Глава 5. Здесь главного героя ждет жестокое наказание, а его друг детства погибнет.

Гвардия выдвигалась на северо-восток к лесам Каета. Всадники пылили сразу по нескольким параллельным дорогам, вбирая вспомогательные отряды ополченцев. Рэл' Гринь, держатель гвардии, казалось, умудрялся быть сразу везде. То он проверяет дозоры, то торопит арьергард, то беседует с прибывшими дворянами, то отчитывается перед императором.

Новый держатель таки поднял в гвардии боевой дух, подупавший было за последние годы. Не стушевался и изгнал случайных людей, несмотря на их связи в высшем свете. Возобновил муштру в прежнем имперском объеме. Ликвидировал снабженческое воровство - ну, в основном. Совершенное в сжатые сроки, такое могло пройти далеко не у каждого. И тут как нельзя кстати оказалась его репутация человека, готового ради чести или пользы дела (а лучше того и другого сразу) поступать себе в ущерб.

Император Евгений II восседал на подушках в защищенной древней волшбой карете и думал о деньгах. Всего лишь чуть больше двух лет прошло после смерти отца, а он уже распродал все, что мог изо всех имперских дворцов, а также сумел продать или заложить (не собираясь выкупать) и несколько таковых. Рекомендовал держателям городов, лишенных теперь резиденций, принимать посетителей в собственных особняках или в полковых лагерях.

Евгений даже уступил коллекционерам древностей монеты-эталоны с императорского монетного двора скопившиеся за века. Продал все, что не могло приносить прибыль и за что, в то же время, можно было получить серебро и золото. Урезал до предела содержание другим членам императорской семьи. Злопыхателям все вышеперечисленное послужило лишним аргументом в пользу его сумасшествия.

И вот наступил день когда... Нет, в казне все также пусто, единственное, что удалось совершить, так это вернуть сделанные отцом долги и избавиться ото всех откупщиков, то есть людей, получивших привилегию (в обмен на некоторую сумму отданную ранее императору) собирать ту или иную подать в свой кошель. Но и это большое дело. Ведь о тех же долгах нельзя было просто так забыть. Храмы перекупили обязательства, и отсрочки стоили денег или льгот. Теперь же, хотя деньги и не задерживались в казне, однако и наживаться на императорском безденежье никто уже не мог.

Но все новые вторжения грозили поколебать шаткое финансовое равновесие. И если для лесовиков Каета средств на полки хватило, то Фойерфлаху помочь было не на что. Опять брать в долг? И отдавать с приростом, в лучшем случае выгадав на этом возврат уже разоренной войной провинции?

Грозила и другая проблема. Все придворные партии, от восточных дворян до жрецов, требовали остепениться и завести наконец наследника. Но, видя шаткое положение престола, никто не давал в приданое за предлагаемой невестой чего-либо существенного. Больше, чем император мог вытребовать у них у всех вместе взятых, лишь грозя определиться с выбором.

Но и это еще не все. Жречество вымогало объявить наследницей престола сводную сестру Евгения до появления у императора детей. Преемственность, уверенность в мирном престолонаследии дело нужное, дальняя родня мужского пола была сравнительно многочисленна и не имела весомых преимуществ друг перед другом в правах на престол. Но женщина! Дворяне меча не были в восторге.

Однако у жрецов появился свой интерес - якобы у Роаны, сестры императора нашли талант к волшбе и теперь спешно обучали, готовясь инициировать как 'высшую жрицу. 'Если император падет в неравной борьбе с нашими общими врагами, императрица-волшебница, - убеждали народ жрецы, - будет угодна Похитителю и тот отвернет от Изначальной империи беды последних десятилетий'.

Евгений II не стал противиться и выдвинул лишь одно условие: принцессе Роане надлежало возглавить (пускай и с помощью верных советников) войско в битве с лесовиками и выиграть, доказав тем самым благоволение к ней божества. Пожалуй, выиграть можно и так, но лесовики к осени собрались в невиданных количествах, а потому риск поражения нельзя было отрицать.

И вот гвардия спешила навстречу отряду принцессы, а там и битва не за горами.

* * *

Имперский дворцовый комплекс 'столицы' провинции Запад (резиденция держателей Фойерфлаха и края в целом) с утра гудел, будто растревоженный топтыгиным улей. Причем косолапый только подбирается к сладким кладовым, а потому большинство пчел все еще внутри. Но это не надолго. Так и здесь...

Цитадель была построена еще при первых императорах как последняя линия обороны, если падут крепостные стены. И, надобно сказать, когда-то последний оплот внушал уважение. Но не теперь. Бойницы в каменных башнях расширили, превращая в окна. Из стен выбирали камень, умножая жилые и подсобные помещения. Наверху деревянные галереи для стрелков давно уже канули в лету. Массивные, грубо обтесанные, но плотно пригнанные друг к другу камни покрыли известковой штукатуркой, которую расписали яркими красками: руны, растения, просто бессмысленные узоры как обрамление для романтично истолкованных сцен из жизни, прославляющих Империю.

На площади перед дворцовыми вратами в петле болтался городской имперский казначей. С ним северяне успели поговорить еще вчера, но довели разговор до логического завершения только на рассвете. Кого-то из местных такая картина возмутила, кого-то испугала, но большинство - обрадовала.

А в главном зале центральной башни - донжона - рэл' Клевоц принимал местных дворян, купцов и прочих хоть чем-нибудь заметных людей. Все они не вчера родились, а потому понимали, что война есть война: кто-то откупался и покидал город, кто-то получал должность в гарнизоне. Дела решались прилюдно, лишь Клевоц то и дело шептался с Вызимом и Зырем. Пока ничего тайного не происходило. Ну что необычного в том, что кожевенники станут на стены у своего квартала? Что будут прикуплены оружие, смола и припасы на конфискованные у беглецов деньги? Что ополченцы будут тренироваться больше и часть наставников им поменяют? Или что ломовые извозчики уже пополудни начнут возить камень дворца на ремонт внешнего обвода стен? Ничего ведь и так не утаишь.

Да, Клевоц решил, что на замок-дворец времени нет. Лишь бы успеть восстановить старые имперские городские стены, лишь бы хватило материала. Все же толстые стены, покоящиеся на могучих валунах, давали шанс. Стены, в давние времена основательно защищенные наговорами от враждебной волшбы. А там, где обвалились зубцы, там, где именитые горожане под разными предлогами или даже без оных крали камень, там, где сдвинулся грунт и появились трещины - договора скреплялись быстро и с обеда к работе приступало без счету людей.

Правда, город разросся и предместья оказывались без защиты - достраивать начатый предшественниками длинный палисад отказались. Но вот здесь как раз северяне не стали прилюдно пояснять свои планы.

Со стеной, цитаделью, палисадом - не без внутренних колебаний - северянину пришлось решать самому. А результат будет виден не скоро. Или слишком скоро - если коневоды таки ворвутся в город. Понятно, почему Холмин переживал - неверное решение, и упустишь отмеренный северянам шанс, а то и вовсе попадешь в сказания как неудачник. А там, глядишь, Холмины настолько ослабеют, что и о мести на долгое время придется забыть. О поиске заказчика. Об отмщении ему за отца, дядю, братьев, увечье деда...

Утешало то, что и Зырь с Вызимом, исчерпав аргументы в споре, не смогли друг друга убедить в том, какое решение верное. Теперь лишь сердито сопели друг на друга.

От текущих вопросов Клевоца отвлекали думы о том, как теперь искать врагов рода, после того как поторопились убить старшую жрицу. Клевоц даже в мыслях не упрекал Дана - наверняка тот сделал все настолько хорошо, насколько это вообще возможно, сходясь в поединке с 'высшими. До вчерашнего вечера герои, способные противостоять 'высшим жрецам один на один, жили для молодого северянина лишь в легендах.

Вероятно, следует разговорить молодую волхвовательницу, вникнуть в обычаи колдунов. Вдруг решение сыщется в мелочах, в деталях? Клевоц толком не знал, на что опереться в таких разговорах, как проверять узнаваемое. Столь высокородных южанок ему еще не приходилось видеть. Пожалуй, только северные сказания могли помочь, подсказать способ. Следовало повспоминать, там было много всякого, и былины не могли лгать - с самого начала сказителей самое меньшее осмеяли бы остальные еще живые очевидцы. Ведь сказания не слагаются о прошлом, нет, лишь о событиях настоящего, которое становится прошлым для внуков и правнуков рассказчиков.

Но времени на захваченную девушку не было, оборона города пока важнее всего.

Тем временем толпа именитых людей, ожидающих своей очереди, гудела, обсуждая судьбу насельников трущоб предместья. Зеленые изумруды, красно-розовые рубины, синие и желтые сапфиры, жемчуг, бриллианты на узких ножнах, тонких парадных доспехах, нагрудных цепях, коротких шерстяных или льняных кафтанах, плащах, отороченных горностаевым и собольим мехом, слепили непривычное око изобилием.

- Откупятся, как пить дать откупятся.

- Как? Там же всё больше одна рвань!

- Падут коневодам в ноги.

- Дочерьми малолетними.

- Сам тут скоро в рвань превратишься с такими откупными за отъезд.

Но говорили и про иное:

- Круто забирают, выскочки. Но дело свое знают.

- Если так и дальше пойдет, то буду подчиняться, пока осаду не снимут.

- Храм за них, теперь отобьемся.

А вот последнее не соответствовало действительности. Но Клевоц уцелел, и обещанным по договору лично ему храмовым рыцарям пришлось таки и на самом деле перейти в подчинение наследнику Холма. Что значат две сотни одоспешенных воинов против угрозы авторитету храмового обещания! Теперь два десятка из них было демонстративно выставлено в зале вместе с северянами для поддержания порядка. Как еще могла истолковать происходящее публика - только как тайную поддержку под предлогом помощи некоторым прихожанам в откупе, тем, кто успел обернуться в первый день. Ведь храмовые рыцари не наемники, чтобы так запросто переходить к кому-либо на службу.

Последним в тот день пришлось выпроводить разодетого в пух и прах куцебородого тощего дворянина, требовавшего обратно выкуп. С какого перепугу вчера ломанулся за пределы стен он объяснить не мог, зато теперь, прослышав ближе к полудню о толковых распоряжениях северных варваров и о поддерживающих их храмовниках, решил вернуться. И совсем уж близко к сердцу принял известие о том, что, буде решит опять без уважительной причины выдвигаться прочь, вновь следует откупаться.

Беседа грозила перейти на повышенные тона и завершиться вызовом на дуэль (следуя законам Империи, либо отложенную, пока не отобьют кочевников, либо Холмин соглашался выставить замену - впрочем, оставаясь держателем города, он мог бы выставить замену и позже), но тут со двора раздались давно ожидаемые северянами крики:

- Пожар! Пожар! Предместье в огне!

'Если бы кого-то из наших поймали, - пронеслось в голове у Клевоца, - то кричали бы несколько иное'.

- Уважаемый, - молодой Холмин взял под локоть прерванного на полуслове дворянина, - вот и для тебя нашлось поручение.

Южный рэл' окончательно потерял нить разговора и ошалело уставился на северянина.

- Возьми в помощь этих доблестных рыцарей храма, - Клевоц повел южанина к выходу, - и проследи, чтобы пламя не перекинулось внутрь стен. Постарайся сделать это в первую очередь и лишь потом тушить предместья. А тогда возвращайся продолжить нашу беседу, для своих людей я ничего не жалею.

Куцебородый дворянин воспринял порядок борьбы с огнем как должное - прежде всего позаботиться о достойных гражданах. Он-то думал, что 'северная погань' будет защищать такую же рвань как и они сами! А вкупе с обещанием решить вопрос с уплаченным ранее откупом новый держатель Фойерфлаха поднялся в глазах посетителя достаточно высоко.

- Уф, - Клевоц с усилием захлопнул тяжелые дверные створки и обернулся к Зырю с Вызимом, - я уж думал, он никогда не уйдет.

- И придется его пощекотать железом, - по-доброму (насколько умел) ухмыльнулся Вызим.

- А у мальчика определенно талант, - ни к кому конкретно не обращаясь пробормотал Зырь и, в ответ на недоуменный взгляд, пояснил: - Это я о тебе, о тебе. Ведь поучиться то особо и не успел.

Клевоц потупился, он не совсем понял, за что его хвалят:

- Но ведь так и ведут дела герои наших сказаний, там ведь целые беседы с южанами пересказываются. Я просто старался следовать...

- Стараться мало, - перебил Вызим, - мало знать, нужно уметь воплотить в жизнь. И ты сумел. И сегодня, и вчера. Но про талант - это перебор, конечно. Все, кто у нас правит, умеют говорить с людьми.

- Не всё есть в сказаниях, - лукаво улыбаясь, добавил Зырь, - иногда пишутся новые. - Не северянин тот, кто не мечтает, чтобы о нем рассказывали долгими зимними вечерами.

Клевоц еще раз вздохнул, а старшие понимающе переглянулись - наследник никогда не думал, что просто говорить с людьми и раздавать указания, причем с помощью двух советчиков, может быть так физически тяжело. Но они отлично справились - горожане во всем подчинились, а один из местных не даст раньше времени потушить предместье. И Клевоц постепенно набирался уверенности в своих решениях. Той уверенности, которая так нужна тем, кто с тщанием подходит к делу. Но вредна разгильдяям, образуя в последнем случае все новые кладбища бессмысленных жертв.

- Теперь самое сложное, - в третий раз вздохнул Клевоц, - проследить, чтобы местные потеснились и нормально разместили погорельцев. И с самыми знатными опять придется говорить лично.

- Кого возьмешь с собой? - Вызим по любому поводу норовил испытать наследника.

- Тебя и храмовых рыцарей, - 'отомстил' Холмин. - Против маячащего за моей спиной авторитета жрецов им не устоять, а ты посмотришь помещения. - Привлечением храмовых рыцарей (пускай и во многом случайным) Клевоц по праву гордился.

И Зырь не удержался от улыбки:

- Когда Дан придет в себя, над ним посмеемся - представляю как он будет плеваться, узнав, что взяли город в руки благодаря храмовникам.


Северянин вернулся отдыхать на второй этаж служившей им домом юго-западной надвратной башни лишь к вечеру. Думая в середине дня, что утомился, он сильно ошибался. По-настоящему устал, договариваясь с местным высоким дворянством и цеховыми старейшинами о размещении дополнительных людей внутри стен.

Не потому, будто именитые люди отказывались. Нет, они соглашались. Убеждали, правда, что долго осаждать западные коневоды не умеют, а потому старались разместить людей похуже, будто сельдь в бочки набивая. Но здесь Клевоц уперся крепко - если не надолго, то уж тем более можно немножко перетерпеть, потесниться, высвободить часть помещений и дать гостям побыть в более-менее человеческих условиях. Иначе с каким настроем они будут на стены подниматься?

И местные, сами себя убедив в бесперспективности долгой осады, соглашались.

Но вот откушать в каждом посещенном доме понемногу от дюжины или двух дюжин блюд! А домов в тот день посетили немало. Слава Вышнему, хоть выпивать в походе нельзя и старейшины семей, сами в молодости испробовавшие полковой дисциплины, это могли понять. Иначе Клевоц до своей башни не то, что не дошел бы - не дополз.

Правда, местная молодежь и даже среднее поколение уже явно смотрели на давнюю традицию сквозь пальцы. Хоть в походе, хоть дома. Но им седобородые слова не давали. Лишь Клевоца воспринимали как временную ровню (пока держит Фойерфлах) несмотря на возраст - раз самый главный среди северян, значит и самый старший. А то, что у этого старшего борода и на ладонь не отросла, никого не интересовало.

И вот Клевоц, обсудив с Вызимом и Зырем планы на следующий день, совсем уж засобирался отойти ко сну. Но не сложилось.


Изабеллу северянин в тот день все время таскал за собой. Ну, не то чтобы он буквально 'таскал' ее, лишь коротко бросил утром 'не отставай'. Зачем, девушка не поняла. И ведь еще не знала, что это лишь один из непрерывной череды подобных дней, часть северного уклада для недавних пленниц.

Когда была возможность с полонянками даже разговаривали, но у Холмина времени на жрицу не оказалось. Лишь пополудни уделил ей внимание, выразившееся в том, что дал возможность заскочить в юго-западную надвратную башню 'привести себя в порядок'.

Жрицу сопровождала молчаливая охрана: рябой Жеб, обладатель внушительной выпуклой бородавки на кончике носа, и одноглазый Глазко. Не понять, то ли они подобраны случайно, то ли нарочно, чтобы на их фоне Клевоц смотрелся непревзойденным красавцем.

Оба сопровождающих с 'бородатыми' топорами. И, взглянув на хмурые лица, осознаешь - не колеблясь пустят их в дело не только против внешнего врага, но и против самой жрицы. Но возмущало девушку вовсе не это. Изабелле даже казалось, что она уже порядком успокоилась после пленения, и теперь с нетерпением ждала освобождения и мести за тетю (с которой, к слову, за все время до последнего похода успела пообщаться едва ли двунадесять раз).

Насчет поуспокоилась жрица по большей части ошибалась. Но мало ли что может показаться изысканной дворянке когда... Когда ей впопыхах, на глазок купили повседневное крестьянское платье и добавили к нему потертый дорожный плащ с глубоким капюшоном. Когда во время застолий приходится стоять за левым плечом пленившего ее северянина, восседающего за столом и с аппетитом уплетающего за обе щеки все, до чего рука дотянется. Хорошо хоть вино не велели подливать - она бы ему так налила, мало не показалось. А еще, чужая обувь к вечеру натерла ножки.

Естественно, Изабеллу без еды не оставили. И прошла она не больше, чем другие. Но в шок девушку в тот день все же повергли - когда выселяли родню повешенного имперского казначея из конфискованного особняка. Чуть в сторонке от суеты она заметила мирно беседующих простолюдина Зыря с дворянкой вдовой. И - о Похититель! - прощаясь они нежно взяли друг друга за руки. Зырь, правда, в допросах не принимал участия. Но все равно - скандал!

С таким вот настроением девушка растолкала мирно засыпающего Клевоца и заявила:

- Ты зверь! Ты не заслуживаешь называться человеком!

На слове 'зверь' Клевоцу пригрезилось геральдическое животное Холминых, скалящая зубы куница, и он блаженно улыбнулся в полудреме. Но вот вторую фразу северянин все же осознал. Клевоц протер глаза.

- Вы сожгли детей!

- Где? Каких детей?

- В предместье, - Изабелла была свидетелем всех разговоров за день Клевоца с Зырем и Вызимом. Но вот то, что прошептали вернувшиеся с пожарища переодетые мещанами северяне, не расслышала.

- Да нет же, огонь начался с харчевен и притонов. Все спаслись, местные вытащили даже запойных пьяниц, - пленницам полагалось терпеливо объяснять северный уклад.

- Вы могли их сжечь! - и девушка тут же переключилась на новое обвинение. - Зачем ты лишил деток крова?

- Деток? - Клевоц спросонья недоумевал: разве он не лишил крова также и их родителей? - Мы не хотели снова враждовать с городским дном и их хозяевами. В прошлый раз я уже убил двоих. - Клевоц не знал, что искалеченный им человек умрет от заражения крови.

- Чистые, невинные создания. Разве ты не знаешь, что ничто не стоит слезинки ребенка?

За отгораживающими их угол воловьими шкурами от неожиданности закашлялся Вызим, невольно подслушавший разговор. Вспомнил, как происходит воспитание капризных деток на Севере.

- Вызим, - крикнул Клевоц, - позови Зыря, пусть объяснит ей. - Клевоцу не хотелось говорить о воспитании самому, ведь он еще едва из детства вышел.

- Зырь на свидании, давай уж лучше я сам.

Изабелла возмущенно поджала губки, вспомнила о новоиспеченной вдове.

- Да ты испугаешь моего 'ребенка', - Клевоц не первый год знает Вызима.

- Я постараюсь осторожно, - при этих словах Изабелла вжалась в стену - страхи первой встречи с северянами лицом к лицу быстро возвращались к ней. Хотя, казалось, причин для этого не было.

- Можно? - Вызим постучал по стене и не отодвигал шкуру, пока Клевоц не сделал этого сам. На Севере свое вежество.

- Как ты думаешь, благородная, кто ценнее, кого надлежит при случае спасать в первую очередь, взрослого или ребенка? - вкрадчиво начал Вызим.

- Ребенка, конечно!

- Хорошо, - многообещающе улыбнулся в сумраке Вызим. - Предположим ты родила десять детей...

Но его перебил резкий возглас:

- Нет, не я!

Следуя примеру сверстниц, с малых лет жрица мечтала стать великой волшебницей, сделать храмовую карьеру, мысленно отбрасывая всё, способное помешать. А собственные дети - это нечто, доставляющее неудобства, мешающее саморазвитию. Иные точки зрения жестоко высмеивались. Приятно приласкать чужих, порассуждать об 'ангелочках', но вот своего... Ребенка ʼвысшие жрицы заводят лишь ощутив, что достигли карьерного потолка. А многие не могут смириться и продолжают вместо обзаведения детьми десятилетиями интриговать в попытках хоть чуть-чуть продвинуться по служебной лестнице.

- Гм. - Клевоц и Вызим посмотрели на нее с укоризной, но Вызим все же исправился:

- Предположим, северянка родила пятнадцать детей, - похоже, здоровье Изабеллы Вызим больше чем в десять детей не оценивал. - Из них ведь не все доживут до совершеннолетия. И далее с годами в живых будет оставаться все меньше и меньше. Кто-то погибнет на войне, кто-то от болезни, кто-то умрет во время родов, а кого-то даже казнят за трусость. Но уцелевшие - самые удачливые, самые крепкие. Так кто же ценнее - ребенок из которого еще неизвестно, что вырастет? Или взрослый, прошедший множество испытаний? Да и если плачет даже взрослый, значит повод действительно достойный.

- Но ведь дети, они еще не успели пожить! - дрожащим голосом, чуть ли не со слезами в глазах возразила девушка. Похоже, она и себя еще во многом отождествляла с ребенком. Вызим бы не удивился, если бы оказалось, что дома жрица спит с огромной мягкой игрушкой, набитой гусиным пухом.

- Но Вышнему и не за что их наказывать. А вот старикам бывает тяжелей умирать, - это говорил человек, старавшийся не пропустить ни одного боя с участием холминских воинов. - Много чего за жизнь сотворить довелось, уж лучше молодыми, - Вызим вспомнил собственноручно им запытанного насмерть жреца, так и не открывшего своих тайн. Да, окаянного жреца, да, северянин носил теперь покаянное клеймо, но пытка остается пыткой. - Бывает, сомневаются, загладят ли за один раз - простой смертью в бою - вину. Или по более испытаний следует претерпеть.

- А если у родителей один ребенок?

- В смысле? - не понял Вызим.

- За всю жизнь один ребенок и больше заводить они не собираются, - то был случай родителей Изабеллы, а также многих других из числа 'высших жрецов.

- Вот это да... - протянул Клевоц.

- Ну тогда конечно согласен, - нашелся Вызим. - Кому такие ущербные взрослые нужны? А вот из ребенка вдруг выйдет нормальный человек.

Они могли бы еще поспорить, но раздались тяжелые, не совсем уверенные шаги. И, тем же способом, что и Вызим, в закутке оказался Дан. Еще более бледный, чем обычно. Изабелле, по книгам знакомой со всеми видами волшбы, он показался восставшим из мертвых.

Северяне, не знавшие еще, что Дан очнулся, хотели было - в особенности Клевоц - обрушить на него град вопросов, но...

- Потом, все потом, - отмел их Дан. - Что до меня - я уже все знаю.

Он пристально посмотрел на Клевоца, потом на Изабеллу (причем та не выдержала и отвела глаза), снова на Клевоца. Взял руки Холмина в свои, подержал, что-то шепча, и резко дернул на последнем слове. Клевоц чуть не упал от неожиданности.

- Все, - выдохнул Дан. - В тебе была волшба и принял колдунью в ренкинэ ты под влиянием волшбы. Теперь следует...

- Ее сжечь! - с готовностью продолжил за Дана Вызим.

У Изабеллы перед глазами все поплыло, она покачнулась и, не удержавшись на ногах, обрушилась на пол. Дан присел рядом и положил руку на лоб:

- А у девочки и без костра уже горячка.

* * *

Гриффида больше не радовало вино, его теперь раздражали собратья и не возбуждала любовница - крайне симпатичная послушница-сиротка из мещанок. А привычная рутина, обычно позволявшая собраться и приободриться, ныне лишь повергала в уныние необходимостью вникать в бессчетное число вопросов. Можно было, конечно, попросить жену-жрицу воздействовать на его разум волшбой - никому другому ʼвысший жрец не доверился бы в столь деликатном вопросе. Но супруга Мюриель сама повергнута в отчаяние да еще и винит Гриффида в произошедшем, ведь его идеей было отправить Изабеллу с тетей. Она безусловно только пуще разгневается: 'как можешь желать отвлечься от мыслей о нашей ненаглядной девочке'.

Прошло несколько дней с тех пор как пропала дочь и старый жрец совсем отчаялся: 'она мертва! Почему? За что?'

Эфемерная надежда, будто тетушка загуляла и потянула с собой племянницу, истаяла как дым. Анна никогда бы не позволила себе исчезнуть на столь продолжительный срок в подобной ситуации.

Шаманы коневодов не могли напасть на жриц. Здесь существовала отдельная тайная договоренность.

Если Анна и Изабель зачем-то на время покинули город и их стоптала орда, многочисленные соглядатаи уже уведомили бы о чрезвычайном происшествии.

Ежели бы кто собрал достаточно напоенных Силой вещей для успешного нападения на двух ʼвысших жриц... Но Анна опытная волхвовательница, нужное количество вещей Силы почувствовала бы издалека. Да и в любом случае столкновение такой мощи оставляет по себе страшные разрушения.

Остается одно - происки Севера.

Жрец верил Всеблагому, а значит, северяне ныне не способны управиться с двумя волшебницами, не положив в бою десятки воев и не перевернув весь город вверх дном. Но одна возможность всё же существовала. Похититель мог приготовить жречеству испытание.

Такого не бывало вот уже несколько сот лет, но в молодости жрец читывал старинные, многократно переписанные свитки. В древности Всемилостивый несколько раз испытывал жречество, даруя врагам неожиданное могущество, всякий раз состоящее в возрождении части их былых возможностей, утраченных ранее. Потому вполне вероятно появление лишнего ʼпостигающего, позволяющего (в паре с уже имеющимся, по сведениям жрецов, адептом Зла) переправить за грань сразу двух жриц - об обереге вместо ʼпостигающего жрец и не вспомнил. Теперь следовало разгадать загадку, узнать, за что северяне обрели попущение, и лишь затем убивать. По завершении Похититель всегда даровал достойную награду.

Пожалуй, рассуждал жрец, именно его девочку так не вовремя забрал Похититель исключительно случайно. Или наоборот, пока еще невинная и чистая сердцем она зачем-то понадобилась на небесах именно в таком состоянии души. Жрец постепенно смирялся с утратой. Мысль, будто одна из жриц могла остаться в живых в плену, он не допускал как заведомо абсурдную, опровергающую весь исторический опыт войн с северянами.

Но не иметь даже возможности немедленно предаться изощренной мести! Уничтожить виновных, не разгадав предварительно божественную головоломку, не позволит сам Всеблагой, даже если для этого ему придется вмешиваться напрямую. ʼВысший жрец Гриффид знал условия испытания и впервые в жизни роптал...

* * *

Первыми весть принесли вечером местные, но ночью прискакал и северянин, отправленный ранее к кочевникам. 'Воды', - прохрипел он и обессилено сполз с коня в дорожную пыль. На второй из запасных лошадей, приведенных воином, через попону был перекинут и туго привязан тканевый сверток, в котором угадывались очертания человеческого тела. Дан, оказавшийся в то время у ворот, приотвернул ткань и тотчас укрыл увиденное от любопытных глаз. Соглядатая отправлял Вызим, но знахарь знал о задумке сотника. Разведчик-северянин мог и не спешить так с известием о выдвижении ханов к Фойерфлаху. Но он убил одного из 'коневодов', как и просил Вызим, а для нужного воздействия на горожан труп следовало доставить более-менее свежим.

А к рассвету с высоты донжона разбираемого дворца на город уже взирала мертвыми глазами голова, посаженная на кол. Рядом болтались на крючьях по отдельности руки, ноги и туловище. По остаткам одеяний находящимся внизу горожанам было видно, что тело принадлежит одному из ханских всадников, но что тот был расчленен только после смерти, никому даже не пришло в голову.

На торговой площади, переодевшись местным бродячим бардом и замотав лицо в тряпки, чтобы спрятать узнаваемые шрамы, Вызим вещал местным:

- Нельзя было так поступать! В Бутнеме владетель сначала тоже четвертовал одного 'коневода', а потом передумал, решил сдаться. Они ему обещали милость, и жен не трогать, и дочерей, и много чего еще.

Четвертованием называли расчленение тела как на четыре, так и на шесть частей.

- И? - выдохнула толпа.

Народу здесь было - не протолкнуться. Когда-то торговали и за пределами города, там даже большее торжище под открытым небом находилось, но с приближением врага оно как-то увяло, всё сместилось сюда.

- Колесовали сто человек, а остальных милосердно зарезали, и стариков, и младенцев. Кто-нибудь видел, как колесуют?

- Ну я видел, - отзывается крупный, краснорожий мясник.

- Вот, он не даст мне соврать. Они... - и долго объясняет, как правильно колесовать, а как - неправильно, все время в подкрепление своих слов показывая на горожанина.

Теперь мясник будет ощущать себя чуть ли не важным свидетелем произошедшего в Бутнеме. А остальные - в подтверждение слов Вызима - приводить и имя своего 'очевидца'.

Многие обозлены на то, что выбор между войной и миром теперь утерян. Но даже не думают сорвать зло на северянах. Кому-то хватило науки, преподанной у ворот. Кого-то пугает заступничество жрецов. Другие хвалят северян за давно напрашивавшиеся распоряжения по обороне города. И все в толпе теперь ждут от холминских воев защиты.

- А где это, Бутнем? - чуть в стороне от толпы дернул Клевоц Дана за рукав.

- Нигде, - прошептал Дан, озираясь, никто ли не подслушивает. - Это то поднятие боевого духа местных на случай предложения сдаться, которое тебе обещал Вызим.

Клевоц замолчал. Ему обещали сюрприз и вот он его получил. Теперь горожане не сдадутся до штурма. Разве что кто-нибудь выяснит - никакого Бутнема не существует. Но поди докажи. Вдруг Бутнем вообще на Севере! Вот если бы ссылались на реальный городок или замок - тогда да, можно опасаться разоблачения.

Ложь сурово наказывается на Севере, запросто можно лишиться головы. Но это по отношению к тем, кто честен с тобой. А жители Фойерфлаха, кто напав, а кто допустив нападение на пришедших им на помощь северян, поступили бесчестно. Теперь можно им отплатить той же монетой.

- Кстати, - Клевоц достал и расшнуровал кошель, - вот камешек оставшийся от оберега. - Он протянул Дану пористое нечто.

- От оберега? - знахарь осторожно, двумя пальцами взял грязно-белый минерал, похожий на пемзу, поднес к самым глазам, повертел и принюхался. - Ты уверен?

Клевоц пожал плечами - если бы он был неуверен, так бы и сказал.

Дан зачем-то потер 'пемзу' пальцем, поскреб ногтем.

- Странно, он должен был превратиться в кучку бесполезного песка, - и, забывшись, добавил шепотом, - когда вернемся, нужно будет собрать остальных и...

- Остальных знахарей, - поспешно пояснил Дан, обнаружив, что Клевоц внимательно слушает, - и посоветоваться.

Седой Дан не знает ни про обещание Похитителя, что ʼпостигающий останется только один, ни про 'испытание', позволяющее от этого обещания отступить, ни про якобы уничтожение всех оберегов еще столетие назад. У 'знахаря' свое знание о мире, не совпадающее со знанием жрецов.

Клевоц знает еще меньше, но понимающе кивает. Ему ясно одно: слово 'знахарь' далеко не точно передает то, кем являются старик и 'остальные'. Но, наравне с неприятием лжи, на Севере считается невместным уточнять некоторые вещи. Хочет человек казаться чем-то меньшим, чем он есть на самом деле, пускай, его дело. Это не ложь, это скромность. А возможно и не скромность, а тайна, которую для самого вопрошающего лучше не знать. Тем более, Дан уже намекал, что Клевоц скорее всего и так узнает ее раньше, чем следовало бы.

Вот если бы северянин захотел казаться чем-то большим, чем в жизни - тогда можно и язык отрезать. Не взирая на прошлые заслуги.

- Такой оберег должен был рассеять все заклинания, - смутившись, поясняет Дан. - То, что жрица все же зацепила тебя тогда, меня тревожит. Я не слышал, чтобы такое случалось раньше. Но и обереги рассыпáлись в прах. А сейчас он выглядит, если в свое время я правильно понял учивших меня, будто заготовка для нового.


Группа из полудюжины северян покидала площадь, втягиваясь в узкую улочку. Трехэтажные дома вздымались ввысь двумя сплошными рядами: оштукатуренный кирпич и камень стен, деревянные балки, слюдяные или затянутые бычьим пузырем небольшие окна, а кое-где снабженные лишь ставнями пустые проемы.

Клевоц в открытом шлеме и обложенных железными пластинами кожаных перчатках неспешно шествует, настроившись на благодушный лад. Город быстро изготавливается к штурму и осаде. Там, где возможны халатность или злоупотребление, присматривают северяне. Теперь можно и расслабиться. Сначала поупражняться с луком и стрелами - всерьез заниматься стрельбой на Севере начинают лишь по достижении шестнадцатой весны. К совершеннолетию следует подготовить непревзойденных бойцов первого ряда, лишь затем - из уцелевших - набирают лучников.

После стрел Клевоц собирался...

Но тут его размышления были бестактно прерваны группой всадников, вылетевшей навстречу северянам из-за поворота. Как стало вскоре очевидно, спешили, откуда-то узнав про держателя, оказавшегося в городе совсем уж с малым сопровождением. Южане, не разводя политесов, с ходу атаковали. Всё больше в коже, а не в железе, пожалуй - наемники из простонародья или обедневших дворян. Они могли, конечно, проехать спокойно, будто бы мимо, и неожиданно взять холминцев в мечи. Но выбрали копейный удар.

- Перед копытами к стене! - заорал Клевоц. Правда, ветераны и так знали, что делать.

Копий двое из отряда несли полный запас для всех, и северяне смогли достойно встретить первый таранный удар с которым не промедлили враги, недооценив выучку крохотной группки пехотинцев. Сначала, правда, люди Клевоца сделали вид, будто собираются перекрыть улицу поперек в один ряд копейщиков. Но перед самым столкновением, почти 'перед копытами', вмиг перестроились, становясь в два ряда, упираясь с одной стороны флангом в стену, а с другой смещаясь уступом назад, дабы когда копья сломаются, споро отскочить и прижаться спинами к дому, не позволяя опрокинуть себя лошадьми.

Клощ ссаживает одного из всадников стрелой с бронебойным граненым наконечником.

Вражеское копье едва не вырывает из руки косо выставленный щит Клевоца, чуть соскальзывает к краю, прежде чем глубоко вонзиться в дерево. А упертое пяткой в булыжную мостовую копье северянина прогнулось, воткнувшись в грудь коня. Прогнулось и с громким внезапным треском переломилось. Но конь не удержался на копытах, падая, чуть не придавил Клевоца. Северянин отшатнулся, благо сзади тоже отскочили, высвобождая место для маневра.

Мыслей в голове нет, они мгновенно воплощаются в движения, 'живут' в руках и ногах.

Всадник в толстой кожаной куртке и кожаной же круглой шапке заваливается вперед. Прямо под удар топора, вминающий в череп венчавшую шапку железную бляху. Вражье копье теперь валяется под ногами.

Рядом тоже трещат копья и в сумятице схватки люди переходят от длинных пик к мечам и топорам.

Плечом к плечу с Холминым Ждан сноровисто машет секирой.

Меч следующего всадника Клевоц принял на поврежденный щит. Кавалерист ожидал ответной попытки, наверняка успешно бы ее отбил, но Клевоц ударил не человека, а лошадь. В не прикрытых шорами глазах коня отразились почти человеческие эмоции, жеребец дернулся, но все равно заполучил глубокую уродливую рану шеи, окропив северянина кровью. Заржав, конь встает на дыбы и лупит перед собой копытами, но попадает не по северянину, а по другому коню.

Краем глаза Клевоц успевает заметить не только убиваемых северянами южан, но и Клоща-лучника, с болтающимся на ошметках кожи левым предплечьем, и рябого Ждана с копьем, глубоко вошедшим в живот. Казалось, баронет Холма со Жданом пройдут бок о бок еще много схваток, но во время первой же друг уходит к Вышнему.

Однако кавалеристам всё никак не удается в полной мере реализовать численное превосходство.

Клевоц яростно бросается вперед, мечется между врагами, строя нет ни с той, ни с другой стороны. Северянин старается, чтобы его не стоптали лошадьми, и в то же время при малейшей возможности - как волк из голодной стаи на зазевавшегося лося - бросается на врагов, старается достать лезвием. Бьет не так по людям, как по жеребцам.

Обмен ударами, еще, еще раз. Все время в движении, большей частью вдоль домов, но не только. Щит вверх - прикрыть голову. Южане не привычны к избиению коней, это принято лишь встречая кавалерию копьями, но не в поединках на мечах и топорах.

Рядом Дан проскальзывает под лошадиным крупом, вспарывает брюхо, тотчас выныривает с другой стороны обляпанный кровью.

Клевоц остается без разбитого вдребезги щита, выхватывает левой рукой клевец, но и тот вскоре оказывается сломан. А враги все никак не заканчиваются.

'Всегда хотел узнать, как обустроил Вышний свои чертоги', - проскальзывает первая с начала схватки посторонняя мысль, когда северянин извлекает левой рукой засапожный нож - в отличие от клевца нож ну никак не может заменить щит.

К тому времени на ногах из северян оставались только Клевоц и Дан.

* * *

Юрий обернулся на внезапно раздавшееся совсем рядом хлопанье крыльев и пребольно получил клювом по носу.

Нижнегорский отмахнулся рукой, поименовал птицу порождением ехидны и демонстративно потянулся за мечом.

А ворон, посмевший столь немилосердно нарушить покой бредущего в корчму рыцаря, приземлился на мостовую саженях в трех. Черный вран то ли не понял намек, то ли проигнорировал, но вприпрыжку устремился к южанину.

Соратники Нижнегорского по мытарствам, все сплошь янтарноглазые молодые люди - тоже не удержавшиеся от клятвы Похитителю - рассмеялись:

- Дуэль! Это будет дуэль!

Юрий осторожно дотронулся до носа - птица умудрилась не пробить толком клювом кожу, а потому опухшая синяя слива на лице была обеспечена. Рэл' оглянулся в поисках чего-нибудь потяжелее для броска. Ничего не нашлось, и южанин извлек из деревянных, обтянутых кожей ножен кинжал-мизерикордию, чем вызвал новую волну острот. На этот раз о перьевых доспехах, которые ничем не пробить кроме алебарды.

Ворон же подобрался совсем близко, но в последний момент отлетел назад и даже будто подался прочь. Затем вновь немного вернулся и опять ретировался в прежнем направлении.

Людям, совсем недавно сталкивавшимся с проявлением сверхъестественного, трижды повторять не пришлось и дюжина южан устремилась вслед за птицей через хитросплетение улочек из которых без посторонней помощи им самим было не выбраться.

Они успели буквально в последний миг, будто хозяин ворона предвидел все: и упорство северян, и настырность наемников, и груженую репой телегу, преградившую сотоварищам Юрия путь в одном из переулков. С Клевоца уже сбили шлем и загнали в нишу одного из каменных купеческих домов. Дан не мог пробиться на помощь - ему бы самому кто помог. За исключением сражающихся улица превратилась в пустыню - даже в окнах не было видно любопытных.

Но первое, что бросилось Юрию в глаза, это изрубленные, хрипящие скакуны на мостовой.

'Вандалы! Но что с варваров возьмешь?' - пронеслось в голове, а Нижнегорский уже врубался в неплотный ряд врагов. И тоже не по благородному, с тыла. Если бы речь шла о нем одном, Юрий бы, конечно, прокричал вызов или фамильный девиз. Но следовало беречь остатки своих людей.

Напавших на северян наемников уцелело едва с десяток да и те в основном вынужденно спешенные. О наблюдении за улицей в пылу схватки забыли, а потому с вмешательством Юрия бой закончился быстро. В первые же мгновения пало трое врагов, Клевоц и Дан из последних сил поднажали, и вот уже двое уцелевших всадников ударили шпорами в виде простых металлических шипов, посылая коней прочь.

Самый богато снаряженный наемник - обладатель закрытого шлема и длиннополой кольчуги, украшенной по краям серебряными кольцами - оказался не самым трусливым. Он лишился лошади еще в середине схватки, а теперь на равных отбивался сразу от двух людей Нижнегорского. Человек даже не подумал о бегстве, еще надеялся переломить ход боя личным фехтовальным мастерством.

Однако тут, пользуясь затрудненным для врага в глухом шлеме обзором, крадучись подбежал Клевоц и ошеломил наемника ударом по затылку секиры плашмя (обухом секиры северянина можно было только убивать, ведь там толстый шип для особо прочных доспехов или стаскивания с коня). Человек, сделав еще лишь один неуверенный шаг, повалился ржаным снопом.

А тем временем уже добивали раненых - толку оставлять в живых, за нападение на держателя готовящегося к осаде города все равно положена виселица. Может быть люди Юрия и поторопились, но Клевоц с Даном ничего не успели сказать, а Нижнегорский решил, что оглушенный и есть главарь, остальные же для допроса не нужны.


- Мы расслабились! - не стесняясь южан, возмущался Дан, вытирая седые волосы от крови. - Я расслабился! Чтоб меня наказало в этой жизни, а не в последующей! - говорил старик Клевоцу. - Больше тебя с малым отрядом не отпустим.

Это позднее знахарь осознает гордость за наследника Холма, который не просто выжил там, где пало четыре ветерана, а убил трех противников. Но сейчас думает о том, что, стараясь предугадать будущее, допускал возможность гибели баронета в городе, но не желал же ему смерти!

У Клевоца же в мыслях другое. Перечень тех, за кого он отомстит, растет, но 'теперь есть и через кого искать врагов рода! Как там учил Вызим?'

- Найти надежный подвал, - прошептал Дану Клевоц, - положить соломы для ночлега и подбросить в нее несколько пальцев, срезанных с рук колесованного тела. Так, чтобы пленник точно наткнулся.

Дан понимающе улыбнулся - заключенный должен проникнуться обстановкой. А Холмин добавил:

- И к нему не спускаться - пускай в полной темноте подумает о своем будущем. Дадим на это время. И подольше.

Подумав, Клевоц продолжил:

- Понятно, что лишь подвалом мы не возьмем матерого волка, но это ведь только начало.

Напоследок появляется стража и первые зеваки. Поручив горожанам мертвых, отряд Клевоца уходит, забирая Клоща, умудрившегося сразу же после ранения самостоятельно, правой рукой и зубами, забинтовать культю, остановить кровь. Его единственного из раненых северян наемники в суматохе не добили.

- Кстати, поверите или нет, - бросил Юрий, когда они покидали негостеприимную улочку, - но нас к вам привел ворон. Правда, куда он теперь пропал, я не проследил. Не до того было.

Юрию дворянский гонор не позволяет прямо говорить о спасении варваров. Да и если бы не ворон, не было бы никакого спасения. По мнению же Дана и Клевоца Юрий сегодня изрядно обелил свое прошлое.


В башне Зырь огорошил Клевоца новостью:

- Ты знаешь, что недавно женился? - сказано это было предельно серьезным тоном, так как у Холмина только что погиб друг. Но улыбка всё же пряталась в уголках губ, ведь если придираться к словам, то гибнут колдуны, а Ждан просто перешёл в иной мир. И сделал это достойно.

- И нас на свадьбу не пригласил, как ты мог? - не удержался Вызим.

Лишь Дан промолчал. Они вчетвером - не считая нескольких часовых на верху и внизу - задержались на втором этаже надвратной башни после обеда.

- Собственно, все женятся после первого испытания боем, - осторожно начал Клевоц, обоснованно предчувствуя ловушку, кому как не ему было лучше знать собственные огрехи. - Я единственный из новиков не вернулся домой сразу после Спорных земель для свадьбы...

- И твою свадьбу сыграли без тебя.

Клевоц оторопел.

- Думаешь, мы не знали, что ты испортил Чеславу? - спокойным, обыденным голосом проговорил Вызим. - Не ведаю, кто кого уговорил, мы не бабы, за своими не подслушиваем. Но неужели ты считаешь нас настолько плохими следопытами? Никто ведь за вами не следил, случайно наткнулись по утру на следы в стогах.

- Ну... - Клевоц и сам не знал, кто кого уговорил. Как-то само получилось. Таились же и впрямь от женщин и детей, а стариков вообще упустили из виду.

- И Вызим поначалу возвел напраслину на свою рéнкинэ. А тебя вообще было не заподозрил, - встрял Зырь. - Но правда выплыла наружу. Я-то оказался не причем.

Вызим нахмурился, но промолчал. Зырь - смолоду известный дамский угодник. Потому, когда Клевоц запутал следы возле подворья старика, мудрено было не заподозрить, что тот в преклонных летах совсем обнаглел.

Дан устало оперся о стол и присел:

- Голубь принес письмо. Чеслава думала, якобы вам не разрешат пожениться, слишком ближняя родня. Но её бабка - приёмная дочь, а не родная у её прабабки, хотя и родная у прадеда. Понятно, что раз речь не о сыне, это было никому не интересно и подзабылось. Но нужно было не полениться, расспросить старших. А Чеслава вместо этого понесла от тебя. Думала так запреты дальнего родства отменить. Однако сама признаться в позоре постеснялась, ждала, пока и так заметят.

- Я не женат и могу покрыть позор.

- Вот-вот, - принялся разжевывать тонкости Дан, - а если бы мы, не зная что к чему, после Спорных земель заскочили в гости к кому-нибудь из живущих поблизости северных дворянских родов и там тебя женили? Что тогда?

- Он взял бы ее в рéнкинэ и вся недолга, - Зырь, обладатель четырех 'помощниц' (если переводить с древнего языка) в этом не увидел ничего противоестественного.

- Ага, вместо законной жены - в рéнкинэ, - у Дана рéнкинэ никогда не было, и у всех остальных знахарей, о которых припомнил теперь Клевоц, тоже. Сегодня это впервые натолкнуло Холмина на размышления, здесь явно прослеживалось некое правило. Пожалуй, самоограничение из тех, о которых упоминал Дан, превозмогая волшбу.

- Возможно, она не только Клевоцу задурила голову, но и сама точно не знала, - солнечный луч проник в узкую бойницу, скользнул по лицу Дана. Тот поморщился и продолжил, - в какие дни может забрюхатеть, а в какие нет. Ведь всё это объясняют молодым только перед самой свадьбой.

- Если баба дура - то это навсегда! - высказался Вызим в свойственной ему резкой манере.

- А если Клевоц вызовет тебя на поединок? Что делать будешь? - Дан спешил этими словами погасить возможный конфликт, пока остальные ещё сами не вдумались в произнесенное Вызимом. - Ведь Чеслава теперь законная жена в роду Холминых, а не как раньше - ничем не проявившая себя девчонка.

- Извини, с языка сорвалось, - Вызим смутился.

Интересно смотреть, как пожилой воин извиняется перед малолеткой. Но обычай есть обычай. Естественно, Вызим уклонился от поединка не из боязни (хотя, если бы Холмин проиграл, то заступников, желающих подхватить вызов, нашлось бы несколько сот), но из нежелания нарушать уклад, без дела вносить раздор. Ну и, конечно же, Клевоц рос на его глазах, оскорблять 'малыша' он вовсе не хотел. Вызим в случае нужды без колебаний закрыл бы молодого Холмина от удара собственным телом.

А Клевоц всё никак не мог понять, почему его уже величают женатым, и вопросительно посмотрел на Дана.

- Ну, это древний обычай, в таких случаях разрешают женить заочно. Так что прими наши поздравления. А как вернешься на Холм, будут и подарки.

- Жаль, что колдуньи без дорогих украшений пришли, - Зырь расположился на лавке, придерживая новые ножны с полуторным мечом, видать роман с дворянкой-вдовой продолжался - еще вчера ножны при нем Клевоц видел потертые и поцарапанные. - Можно было бы в качестве подарка при дележе трофеев отдать тебе, чтобы дома новоиспеченную жену одарил.

- С подарками потом, - Дан достал из котомки металлическое клеймо с изображением кошачьей головы. - А сейчас следует поступить согласно укладу. За то, что с твоим участием была опозорена до того честнáя северянка, тебе на предплечье надлежит возложить клеймо. Но брак отчасти искупает вину, потому у тебя есть выбор - можешь вместо нанесения клейма съесть корень ртокрúва, - и знахарь извлек белесый покрученный корешок.

- Дан, - поджал губы Зырь, - подумай о последствиях. Отстань от него со своим корнем.

- А какие-такие последствия? В любом случае не дольше полугода.

- А какие последствия? - повторил вслед за ними Клевоц.

- А вот в принятии их по незнанию и состоит существенная часть наказания, - Дан загадочно улыбнулся. - Но в ущерб войне не пойдет, пройдет само и даже следов не оставит.

С одной стороны, Клевоцу не хотелось расхаживать с клеймом. Клейма всегда на Севере означали какую-либо провинность. А с другой стороны, стало любопытно: что же это за корень такой. И он согласился.

Дан тотчас вручил корешок:

- Ты можешь употребить его прямо сейчас. Свидетельства нас троих будет вполне достаточно. Вовсе не обязательно устраивать из этого балаган.

Корень оправдал свое название: лицо Клевоца перекосило как никогда в жизни. Рот наполнился горькой, даже жгучей слюной. Но всё проходит - прошло и это. А тогда Дан шепнул на ухо молодому северянину:

- Суть древнего наказания проста - ты не сможешь овладеть женщиной в течение нескольких месяцев.

Дан увидел, как изменился Клевоц в лице, и поспешно добавил громче:

- Когда мы вернемся на Холм, не вздумай выпороть Чеславу, до того как она разрешится от бремени. Иначе ребенок может пострадать... Ладно, засиделись мы тут, а город нужно дальше к осаде готовить, - и знахарь поспешно удалился.

- А дрался сегодня, говорят, хорошо. Молодец! - похвалил Вызим и тоже вышел.

Зырь, покидая помещение, подмигнул Клевоцу и задрал рукав - на предплечье красовалось такое же 'кошачье' клеймо, как предлагали молодому северянину.


Клевоц впервые затаил на Дана обиду. В детстве всякое бывало. Воспитывали Холмина, в том числе и Дан, по-северному. Но раньше Клевоц воспринимал всё как должное, а сегодня впервые ощутил себя игрушкой в недобрых руках.

Отобьют кочевников, вернется он на Холм к молодой жене - на Севере не разделяют предрассудка, будто бы непраздную трогать нельзя, уж один способ в любом случае остается. А тут последствия наказания... Хорошо хоть молодежь не будет посмеиваться. Клевоц раз или два слышал в детстве, что того или другого наказали ртокривом, но в чем собственно состоит наказание старшие не признавались. И вот дома молодая жена, не говоря уже об Изабелле здесь, за пологом... Он не поддался на уговоры Вызима и сохранил за жрицей статус ренкинэ, ведь одну жизнь за отца уже взяли, а дальнейшая месть пусть падет на тех, кто Изабеллу направлял - баронет Холма оказался щепетилен в вопросах данного слова, а также неравнодушен к женской красоте и беспомощности. И неизвестно, что из перечисленного сыграло бóльшую роль.

Клевоц приподнял воловью шкуру и пробрался к Изабелле. Прилег рядом, приобнял одной рукой, а другой провел по бедру, дотронулся до груди. Его плоть не откликнулась, знахарь не балясничал, впереди действительно было несколько месяцев вынужденного воздержания.

Нахлынули воспоминания казалось бы не связанные с этим, но еще более неприятные. Сразу после боя смерть друга не так ощущалась, как сейчас. Ведь Ждан, хотя и бывал угрюм чаще других, никогда не позволил бы себе так подшутить над Клевоцем! А ранее не стало отца, деда, дяди, старших братьев разной степени родства, многих других, на кого наследник Холма мог положиться. 'Вернусь - попрошу у деда какие-нибудь выселки в держание. Чтобы были люди, которые подчиняются мне не только как наследнику', - сгоряча решил Клевоц. Впервые он не был готов ждать, пока старики сочтут нужным рассказать всё про Дана и про многое другое. Захотелось собрать вокруг себя людей, обязанных тем или иным лично ему. Собрать вокруг себя тех, кто без всяких скидок на возраст поможет разобраться в подвохах этого мира и избежать их. Причем не только нескольких друзей-одногодков, которые остались в живых после Спорных земель и пока вернулись на Холм.

В общем, пускай и таким необычным способом, однако Дану удалось пробудить в Клевоце приличествующую дворянину волю к власти.

Но, возможно, не только к достижению этой цели стремился тогда знахарь...


Южанка многое успела продумать за время болезни. В том числе, можно ли ей сдаться в плен кочевникам, когда город возьмут штурмом. И решила - нельзя, ей не поверят, что 'высшая жрица, и поступят как с простолюдинкой, отдадут в наложницы или даже изнасилуют прямо на месте, полусотней. Следует отметить, что вокруг бесчестья, возможно претерпеваемого в тех или иных обстоятельствах в будущем, её мысли крутились в последний день постоянно.

Если бы Изабелле кто-то сказал об этом раньше, не поверила бы: она не хотела выздоравливать! Но наступил день, когда жар отступил, осталась лишь слабость. Последняя, как боялась юная жрица, не удержит Клевоца от насилия. 'Да отстаньте вы со своим костром от моей женщины', - запомнились ей слова, брошенные в пылу спора северянином.

Изабелла всё еще надеялась на храмовых сыскарей. Но раз не нашли по гарячим следам, значить полагаться на них в решении её повседневных проблем не приходится. А текущая проблема была одна: Клевоц вот-вот сочтет, будто она готова стать 'его женщиной'.

Притаившись, едва не дыша, пленница жадно вслушивалась в разговор о женитьбе, боясь упустить хоть слово. Но всё равно не расслышала в чем же именно состояло наказание корнем. Зато поняла: молодой северянин теперь не в самом лучшем настроении. К тому же Клевоц думает, будто его друга убили люди храма - Изабелла была уверена, что это не так. Но если ранее рэл'ли ещё могла как-то примирить себя с мыслью сойтись с северным дворянином, спасшим её от костра (как-никак романтическая история!), то теперь, стать дворовой девкой при законной жене...

К тому же в столичной храмовой школе учениц воспитывали отдельно от учеников и воспитывали в строгости. Только с пятнадцати лет девушек начинали выводить в свет, где они пока могли позволить себе не более чем легкое кокетство. Предполагалось, что после выпуска адептки, естественно, еще успеют вкусить порока. Но вбитая в молодости стыдливость позволит и в зрелых летах сохранять внешние приличия, не смущая паству уж чересчур сильно.

'Следуя извращенной северной логике, Холмин решит, - в ужасе думала девушка, - будто все обещания в отношении меня снимаются тем, что он был под воздействием колдовства. А стать ренкинэ я сама прилюдно согласилась'.

Все эти дни рэл'ли молилась Похитителю о возвращении Силы или хотя бы просто об избавлении от плена, но тот не ответил. И вот, когда пальцы Клевоца дотронулись до ее груди, 'высшая жрица совершила святотатство - попросила о помощи Вышнего северян. Взамен девушка пообещала, как ей показалось, очень много: не вредить им ни словом, ни делом, пока она с Клевоцем. Однако тоже ничего не произошло. Даже не ударила молния, испепеляя предательницу.

Тем не менее, неясная идея забрезжила на грани сознания. И Изабель ухватилась за ускользающую мысль как за единственную возможность спастись, как за подсказку от Вышнего:

- Клевоц, - заискивающим голосом произнесла жрица. Она впервые говорила с северянином таким тоном, и тот от удивления враз обратился в слух. - Давай не будем торопиться. Можно я первое время побуду полезной для тебя чем-нибудь другим?

От волнения у неё дрожали руки, но в полумраке это не было заметно.

Клевоц отпустил девушку и присел. Он-то знал, что может в ближайшее время, а что нет.

- Ты не хочешь стать матерью?

У Изабеллы от страха вмиг пересохло во рту, а Клевоц продолжил:

- И чем же еще ты можешь быть кому-либо полезна, лишившись способности колдовать?

Несмотря на очевидный скепсис слов, рэл'ли услышала в них только то, что хотела услышать: возможность договориться.

- Я могу научить тебя письму, - ей говорил кто-то из учителей о сплошной безграмотности северных рэл'ов, но жрица не знала, из-за чего такой расклад сохраняется веками.

В другой ситуации Изабелла презрительно посмеялась бы над дремучим невежеством неуместным для дворянина, но сейчас наоборот радовалась ему. Однако Клевоц обескуражил:

- Зачем оно мне? Не все выдерживают испытание письмом. Да и сколько их нужно, пишущих?

- Но вы же передаете известия с птицами? - про 'испытание письмом' девушка не поняла, но всё же нашлась с ответом. - Значит, больше одного на отряд. Один ведь может погибнуть, а тут вдруг придет новое сообщение.

Она сама не поняла, как так получилось - убеждая, в волнении схватилась обеими руками за шершавую ладонь Клевоца. Северянин сжал её руку в ответ и ободряюще улыбнулся:

- Больше одного, но не больше нескольких, - и Клевоц пересказал то, чему его научили. - Мы доверяем письмо только тем, кто проливал чужую кровь (значит, он достаточно жёсток) и брал пленных (значит, он не слишком жестóк). Всё это следует сделать намеренно и не один раз. Только тогда можно полагать себя готовым к сложнейшему из испытаний. Но даже выполнение условий не всегда уберегает от последствий.

Клевоц, пересказывая слова Дана, улегся рядом со жрицей и свободной от девичьих пальчиков рукой обнял Изабеллу за плечи:

- Учти, в голове держат только действительно важное, пускай и мелочь, но необходимую. А пишущие иногда начинают сохранять на шкурах и бересте не просто глупые мысли, но мысли несущие разлад, упадок, оскудение, разруху, которые им в то же время, будучи написанными, начинают казаться умными и важными - таков обман грамоты. Чем больше человек пишет, тем сложнее ему не впасть в соблазн.

Клевоц вспоминал слова знахаря почти слово в слово - древняя почти безписьменная культура, такая как на Севере, предполагает хорошую память у её носителей:

- Например, ценимый вашими учителями Томазо Кампанелла, мудрец эпохи Возрождения - возрождали всякую похабщину - дописался до того, что посчитал наличие собственной жены и детей предпосылкой себялюбия, грабежей, жадности, предательства и лицемерия. В его проекте идеального государства общность жён принята на том основании, что у них там всё общее.

Изабелла читала о Томазо, которого Похититель, в силу неисповедимости своих помыслов, не присоединил к призванным в Новом мире (хотя переместил даже поклоняющихся Злу предков северян), но оставил в памяти жрецов. Однако такого о нем она не знала. Тем не менее, по поводу мудреца не стала спорить - уже сталкивалась с тем, что неудобные подробности не доверяют неофитам. Клевоц же неожиданно широким, как показалось, кругозором изрядно поднялся в ее глазах.

Девушка не знала, что призванными были сплошь одни лишь дети. Ведь после того как Похититель осознал провал эксперимента (даже лишенные пагубного влияния родителей дети вырастали, следуя человеческой природе, а не придуманному им идеалу), то по мере создания жречества поставил перед своими духовными служителями цель замалчивать, отрицать, высмеивать знание о первых людях этого мира или даже уничтожать его носителей.

А у жрицы на уме было иное:

- Но ты ведь рэл'...

Девушка хотела добавить что-то про дворянский статус, но северянин перебил:

- Здесь не важно дворянство. Существует безымянное пророчество.

И Холмин продекламировал нараспев, так, как это делал покойный отец, отказываясь что-нибудь записать:

- Сейчас они учатся письму вместе с мечом и копьем, потом они будут учиться грамоте раньше оружия, а когда придет время скорби, и вовсе отрекутся от чести, больше не умея ее отстоять железом.

Но 'высшая жрица продемонстрировала, что умеет не только зубрить, но и думать - она ведь проходила, среди прочего, диалектику и риторику:

- Тебе не обязательно учиться именно письму, я могу обучить тебя только чтению.

Клевоц бы и от чтения отказался, тот, кто умеет читать, сможет и знаки осмысленно перерисовать. Но то, как подставил его Дан с корнем ртокрива... Холмину захотелось проявить самостоятельность.

- Предположим, в плен я взял тебя и Нижнегорского, также убил кое-кого. Допустим, я убью еще десяток врагов, тогда, несмотря на молодые годы, никто не сможет сказать, будто учусь читать не по праву. Однако это будет потом, еще не один бой минёт. Я же так понимаю, ты хочешь быть чем-то полезна сейчас.

И северянин, и южанка замолчали, погрузились в свои мысли. Изабелла - о том, что еще она может предложить. Клевоц - о дне, когда услышал пророчество в первый раз.

'Как можно? - вопросил он тогда. - Это, наверное, иносказание?'

'Нет, - разочаровал его отец. - В древности с одним народом такое уже произошло. Они вели свой род от волчицы и бога войны, а под конец молодые были готовы отрубить себе большой палец правой руки, только бы не присоединиться к императорским полкам'.

- А если буду учить тебя тому, что знаю о нас, жречестве, и Силе? - жрица сказала это только чтобы заполнить паузу, так как Клевоц в задумчивости начал гладить её кончиками пальцев по животу, медленно спускаясь всё ниже: после грамоты Изабель уже не верила, будто заинтересует Холмина 'греховным промыслом' - 'колдовством'. То, что северяне хотели узнать, они постигли во время Войны присоединения, заплатив цену кровью. А дабы использовать остальное знание, следует служить Похитителю.

Но неожиданно северянин заинтересовался:

- Насколько хорошо ты знаешь, чем и как защищены большие храмы? О волшебных и механических ловушках? О часовых?

А у рэл'ли в последний год обучения как раз преподавали об этом отдельный курс. Многие 'высшие со временем станут настоятелями и им следует знать всё о том, что возглавят. С другой стороны, защита храмов совершенна и знание подробностей только лишний раз убедит северян в могуществе Похитителя - не собираются же они в самом деле брать приступом храм центрального города провинции - такого в истории еще не было.

- Архитектура, ловушки и посты всех больших храмов однотипны. Я помню всё, - не без гордости заявила Изабелла. Девочка всегда была примерной ученицей.

- Тогда договорились, - он не собирался расспрашивать жрицу сам. Несмотря на обиду на стариков, понимал, что полное знание будет легче получить с их помощью. С подсказками, какие еще подробности следует выспросить. Конечно, о штурме не могло быть и речи, но вот о тайном проникновении... В голове начал вырисовываться план.

Тем временем успокоенная Изабелла уснула в его объятиях - прикосновения северянина ее больше не пугали. О возмущении же по поводу последних было благополучно забыто за время пленения, особенно за дни болезни, когда Клевоц - пускай и не отводя на это много времени - ухаживал за ней.

Вдобавок в его глазах девушка будто начала новую жизнь, став рéнкинэ, поэтому Клевоц больше ни разу не попрекнул ее смертью отца. Ничего удивительного: в подобных архаичных культурах к переходу в иной мир относились проще, чем носители утонченной цивилизации. Бывало даже, что родители усыновляли убийцу сына, дабы в некотором смысле восполнить утрату. Если, конечно, чужак казался человеком достойным.


Загрузка...