Одиннадцать домов

Глава восьмая

Минут десять мы идем по тропе, освещаемой лишь луной. Над нашими головами качаются темные ветви. Кажется, что мы движемся по дну озера под треснувшим ледяным покровом. Я веду Майлза за собой, как будто собираюсь затянуть его на глубину.

Пройдя под аркой, словно сложенной из множества железных лавровых венков, мы оказываемся на Уэймутском кладбище, которое у нас с любовью называют Покоем часовых. По обе стороны арки стоят статуи стражей с завязанными глазами, высеченные из мрамора арабескато коркия. К своду подвешена сотня крошечных записок, которые покачиваются на ветру. Американские жуланы – самые распространенные птицы на Уэймуте – обожают строить гнезда среди этих бумажек, сплетая наши слова со своими веточками и листьями. Днем на кладбище хорошо и спокойно, но сейчас здесь стоит жуткая тишина.

Когда мы проходим под аркой, Майлз осторожно трогает свисающую записку и бормочет: «Конечно». Едва мы ступаем на территорию старейшей достопримечательности острова, со стороны Нежного моря налетает ветерок.

– Ну вот… Это Покой часовых. Кладбище возникло в 1792 году, когда здесь были установлены самые обычные камни, отмечающие первые захоронения. Сейчас тут покоятся священные останки одиннадцати семей острова Уэймут, у каждой семьи – свой участок. Кэботы – твоя семья – похоронены вон в тех эффектных мавзолеях. – Я указываю на несколько мраморных кубов, словно вырастающих из земли.

– Им подходит, – невозмутимо вставляет Майлз.

– Де Роши предпочитают устанавливать на могилах обелиски, а Поупы любят ангелов.

– А твоя семья? – спрашивает Майлз, и я отвожу взгляд от нашего участка кладбища.

– Беври нравятся пологие надгробные камни, украшенные мраморными веточками чертополоха.

– Как-то страшновато все это, – бормочет Майлз.

Не могу не согласиться с ним. В Покое часовых горит всего два фонаря, и слабо освещенные могилы смахивают на подобие кошмарной Нарнии. Я оглядываюсь на своего спутника – он быстро и прерывисто дышит, напряженно вздернув плечи. Я понимаю его, но не разделяю его чувства. Мне всегда было спокойно на кладбище. В детстве нам – Норе, Гали и мне – очень нравилось тусоваться здесь, подальше от родителей, играть в прятки. Это была наша любимая игра. Я иду дальше, стараясь не обращать внимания на то, как сжимается сердце, и маню Майлза за собой. Вскидываю руки, и мое черное кружевное платье трепещет на ветру.

– Но здесь по-своему чудесно, ведь правда?

Майлз качает головой:

– Не назвал бы чудесным место, где ты принесешь меня в жертву перед тем, как тебя провозгласят королевой острова.

Я прыскаю со смеху, к радости Майлза.

– Кровавые жертвоприношения у нас только по понедельникам. По пятницам мы просто ходим на кладбище. Но должна сказать, будь я королевой Уэймута, то изменила бы здесь кое-что, ну или хотя бы перестала постоянно проводить фортификацию.

– Я слышал разговоры об этой… фортификации, но так и не понял, о чем речь.

Он следует за мной между разнообразными склепами, пока я не нахожу простую скамью из белого мрамора, украшенную по бокам изображением лисиц. Самое подходящее место, чтобы начать разговор. Я смахиваю пыль со скамьи и жестом предлагаю Майлзу сесть. Он садится, слегка откидывается назад и кладет руку на голову лисы, точно темный властелин какого-нибудь поместья. Украдкой поглядывая на него, я пытаюсь понять, почему мне кажется, что мы всю жизнь знакомы.

Под нами мягко плещется о камни Нежное море, а у противоположного берега вопит море Ужаса. Я набираю в грудь побольше воздуха, поскольку мне сейчас предстоит нарушить сразу несколько основных правил Уэймута. Но, если Майлз здесь остается, он имеет право знать. Я верна своей семье и своему острову, но в моем сердце скопилось слишком много тайн. Может быть, необязательно таиться и от Майлза? Да я и не уверена, что смогу устоять под его печальным взглядом.

– Ты должен пообещать, что сначала выслушаешь меня до конца. После этого можешь задавать любые вопросы, и я постараюсь ответить, как могу. Но, узнав всё, ты будешь связан с островом обещанием хранить тайну.

– Извини, что? – с ужасом переспрашивает Майлз.

Но я тем не менее продолжаю:

– Например, ты не сможешь рассказать кому-либо за пределами острова о том, что узнаешь от меня сейчас. Не сможешь написать об этом в чате или заехать пообедать в кафе в Глейс-Бей и разболтать официантке.

– Не могу или не должен?

Я на мгновение задумываюсь.

– И то, и другое. Насколько я слышала, покинув остров насовсем, а потом попытавшись заговорить о нем, ты вдруг поймешь, что забыл почти все, что тебе было известно. Но мы отвлеклись. – Я нервно провожу рукой по шраму возле уха. – Очень прошу никому не сообщать о том, что я тебе это рассказала, хорошо? Ты должен был все услышать от своего дяди, а не от меня. Я его опередила.

– Почему?

– Потому что я не очень-то люблю твоего дядю, – честно отвечаю я. – И хорошо знаю, каково это – держаться, когда все вокруг рушится. – Это звучит так беззащитно, что я спешу переменить тему. – Майлз, что ты знаешь про историю Новой Шотландии?

– Почти ничего, – хмыкает он. – Как и все в этом мире.

Я улыбаюсь. В общем, так оно и есть.

– Что ж, тогда для начала скажу, что Новая Шотландия – очень древняя земля, гораздо древнее обеих Америк. Это обитель старинного колдовства и духовных догм. – Я жестом показываю на море. – Наш остров – край земли. Согласно легендам, создав Американский континент, боги Новой Шотландии потратили последние силы на то, чтобы построить врата между нашим и соседним миром. Остров Уэймут и есть те самые врата.

– Врата, говоришь. Ну да. Логично. – Майлз скептически смотрит на меня. – Но, может, все-таки перенесемся от начала времен сразу в наши дни?

– Нет. Очень важно понять, где ты находишься, прежде чем обсуждать, для чего. – Вообще-то меня не оставляет странное чувство, что Майлз оказался здесь для меня. – Долгое время остров пустовал. Коренные народы – индейцы микмак – знали про ворота, но поступали мудро и не селились на острове, оставляя его дикой природе. И все же в 1790 году на Уэймуте появились люди. Они прибыли тремя совершенно отдельными группами и были призваны с разных берегов. Именно эти три группы и называют Триумвиратом.

– Я слышал, как дядя говорил о нем, – кривится Майлз.

– Ну да, ведь он глава Триумвирата. Это красивое слово означает «трое». Короче, первыми к берегам острова Уэймут приплыли нованты – таинственное, обладающее сверхчувственным восприятием племя с юга Шотландии. Отчаянные мужчины и женщины, которых вело через яростный океан стремление найти свое предназначение. Сохранились записи новантов, в которых они утверждали, что услышали «зов Уэймута, исходящий от соли морской». Эти люди знали, что их судьба – здесь, но не сразу поняли почему. – Я гордо улыбаюсь. – Мои предки, люди соли. Мы происходим от новантов, хотя сейчас это уже не имеет особого значения. С тех давних пор родословные всех членов Триумвирата перемешались. И это к лучшему, поскольку исключает клановость.

Майлз снова корчит физиономию.

– Вы все тут перемешались? И типа постепенно… вырождаетесь?

– Нет, – смеюсь я. – Как правило, хотя бы один представитель каждого поколения каждой семьи находит себе пару за пределами Уэймута. Поэтому братья и сестры не… не вступают в брак. Мы же не члены королевской династии. Но вернемся к уроку истории. Одновременно с новантами сюда приплыла группа монахов и монахинь. Их призвали из монастыря Пресвятой Богородицы в Канаде. Эти смиренные мужчины и женщины полностью посвятили себя религии. Они уверяли, что их позвали в дорогу свитки, на которые они переписывали Священное Писание. Это люди бумаги. После долгого путешествия, отнявшего множество жизней, эти святые люди оказались в гуще событий во время Великого изгнания акадийцев.

– Кажется, я проходил это по истории в школе в Сиэтле; звучит знакомо, но я слушал не очень внимательно.

Почему-то мне кажется, что Майлз относится к тем отвратительным ученикам, которые никогда не слушают учителя, но все равно получают отличные оценки.

– Британцы, – продолжаю я, – эти вечные герои, насильно депортировали акадийцев с территорий, которые сейчас принадлежат Канаде. Кого-то переселяли в североамериканские колонии, кого-то заключали в тюрьмы. Некоторым удалось бежать, и среди них была маленькая группа тех, кого направило сюда…

– Железо их цепей! – перебивает меня Майлз. – На нашей входной двери висит табличка, на которой написано: «По велению цепей они явились; по велению долга они остались».

Я довольно улыбаюсь. Может, будет не так уж сложно ему все объяснить.

– Точно. Кэботы – потомки людей железа. В общем, во время Великого изгнания в 1790 году три разные группы людей загадочным образом высадились на остров Уэймут в пределах одного месяца. – Я загибаю пальцы: – Нованты из Европы, акадийцы из Новой Шотландии и несколько монахов и монашек из монастыря Пресвятой Богородицы. Соль, железо, бумага.

Далеко под нами из морских глубин доносятся странные громкие вопли. Майлз испуганно вскакивает.

– Что за черт?

Я с улыбкой усаживаю его обратно на скамью и говорю шепотом:

– Это просто синие киты. Они иногда поют. Расслабься. Так вот, у трех групп беженцев – Триумвирата – не было между собой ничего общего, кроме зова, который привел их на этот остров по непонятным для них причинам. Но постепенно, несмотря на языковой барьер, люди поняли, что их объединяло. Необычное – некоторые религии сочли бы его еретическим – представление о пространстве между живыми и мертвыми. – Я умолкаю, чтобы взглянуть на Майлза. Он слушает, но на его лице все явственнее проступает недоверие. – Не забывай, что это пятничная версия нашей истории. Мистер Маклауд расскажет ее гораздо лучше.

– Но я хочу услышать ее только от тебя. Продолжай. Пожалуйста, – настойчиво просит он.

Я замечаю, что он пристально следит за моими губами, и от этой мысли мне хочется выпить всю воду на свете.

– Но прибывшие еще не понимали, что были призваны на остров лишь с одной целью. – Я выдыхаю облачко пара. – Майлз, кто-нибудь при тебе упоминал Шторм? – При этом слове мое тело невольно сжимается.

– Ну, типа того, я слышал, как обсуждали погоду.

У меня вырывается тяжелый вздох. Я надеялась, что он хоть что-то слышал. Черт, это будет сложнее, чем я думала. Как объяснить то, что невозможно представить? Нечто ужасающее и потрясающее, основу и ядро, вокруг которого выстроена вся здешняя жизнь?

Я закрываю глаза, собираясь с силами, чтобы вдребезги разбить представления Майлза о мире – разбить еще раз.

– Весной 1790 года, через несколько недель после того, как три группы прибыли на остров, на море Ужаса неожиданно поднялся Шторм. Это был бешеный, разрушительный ураган, какого никто из беженцев еще никогда не видел; люди оказались не готовы к нему. Несколько сотен человек преодолело океаны и континенты, чтобы поселиться на этом острове, но после Шторма уцелело всего одиннадцать семей.

– Одиннадцать. Так вот почему на острове Уэймут одиннадцать домов, – оживляется Майлз. Ему кажется, что он все понял, и он очень доволен собственной сообразительностью. Просто очарователен в своей наивности.

– Каждый человек на этом острове, не считая стражей, так или иначе является потомком тех семей. Одиннадцать семей на острове Уэймут – Кэбот, Беври, Маклауд, Гиллис, Никерсон, Поуп, Пеллетье, Де Рош, Бодмалл, Граймс и Минтус. Одиннадцать.

Майлз смотрит на меня, вытаращив глаза.

– То есть вы, ребята, типа… все состоите в клубе потомков первых поселенцев Уэймута? И новичков на остров не пускают…

– Не считая тех, кто попадает сюда из внешнего мира через замужество или женитьбу.

– И что, если люди попали сюда другим способом, к ним относятся как к изгоям? – Майлз явно говорит о себе. – Братья смотрят на меня как на плесень, с которой они вынуждены жить.

Я стискиваю руки.

– Дело не в том, что мы ненавидим приезжих. Но мы их не принимаем. Никогда. И на то есть причина.

– Это что, особая привилегия? – фыркает Майлз.

Я не отвечаю, чувствуя, как меня охватывает легкая паника. Мне еще никогда не приходилось рассказывать кому-либо про Шторм.

– Понимаешь, вместе с тем самым первым Штормом из глубин моря Ужаса на остров выплеснулось нечто. Нечто кошмарное. – Я смотрю Майлзу в глаза, чтобы он понял, что это не шутка и что на моем лице нет ни намека на улыбку. – Шторм приносит мертвецов.

Майлз растерянно моргает, ожидая, что я сейчас не выдержу и рассмеюсь. Не дождавшись, он смеется сам, так пронзительно, будто бьется стекло.

– Извини, что ты сказала? – переспрашивает он, не веря своим ушам.

Не представляю, как ему объяснить. Шторм всегда был неотъемлемой частью моей жизни. Я нервно переплетаю пальцы.

– Шторм, как правило, налетает раз в восемь – двенадцать лет, но даты всегда разные, и Шторма тоже не похожи один на другой. Такие плавающие сроки усложняют нашу задачу. Мы никогда не знаем ни даты следующего Шторма, ни того, каким он будет на этот раз.

Майлз вскакивает со скамьи и начинает расхаживать взад-вперед, волнуясь все сильнее с каждым шагом. Он думает, я его разыгрываю.

– Извини, но меня не очень волнует обычный период времени между годами…

– Между Штормами, – мягко поправляю я.

Майлз бросает на меня потрясенный взгляд.

– Ну да, конечно, извини. Не хочу занудствовать, но, Мейбл, ПОЖАЛУЙСТА, ПОВТОРИ ПРО МЕРТВЕЦОВ.

Он повышает голос, а я понижаю свой до шепота.

– Ш‐ш-ш. Извини, никто не должен знать, что мы здесь. Послушай, я понимаю, что все это трудно принять, но постарайся не нервничать. Постарайся выслушать.

Майлз резко оборачивается и, не успеваю я глазом моргнуть, опускается на колени передо мной, уперев руки в края скамьи по обе стороны от моих бедер. Меня обдает жаром, я ощущаю каждый миллиметр расстояния между нами.

– Я постараюсь говорить тише, но, Мейбл, мне нужно, чтобы ты объяснила прямо сейчас… Что значит «мертвецы»?

– Когда начинается Шторм, мертвые, обитающие под морем Ужаса, выходят на сушу и пытаются пройти через остров к мосту. Но их зовут и притягивают к себе камни, заложенные в фундамент одиннадцати домов. А наша задача заключается в том, чтобы заманить мертвых в ловушку, уменьшить их силу и численность, пока они движутся через остров. Заманивая их в одиннадцать наших домов, мы выгадываем время в ожидании рассвета. – Я делаю паузу. – Одна ночь. Одна цель.

Майлз не шевелится.

– Объясни, что значит мертвые, обитающие под морем Ужаса. Это что, образное название какой-нибудь технологии, или что?

Если бы. Но это неудобная, трагическая и прекрасная правда о нашей жизни на Уэймуте. Ужасающая история и в то же время страшная реальность. Причина, по которой у нас есть этот потрясающий остров, скрытый от остального мира. И причина, по которой у меня больше нет отца. Мне хочется смеяться и плакать за Майлза. Я сама не ожидала, что меня охватят такие эмоции, и мои чувства к нему только все осложняют.

– Э… нет, это не образное название технологии. Мертвые выходят из моря, где они ждут от Шторма до Шторма. Но они не совсем идут – скорее, парят…

Майлз указывает туда, где, по его мнению, располагается дом Кэботов.

– Ты имеешь в виду море Ужаса, ТО САМОЕ, на которое выходит окно моей комнаты?

Блин, человек даже не понимает, где он в данный момент находится. Я мягко беру его за руку и направляю в правильную сторону.

– Это там. И да, дом Кэботов – первый от моря, а твое окно выходит на берег моря Ужаса.

Он издает нервный смешок.

– Мейбл, хватит морочить мне голову. Все это неправда. В смысле, привидений не существует.

– В твоем мире, может, и не существует, но ты его покинул, как только перешел мост. Майлз, честное слово, я тебя не дурачу. Понимаю, что это звучит дико, но все именно так. Остров Уэймут – врата, отделяющие мир живых от мира мертвых. Когда начинается Шторм, только наши одиннадцать домов стоят на пути потока мертвецов. Наша задача – пережить ночь, задержать их на острове между домами до наступления утра.

Мне кажется, что я говорю очень ясно и понятно, но Майлз перебивает:

– Под мертвыми ты подразумеваешь зомби?

Я пытаюсь подобрать слова, но на языке вертится лишь: «Сам поймешь, когда увидишь».

– И да, и нет. Они не похожи на зомби из фильмов. Скорее, на призраков, только гораздо более материальных и мерзких, чем ты себе можешь представить. – Я зажмуриваюсь, и по спине у меня пробегают колючие мурашки страха. – Туман и кости, тени, и вода, и гниющая плоть, все вместе.

– Можно подумать, ты их реально видела, – фыркает Майлз.

Небрежно брошенные слова толкают меня в черный водоворот собственной памяти.

Влажная ладонь сестры в моей руке. Мать, прижимая нас обеих к груди, молит древних богов о спасении. Пот и кровь, текущие со лба моего отца. Железная плетка, тонущая в пенных волнах. Светящиеся сферы, полускрытые туманом. Крик. Я блуждаю во мраке; вижу мраморные цветы надгробия; ленточку, струящуюся в воде; тянущиеся ко мне длинные руки, в то время как над головой взрываются фейерверки.

– Мейбл! Эй!

Я издаю булькающий звук, пытаясь ответить, и тут понимаю, что надо мной склонился Майлз. Он зовет меня, придерживая мою щеку ладонью. Я вижу над собой изогнутые ветви, а за ними – холодную луну. Черт. Я на кладбище.

– Эй, эй! Господи, ты в порядке? Ты потеряла сознание!

Сажусь, сгорая от стыда, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Хватаю воздух ртом, сердце колотится в груди. Страх окутывает меня подобно запаху. Майлз опускается передо мной на колени.

Пытаюсь успокоиться, напоминая себе, что я больше не ребенок, кричащий по колено в воде.

Я глубоко вдыхаю.

– Извини. Я… э… все будет в порядке через минутку, – шепчу я, отводя глаза и обхватывая колени.

Его руки придерживают меня за голени.

– Что случилось? – ласково спрашивает он.

Я трясу головой.

– Давно об этом не говорила. – Постепенно прихожу в себя, кровь снова бежит по жилам. – А что касается твоего вопроса, то да, я их видела. Они убили моего отца. И…

Майлз отшатывается, осознав, что затронул глубокую душевную травму. Его гнев сменяется жалостью. Смотрю ему в лицо. Я так быстро прониклась симпатией к этому парню – и именно поэтому должна сказать ему правду. Тот факт, что меня тянет к нему словно магнитом, по большому счету не имеет значения.

– Они и тебя убьют, если ты здесь останешься.

– О чем ты? Мейбл, посмотри на меня. Что случилось? Скажи мне.

Майлз проводит пальцем по моей щеке. Он пытается понять, о чем я думаю, а мне вдруг начинает казаться, что от меня в этой ситуации никакого толку. Я не тот человек, который способен все объяснить невинному парнишке, который даже не догадывается, что́ скрывается в морской глубине.

Боже, как же мне хочется, чтобы Майлз остался, вдохнул новую жизнь в Уэймут – и в меня, – но воспоминание ударяет как плетка, подсказывая, какой он, Шторм, – ночь ужаса и смерти. Чужакам этот опыт ни к чему. Никогда.

– Майлз, ты должен уехать.

Как это унизительно, когда не можешь справиться с собственными эмоциями. Я чувствую себя измученной, уничтоженной, растерявшей все слова. Воспоминание оставило меня совершенно разбитой – так бывает каждый раз, когда оно внезапно накрывает волной горя и страданий.

Ну теперь, по крайней мере, Майлз знает, почему все говорят, что Мейбл Беври «малость не в себе». Неважно, что это случилось очень давно, – при мысли о том, что было, у меня внутри до сих пор все перекручивается. Я не умею быстро адаптироваться к разным тонкостям в общении. Не хочу расплакаться перед Майлзом, новым человеком, пробудившим во мне сложное чувство и словно приоткрывшим дверь к свету. Это будет слишком унизительно.

– Тебе надо уехать, – шепчу я.

– Куда мне ехать? – безнадежно спрашивает Майлз, и у меня обрывается сердце. – Куда?

Мы смотрим друг на друга, и он придвигается ближе, но тут сквозь деревья пробивается звонкий, высокий голос. Меня охватывает чувство облегчения. Мое спасение – Гали.

– МЕЙБЛ? – Голос звучит еще громче; она кричит с веранды. Наверное, Нора позвонила нам домой и сообщила Гали, что я здесь. – Э‐э-э-эй! Ты где?

– Мне надо идти. Сестра волнуется, – говорю я, поднимаясь со скамьи. На ладони остается грязный след.

– Постой, что? Пожалуйста, не уходи. Ты только начала рассказывать мне про остров! – умоляет Майлз.

Но я машинально иду вперед, преодолевая облако страха. Я не решаюсь посмотреть Майлзу в глаза.

– Ты знаешь, как отсюда добраться до дома? По той же дорожке, освещенной фонарями, по которой мы сюда пришли, выйдешь на главную дорогу, а потом прямо по ней до своего дома. И смотри под ноги, корни иногда торчат очень высоко. – Помолчав мгновение, я добавляю: – Майлз, извини меня. Мне не стоило пытаться рассказать. Это слишком сложно.

– Я тебе не верю, – тихо, но зло, всаживая каждое слово, как кинжал, отвечает Майлз. – Люди знали бы. Весь мир знал бы. Не разберу, то ли ты издеваешься надо мной, то ли реально в это веришь, и даже не уверен, что хуже. Может, тебя подговорили другие ребята? Я слышал, что парням на острове устраивают инициацию. Это она и есть?

Я испуганно отшатываюсь.

– Господи, нет! Ни за что не стала бы в таком участвовать.

Лицо Майлза мрачнеет.

– Знаешь, три месяца назад, всего три каких-то чертовых месяца, я у себя дома играл с друзьями в видеоигры, а мама готовила нам овощные кесадильи. Мне нравилась моя жизнь. А сейчас ты уверяешь, что меня занесло на остров, полный охотников на привидений?

Я не отрываю взгляд от земли под ногами.

– Ночью в Шторм на охоту выходим не мы.

– Я не верю тебе, Мейбл, – резко отвечает он. – Я тебе не верю.

Нет, ничего у меня не получилось.

– Ты спрашивал, почему море здесь так грозно ревет. Дело в том, что до определенной поры море Ужаса удерживает мертвых. Тебе слышен его рев, потому что ты Кэбот, это у тебя в крови. И, кстати, никогда не заходи в море Ужаса. Запомни хотя бы это из всего, что я тебе сегодня сказала.

Слезы застилают мне глаза, я разрываюсь между самым мучительным воспоминанием и желанием обычной влюбленности обычной девчонки-подростка.

Могла бы сразу догадаться, что ничего из этого не выйдет.

Я отворачиваюсь и направляюсь к дому.

– И что, оно затихает? – с усмешкой говорит мне вслед Майлз. – Море Ужаса? Оно перестает реветь, когда мертвые выходят на сушу?

– Нет, – отвечаю я, спиной ощущая его обжигающий взгляд. – Оно рыдает по нам.