Одиннадцать домов

Юстас Минтус, 13 октября 1817 года

Примечание Рида Маклауда: Семья Минтус понесла ужасные потери в Шторме 1817 года. Сам Юстас Минтус умрет через две недели от заражения крови в результате ранения, полученного во время Шторма.

Глава пятая

Едва ступив на порог дома Беври, я чувствую, как портится настроение. Иногда, проходя сквозь наши резные двухстворчатые двери, я представляю, что мы живем в очаровательном городке вроде Кармела, о котором я когда-то читала. Вот я возвращаюсь в наш воображаемый коттедж, а мама уже ждет меня с тарелкой нарезанных фруктов. Мама трезвая, никаких стаканов с вином в дрожащей руке. Гали где-то тусуется с друзьями – теперь такое трудно представить. По всему домику гремит папин жизнерадостный смех. Мы не связаны никаким наследием, Штормом, долгом перед предками.

Пока я поднимаюсь по крутой лестнице, мечты незаметно тают.

Тихонько стучусь к маме.

– Мейбл, входи.

Она пока не веселится без причины, а значит, еще не дошла до кондиции. Это хорошо. Я открываю дверь.

– Привет, мам.

Она точно закопалась где-то здесь. Комната похожа на театральные декорации пьесы середины века; повсюду – на стенах, зеркалах, спинках кресел – развешены и расстелены кружевные салфеточки.

– Как прошел день в школе, милая? – Мама, сидящая перед туалетным столиком, наполовину оборачивается ко мне.

Я неловко стою посреди комнаты, чтобы не создалось впечатления, будто наше общение продлится дольше необходимого.

– Все нормально, обычная пятница. Сегодня читали дневники.

Мама зачесывает назад светло-карамельные кудри. У висков видна седина.

– Я всегда любила читать дневники. Описание Шторма 1876 года очень динамичное. Есть в нем что-то такое, более мощное, чем в других.

Я вспоминаю Уилла Линвуда, бормочущего про Великий Шторм. Надеюсь, Нора созвонилась с Поупами.

Мама смотрит на меня из зеркала. Она по-прежнему красива, но из-за алкоголя состарилась раньше времени. Кожа на ее лице стала сухой, углубились носогубные складки.

Сделав глоток, мама таинственно понижает голос:

– Странно, что ты не упомянула о появлении в городе новенького Кэбота. Я думала, ты выдашь эту новость в первую очередь. Умираю от любопытства! Он был сегодня в школе?

Я закатываю глаза.

– Ну конечно, ты уже знаешь. Энджи сообщила?

– Мы немного поболтали по телефону, – пожимает плечами мама.

Они с Энджи Никерсон – близкие подруги, каждый день созваниваются. Именно поэтому я стараюсь избегать Энджи.

– Ну так он был сегодня? – с любопытством смотрит на меня мама.

Я тру пальцами лоб, ощущая, как начинает болеть голова.

– Да, новенький Кэбот был в школе. У него такой ошеломленный вид… и грустный.

Мама, словно звезда немого кино, постукивает сигаретой по краю стула. Правда, сигарета не зажжена. С тех пор как умер папа, мама не курит, но ей нравится крутить сигарету в руках. «Она отгоняет демонов», – говорит мама. Я ее за это не осуждаю – у каждого свои недостатки.

Тук, тук, тук.

Мама со вздохом откидывается на спинку стула.

– Вряд ли он что-то знает об острове, если только мать ему не рассказала. А она не могла это сделать, поскольку уехала. – С Уэймутом связан один интересный момент. Тот, кто покидает его надолго, забывает о том, что у нас тут происходит. – Но даже если она забыла про Уэймут, ее постоянно тянуло обратно. – Тук, тук, тук. – Мейбл, тебе следует рассказать ему до того, как он узнает сам каким-нибудь ужасным образом. Например, над ним начнут издеваться из-за железной плетки.

Мне это даже в голову не пришло, но мама права. Вот будет кошмар. Но наши мальчишки не станут издеваться. Или станут? Я представляю самодовольную физиономию Эрика Поупа.

Поворачиваюсь, чтобы выйти, но тут мама притягивает меня к себе тем же движением, каким она это делала, когда я была маленькой. Я невольно прижимаюсь к ней, и меня обдает острым винным дыханием.

– Ты пойдешь сегодня к Никерсонам? – спрашивает мама.

Я дергаю плечом. Она приподнимает мое лицо за подбородок, и я вижу в уголках ее глаз остатки золотых теней. Мне становится невыносимо грустно. Мама всегда просыпается, полная надежды; принимает душ, красится. Потом наступает полдень, и один стакан становится тремя, а к тому времени, когда я возвращаюсь из школы, все добрые намерения давно покоятся на дне бутылки.

– Сходи, пожалуйста, Мейбл. Пусть хоть кто-то из этого дома хорошо проведет время. Будь ребенком, совершай ошибки. Целуйся за деревом.

– МАМ!

Она заправляет мне за ухо прядь волос.

– Извини. И не забудь поблагодарить Ноа и Энджи за приглашение. Я сегодня не в настроении.

«И у тебя впереди длинная ночь с алкоголем».

– Я попрошу Джеффа дать тебе с собой какой-нибудь гостинец. Или он тоже идет?

– Приглашены только семьи. Без стражей, – бормочу я. – И потом, если он пойдет, кто останется с Гали?

У мамы темнеют глаза.

– Я здесь, – резко отвечает она. – Этого вполне достаточно. Я тебя дождусь.

– Конечно, – бурчу я.

Сердце сжимается от горечи и желания, чтобы мама и правда дождалась. Но я знаю, что она не дождется.

Оставив маму заниматься самоуничтожением, я взбираюсь на самое высокое место в нашем жилище, которое многие назвали бы «вдовьей дорожкой». Но мы зовем его Облачным мостиком и каждый день поднимаемся туда, чтобы осмотреть окрестности. Говоря «мы», я имею в виду себя и Джеффа. Я выхожу через узкую дверцу на помост, расположенный высоко над домом.[4]

Отсюда открывается чудесный вид. На востоке сильный ветер раскачивает острые, как иглы, верхушки голубых сосен. Слева от меня ласкаются к скалам волны Нежного моря. Притихнув, смотрю, как небо окрашивается в темно-розовый цвет, напоминая об осенней урожайной поре и пылающем очаге. О вещах, старинных, как этот дом. И этот остров.

Горизонт пуст, поэтому я тянусь к стальному ящичку, прикрепленному к карнизу, и достаю из него рацию. Включаю ее и настраиваю на одиннадцатый канал.

– Это Мейбл Беври с Облачного мостика. Прием.

– Мейбл, это Алистер из дома Кэботов. Прием.

Уф, ну конечно, он сегодня дежурит.

– У нас никаких новостей. Еще раз прием.

– Спасибо, Мейбл, я отметил в дневнике. Не могла бы ты измерить плотность воздуха? Прием.

Я закатываю глаза, но выполняю просьбу. Висящая на стене красная карманная метеостанция «Кестрел» измеряет скорость воздушного потока, испаряемость и плотность воздуха. Я скучным голосом зачитываю показания. Мы постоянно проводим эти замеры в надежде, что они помогут нам спрогнозировать следующий Шторм, но до сих пор это не помогало.

В рации потрескивает голос Алистера:

– Благодарю, мисс Беври. Судя по всему, сегодня все в порядке. Конец связи.

Я уже готова выключить рацию, но вдруг, замявшись на мгновение, окликаю против воли:

– Мистер Кэбот?

Неловкая пауза.

– Э‐э-э… да?

– Можно пригласить Майлза на вечеринку к Никерсонам?

Меня корежит от звука собственного голоса, ставшего вдруг таким высоким от волнения. Хлопаю себя по лбу рацией – как же это глупо! Как глупо! Алистер молчит, и я мысленно молю землю разверзнуться и поглотить меня целиком и полностью. Наконец рация оживает вновь.

– Э… конечно, Мейбл. Я передам. Хорошего вечера. Конец связи.

Я не успеваю погрузиться в пучину стыда – рация опять пищит.

– Да? – торопливо спрашиваю я.

Слышится треск электрических разрядов, а потом раздается голос Джеймса Гиллиса, вредного младшего братишки Норы. Вечно он подслушивает чужие разговоры.

– Майлз и Мейбл на дереве сидели, на ветке качались и ЦЕЛОВАЛИСЬ!

– Заткнись, Джеймс! Я сейчас позвоню твоей маме, – шиплю я. Блин, это же общий канал. – Джеймс! Отключись!

Он издает неприличный звук и с хохотом отключается. Привалившись к ветхому каменному дымоходу, выходящему на Облачный мостик, я издаю стон. Если знает Джеймс, значит, скоро будут знать все остальные.

Что там сказал Алистер? «Я передам». Ненавижу этого человека.

Бросаю последний взгляд на пестрое небо и, заперев за собой дверь, возвращаюсь в дом.

– Не хочешь еще разок замок проверить?

За спиной звучит мужской голос, и у меня чуть сердце из груди не выскакивает. Я резко отшатываюсь и больно ударяюсь локтем о железные перила.

– Ой-й! Джефф! Нельзя как-то намекнуть, что ты здесь, прежде чем заговорить в темном коридоре? Черт.

Рядом со мной, но совершенно сливаясь с тенью, стоит страж нашего дома, служитель Джеффри, Джефф. У него округлые черты лица, и подбородок с каждым годом все тяжелеет. Острая коричневая бородка припорошена сединой. В стеклах очков в большой черепаховой оправе отражается свет, падающий из окна. Он крепкий и надежный, как груда кирпичей. Я доверяю ему свою жизнь.

Он дергает замок у меня за спиной.

– «Проверь замок раз, и дважды проверь. Четыре раза, не меньше, подергай дверь», – с улыбкой цитирует Джеффри.

– Да знаю, знаю. – Я с тяжелым вздохом четырежды щелкаю замком, потом добавляю строки нашего собственного с Гали сочинения: – «Проверяй, и вздыхай, и без устали дергай замки. Дергай замки, пока не отбросишь коньки».

– Мейбл, – морщится Джеффри.

Обожаю его дразнить. Стражи дома, на мой взгляд, – одна из основных привилегий тех, кто обитает на Уэймуте. Семья Джеффа служит семье Беври несколько поколений. Его дедушка служил моим дедушке с бабушкой. Его отец служил моему отцу, и Джефф тоже успел послужить какое-то время. Он защищал докторскую степень, когда Шторм унес моего папу. И Джефф вернулся, чтобы сменить своего отца, которого хватил удар. Его отец покинул остров и живет сейчас в Ванкувере, а Джефф служит маме, Гали и мне. Отец Джеффа был добрым человеком, но Джефф… как это говорится? Что-то с чем-то.

Конечно, каждый сам решает, быть ему стражем или нет, – мы не чудовища, – и на счет Джеффа поступает оплата. Последнее, что я запомнила в ту ночь, когда из моей груди вырывался нечеловеческий вой, – это руки отца Джеффа, уносящие меня из холла, от тела, над которым поникла моя мать. Я помню ощущение шерстяной ткани возле щеки, запах свитера, забивающий металлический привкус крови и соли.

Сейчас сын этого человека протягивает мне маленькое колесико сыра, на котором нарисовано улыбающееся личико. Джефф нам не отец, но очень близок к этому. Он всегда напоминал мне крепенькую сову, летающую вокруг нашего дома, чтобы убедиться, что все в порядке. Но для того, кто (или что) попытается нанести нам вред, это хищная птица с острыми когтями. Без Джеффа наш дом развалится, причем в буквальном смысле слова. Мы постоянно вносим всевозможные изменения в строительную конструкцию, там множество всяких хитростей, которые известны только Джеффу. То же самое можно сказать и о нашей семье.

Я плюхаюсь на старенькую кушетку, и старый дом Беври отзывается скрипом. Под слегка насмешливым взглядом Джеффа запихиваю в рот кусочек островатого на вкус чеддера. Наш страж – симпатичный для своих лет (в обширном диапазоне от сорока до пятидесяти, хотя Гали считает, что у него вообще нет возраста).

Джефф, вздыхая, наблюдает, как я заглатываю вкусняшку.

– Рид Маклауд никогда не дает вам перекусить между занятиями?

– Никогда, – бубню я.

– А ведь, по идее, уже должен бы знать о существовании печенья. Чем он там вообще занимается?

«Учит нас», – думаю я, но молчу. У Джеффа всегда много мыслей по поводу мистера Маклауда.

Страж демонстративно опирается на перила.

– Ходят слухи, в городе появился новый Кэбот.

Я закрываю глаза. Почему сегодня все заговаривают со мной о нем? Конечно, Джефф знает; стражи из разных домов целыми днями перекидываются информацией. Наверняка главные темы их разговоров всегда и во все времена – где что укрепить и как не сойти с ума.

– Не хочу его обсуждать. Меня уже допросили мама и Гали.

– Ладно. Не хочешь – не надо.

Джефф постукивает пальцами по перилам, и я перехожу на другую тему.

– Нора уговорила меня пойти сегодня к Никерсонам на готическую вечеринку.

Он закатывает глаза.

– О да, вечеринка, такое веселье. Но одно дело – канун Хеллоуина, а другое – середина мая. Я вас умоляю.

– Я думала, вам всем нравятся тематические вечеринки.

– Про других не скажу, но если все сделано со вкусом, то мне иногда нравится. Единственное, что было хорошего в викторианской эпохе, так это одежда. Все остальное – европоцентричный расизм и опасная медицина. – Джефф трет виски, словно от одной мысли об этом у него начинается головная боль. – По-моему, Никерсоны постоянно придумывают всякие развлечения для нас, потому что им скучно на Уэймуте.

– Ну и что в этом такого? На Уэймуте и правда до невозможности скучно.

Он вскидывает бровь.

– До тех пор пока не перестает быть скучно, – поспешно добавляю я, спохватившись, что ляпнула не то.

К счастью, он пропускает это мимо ушей.

– Ну хорошо. Так что же ты собираешься надеть на эту тематическую вечеринку?

– Наверное, это? – Я указываю на свои джинсы и невыразительную футболку. У Джеффа вытягивается лицо. – Или нет! Я спросила Гали, может, она мне что-нибудь быстренько сварганит, но она отказалась. У нее и так дел полно – вышивает и злится из-за того, что я ухожу. – Я тяжело вздыхаю. – Каждый мой уход из дома – это предательство.

– Ты же знаешь, что я думаю по этому поводу? Ты не можешь жить только ради Гали! У нее будет все в порядке, обещаю, она же с нами. Тебе вредно постоянно беспокоиться из-за нее. Выйди, отдохни вместе с Норой и Слоуном. Может, поболтаешь с новым парнем.

Меня все больше точит чувство вины из-за Гали.

– И, Мейбл, помни: если захочешь немного выпить, всегда потом можешь вызвать меня. Заметь, я сказал «выпить», а не напиться. Я подъеду за тобой на машине и буду сама тактичность.

Естественно. Маму-то не попросишь. Кто же вызывает пьяного водителя, чтобы не садиться пьяным за руль.

– Ты считаешь меня гораздо более популярной, чем есть на самом деле, – отмахиваюсь я. – Посижу полчасика, как обычно, потом вернусь домой к Гали.

Уж лучше сунуть себе под ноготь иголку, чем мучиться от подступающего чувства вины перед сестрой.

Джефф выдерживает паузу.

– Конечно. Но сейчас, думаю, я помогу тебе с готическим нарядом. В сундуке на чердаке хранятся старинные платья твоей бабушки. Она любила по вечерам наряжаться и разгуливать по Облачному мостику в духе «Цветов на чердаке». Пойдем посмотрим, что там есть; я в любом случае давно собирался укрепить это место.[5]

Я улыбаюсь. Похоже, сейчас и правда будет интересно.

Спустя два часа препирательств я стою перед зеркалом в своей комнате, а Джефф горделиво взирает на результаты своих трудов.

– Я не из тех, кто сам себя хвалит, но, Мейбл, ты чудесно выглядишь. Просто восхитительно.

Смотрю на себя и не знаю, что сказать, чтобы не обидеть Джеффа. Я и правда классно выгляжу. Только совершенно не похожа на себя. Честно говоря, именно поэтому я и выгляжу так классно.

Мои каштановые волосы, которые обычно торчат во все стороны, собраны в высокий узел; лицо обрамляют специально выпущенные вьющиеся пряди. На мне бабушкино черное кружевное платье. Она была гораздо мельче меня – как и большинство членов моей семьи, – поэтому молния на спине не сходится, но мы ее прикрыли черной шалью с кистями. Шею охватывает широкая серая ленточка с маленькой фарфоровой брошкой-птичкой посередине. В ушах – жемчужные серьги, на ногах – черно-белые кеды-«конверсы». Я выгляжу как девушка, живущая в старинном особняке, полном тайн. Ха, да ведь именно так я и живу.

Поворачиваясь перед зеркалом, я осторожно трогаю брошку. Передо мной совсем не та Мейбл, которая вечно сливается с фоном. Скорее, та, которой я хотела бы стать.

– Тебе пора, – улыбается Джефф. – Никерсоны не любят, когда гости опаздывают.

В тот момент, когда он покидает комнату, входит Гали. Поднырнув у Джеффа под рукой, она бросает на него недобрый взгляд.

– Ого, ты на себя не похожа… – Разглядев платье, Гали умолкает.

Но я поражена еще больше. Резко оборачиваюсь: Гали тоже нарядилась. Нарядилась так, будто собирается выйти из дома. На ней мамино бледно-розовое платье и балетки. Рыжие волосы зачесаны набок и заколоты жемчужной заколкой. Рассыпанные по лицу веснушки больше не кажутся детскими; они его украшают.

– Гали… – тихо произношу я.

– Я хочу попробовать. – На последнем слове ее голос вздрагивает. – Ведь пора бы уже, правда? Я не могу вечно сидеть дома.

Вместо ответа я одариваю ее широкой улыбкой. Если я слишком обрадуюсь, она перенервничает. Если поведу себя так, будто ничего особенного не происходит, Гали тут же сдуется, как лопнувший шарик. Знаем, плавали.

– Ты потрясно выглядишь, – говорю я. – Розовый – твой цвет.

– А ты выглядишь как школьная версия «Женщины в черном», – ухмыляется она.[6]

– Боже. – Джефф стоит в дверях, не сводя глаз с зеркала. – Ты вылитая мать.

Гали гордо кружится перед ним в своем платье.

Джефф встречается со мной взглядом.

– Красивая, как отец. И такой же волевой подбородок.

Ну спасибо за комплимент. Именно о таком мечтает каждая девушка.

– Гали сегодня тоже идет, – сообщаю я.

– Две девушки Беври – то, что надо для вечеринки. – Гали улыбается Джеффу, но я замечаю, что ее дыхание ускоряется по мере того, как она осознаёт происходящее.

Люди. Шум. Вопросы.

Я вижу, как ее тонкая шея заливается краской.

Приподняв подолы, мы идем по коридору. На ходу стучу костяшками по двери маминой комнаты, за которой раздается отчаянное пение.

– Мам, мы на вечеринку!

– Приятно провести время! – отвечает ее сдавленный голос, и я понимаю, что она плачет.

– Мама, я тебя люблю, – шепчу через дверь.

Мы так близко, но при этом так далеко друг от друга. Словно корабли по разные стороны океана. Не представляю, что делать, если она будет в таком состоянии, когда придет Шторм.

По мере того как мы приближаемся к входной двери, дыхание Гали ускоряется. На веранде я беру сестру за руку, хотя здесь для нее все еще безопасная зона. Гали начинает тихо говорить сама с собой – это методика, которую она откопала в интернете в одной из книжек по самосовершенствованию.

– Я способна контролировать собственный страх. Я не одна, – безостановочно повторяет Гали. – Я способна контролировать собственный страх. Я не одна.

Но ее шаги постепенно замедляются; глаза, которые неотрывно смотрят на меня, распахиваются все шире, на лбу выступает холодный пот. Джефф спокойно стоит на крыльце, наблюдая за нами.

За цветочным лугом, раскинувшимся перед домом, солнце опускается в море. Мы уже одолеваем половину двора, и тут Гали не выдерживает. Она хватается за грудь розовыми, в тон платью, ноготками, пытаясь дышать глубже; ее глаза наполняются слезами отчаяния. Но я ничего не могу поделать, мне это не остановить. Гали придется остаться, иначе все рухнет. Я держу сестру за руку, но она падает на колени. Холодный пот, тошнота, тревога – ей с этим не справиться. Она не может уйти.

– Прости, Мейбл, – хрипит она, поворачивая к дому, где терпеливо ожидает Джефф. – Прости. Я хотела пойти. Правда хотела.

Я прижимаю ее к себе. У меня болит за нее сердце – за сестру, мою родную сестру. Мне так хочется помочь ей, вернуть ее миру.

– Я знаю. Знаю. Ты очень старалась. И посмотри, как далеко ты прошла по двору на этот раз; в этом году ты еще не заходила настолько далеко! Это совсем не мало, Гали. Это очень много!

Она припадает к моей груди. Ее шея покрыта блестящим потом.

– Пусти меня, – стонет Гали, и я отпускаю руку.

Она кидается к веранде.

– Мне лучше остаться, – говорю я, делая шаг к дому.

– Нет. Иди, Мейбл, а то опоздаешь, – сдержанно произносит Джефф, твердо глядя на меня. – Просто иди. Я со всем разберусь. Передай от меня привет Норе.

Мгновение я стою, пытаясь совместить волнение от того, что только что произошло, с осознанием, что сегодня обычный нормальный день.

Как только я поворачиваюсь, чтобы идти дальше, свет на веранде гаснет, оставляя меня в ловушке между двумя мирами.