с ними разными способами. Проводил регулярное мытьё с водой простой и кипячёной, с мылом и без — и сравнивал результаты. Странно, но кипячение воды, кипячение обмоточного полотна и впрямь приносило огромную пользу!

Беседуя с мудрыми бабками, никанец изучал местные травы, которые боролись с заражением. Действенность их была приметна, но увы, крохотна. Неожиданное воздействие оказала аквавита или оковидка. Водка, иначе говоря. Едучей жидкостью можно было протирать раны или загрязненные вещи. В отличие от травяных отваров, она не помогала при питье. Но здесь её именно пили. И не для лечения.

…Большая работа впереди. Что же такое «микробы», как они убивают кровь, что есть в травах и водке? У хун Бяо не было уверенности, что он успеет найти ответы на все вопросы. Но в лечебнице уже были люди, которые перенимали опыт Олёши и пытались во всём разобраться вместе с ним. Возможно, ответы найдут они, и люди перестанут умирать от горячки.

Хун Бяо перевернул «ляшский» листок. С изнанки тоже было написано, но слегка наискось. Строчки выглядели совсем беглыми, даже написание их стало странным. Словно, Сашко что-то вспомнил и наспех записал.

«Монархия эта чертова сильна только тогда, когда преемственность соблюдается, — пояснял Большак приятелю из своего далека. — Когда властитель внезапно не умирает, когда наследник уже большой… да и вообще нет вопросов, кто же будет наследником. Тогда даже бесталанный царь в рамках отлаженной системы будет сносно править. А уж талантливый! У России еще недавно всё шло очень плохо. Система поломалась после Фёдора Ивановича, потом вообще развалилась после Фёдора Борисовича (Годунова, то бишь). Если болезненный Фёдор Алексеевич умрет бездетным — снова заваруха начнется. От того мне и казалось таким важным спасти царя. Чтобы система не дала новый сбой. Думаю, Олеша справится. Если уж он меня с того света вытащил!..»

Здесь Хун Бяо каждый раз прерывал чтение. Замирал. Делал пару глубоких вдохов — и двигался дальше по суматошным строчкам.

«…И тогда преемственность сохранится. Хорошо б, если с первым браком, но можно и со вторым. Фёдору-то всего 16 лет! Очень я этой мыслью увлёкся, еще дома. И совсем забыл о другом. О Петре. Сильный, волевой, крепкий парень. Энергия через край, страстей — полная душа».

И снова лекарь прервал чтение. Давненько он не перечитывал этот отрывок! А зря. Про царёва младшего братца Петра он, конечно, знал. Петрушка происходил от другой жены старого правителя — от Натальи Нарышкиной. И вся родня Фёдора из огромного клана Милославских эту выскочку терпеть не могла! Милославские и Нарышкины каждодневно вели яростную тихую войну меж собой.

И последние её явно проигрывали — ведь на троне сидел сын покойной Марии Милославской. Только сильная воля Фёдора и сдерживала братьёв да дядьёв его матери. Он особой любви к младшенькому не испытывал, но и честь соблюдал.

Нарышкины давно уже осели в загородном имении в Преображенском; в Кремле, а уж тем более на Верхе бывали редко. Царевич Пётр со своей младшей сестренкой тоже обретался в деревне. Как язвили в палатах царских — «дичал».

Хун Бяо несколько раз виделся с Петрушкой, ибо всё же был он лекарем царской семьи — а царевич с царевной к таковым относились. И в этой грамотке Сашко всё верно прописал: Пётр оправдывал свое каменное имя, был силён, крепок не по годам, упорен (если не сказать, упёрт). А уж страстей в ём бурлило! Всё верно Сашко прописал.

Но это сейчас, в 16 лет! А, когда Дурной на Москве жил, Петрушке-то годов пять от силы было! Как он это в нем всё углядел? Тем более, что и не видал чернорусский Большак маленького царевича.

Раньше Хун Бяо как-то не примечал этого, но вот свежие воспоминания от встречи с Петром и Натальей наложились на прочитанное — и слова Дурнова поразили своей точностью!

«…Весьма полезный человек Пётр для неспокойных времен, — продолжал писать Сашко. — А для спокойных? Совсем я об этом не подумал. Вот выживет Фёдор Алексеевич и продолжит династию. А что же тогда с Петром будет? Такой талант! Неужели он зачахнет в тени Фёдора и его наследников? Или нет? Но, если нет — то ещё хуже! С Петровыми силой и энергией он ведь… он ведь способен и переломить текущий ход вещей. Пётр сам может стать источником новой смуты».

И всё. Текст обрывался. Даже злополучной точки, которые Сашко любил тыкать в конце каждой мысли, не было. Хун Бяо в надежде переворошил всю остальную стопку — может, Дурной где-то продолжил оборванную мысль? Но он уже заранее знал, что ничего не найдёт — слишком хороший даос изучил эти записи.

Он снова повертел в руках «ляшский» лист.

— Но почему я раньше не обращал на это внимание? — вслух и на русском, но тихим шепотом спросил он у себя… и сразу же ответил. — Да потому что кто всерьёз подумает о таких угрозах про маленького мальчика Петрушку.

«А вот зимой я видел уже мужчину Петра — и теперь слова Сашка… пугают».

С новой ясностью Хун Бяо понял, почему важно было прятать эти записи. На миг даже захотелось их сжечь. Хотя бы, вот этот — «ляшский» — лист. В чужих руках он юного Петра убьёт…

«Как же Дурной уже тогда это всё промыслил? — в очередной раз изумился Олеша. — И только ли это?».

Он ещё раз перечёл лист. О царице Агафье и выгодах дружбы с Речью. О болезни и о продолжении династии. Про старые смуты и новую…

«Сашко знал о многих болезнях молодого царя, — галопом понеслись мысли в его голове. — Знал. Для того и меня потащил с собой в Москву. Ему очень важно было спасти Фёдора. Я-то думал: для того, чтобы втереться к тому в доверие. А, если не токма ради этого? Сын Черной Реки ведь был вещуном. Он грядущее прозревал — многие о том болтали. Вдруг он знал о том, что Фёдор помрёт молодым?».

Лекарь снова впился в лист. Глаза его горели. Вот оно! Смута! Фёдор умрёт, не оставив наследника. Ведь царевич Илья тоже умрёт, потому что и царица умрёт от горячки…

— Умерла бы, — поправил сам себя Олёша.

Все они умерли бы, повергая Россию в новую смуту.

— И в оной смуте победит он — «сильный, волевой, крепкий». Да, Сашко… ты всё ещё не перестаёшь меня удивлять, — улыбнулся окольничий-куропалат без малейшей радости на сердце.

Он так и написал: весьма полезный человек для неспокойных времен. Значит, как раз в том — несбывшемся — грядущем Петрушка вывел царство из Смуты. А нынче, получается, он Россию в неё ввергнет?

Хун Бяо перекрестился, не глядя на образа.

«Ну, что, искатель Пути? — желчно вопросил он сам себя. — Искал ты, как Сашковы чаяния в жизнь воплотить? Ну, так вот тебе — получай!».

Олексий Никанский ясно понимал, что теперь ему надо спасать державу. Только вот совершенно не понимал, как. КАК⁈ Возводить царевича Петра на престол? Или, наоборот, ни в коем случае не допускать его до этого престола?

Ведь ясно сказано Большаком: «монархия эта чёртова сильна только тогда, когда преемственность соблюдается».

Убить парнишку? Это совсем нетрудно. Подобраться к «дичающему» в Преображенском царевичу легко. Надавить на нужные точки. Или дать вдохнуть яду — что ненамного сложнее.

— Убить его за грехи, им не совершённые и, может быть, те, которые он никогда не совершит? — даос снова вслух сказал самые страшные слова, чтобы уже нельзя было от них отделаться.

«Или не делать ничего? Просто сжечь проклятую бумагу и дальше лечить людей?».

Олёша медленно встал и сжал в горсти записки сына Черной Реки.