Глава четвертая. Каторжник

Долгожданный день настал — мы, наконец-то прибыли. С вершины холма пока мы спускались можно было хорошо рассмотреть всю обстановку. Река впечатления не произвела совсем. Метров сто шириной течение не бурное, видали и покруче речки. Наш лагерь располагался в излучине реки. Река огибала полуостров километра два шириной и километра два вглубь. С той стороны, откуда мы приближались, располагался узкий перешеек, метров триста перегороженный высоким забором. В двух ста метрах за ним располагался еще один забор в два ряда с вышками, между заборами казармы и хозяйственные постройки. Перед первым забором, со стороны материка, тоже постройки, видимо для охраны. За вторым забором весь полуостров зарос зеленью, видимо там проклятый журик и произрастает.

Нас подвели к воротам в двойном заборе. Забор в два ряда выглядел, как на обычной зоне, только по верху не было колючей проволоки. Пространство метров двадцать между заборами сплошь было усеяно какими-то металлическими приспособлениями типа ежей и колючек. Становилось понятно, что так просто это пространство не пересечь. С интервалом метров в сто вдоль заборов располагались вышки. На вышках стояли часовые с арбалетами и внимательно следили за обстановкой. У внутреннего забора бегали собаки, для них специально предусмотрели тропинку. При нашем приближении первые ворота открыли. Всех нас загнали в промежуток между первым и вторым забором. Тесновато, но выбирать не приходилось. Первые ворота закрыли, лишь затем открыли вторые, пропуская нас во внутренний двор. Всех скованными погнали влево к кузне. Я надеялся, что нас раскуют и определят на постоянное место, но не тут-то было. Параллельно процедуре расковки на предплечье правой руки нам ставили клеймо. По виду напоминало решетку для игры в крестики-нолики. Девять квадратиков, общий размер клейма — пять на пять сантиметров. Либо еще не стерлись воспоминания от общения с Вулом, либо я достаточно окреп, насколько это возможно в данных условиях, но перенес процедуру я спокойно. Наверное, у меня понизился болевой порог, но боль от прикосновения раскаленного железа к моей руке, пришла с запозданием и не настолько сильная, как я ожидал. Процесс расковки занял часа три. Затем всех собрали справа от ворот и выстроили в шеренгу. Вдоль шеренги с жезлом в руках прошел представитель надзирающих и прикоснулся к каждому. Когда он дотронулся до меня жезлом, тот засветился слабым светом. Монах спросил мое имя и фамилию, что-то записал в бумаги и прошел дальше. Из всех заключенных жезл засветился еще только у одного мужика, но он от меня находился далеко в строю, и я толком его не разглядел. С какой стати, на каторге надзирающий проверяет всех божественным жезлом, осталось для меня загадкой. Чует моя пятая точка неспроста все это, но никто про надзирающих на каторге, раньше не упоминал.

Нас погнали в баню, предусмотрительно растопленную за это время. В предбаннике всех обрили наголо. Как же мало надо человеку для счастья, просто помыться теплой водой с мылом. После двух с лишним месяцев без помывки, мне, человеку, принимавшему душ ежедневно, ничто не доставляло еще в этом мире большего наслаждения. Не считая конечно прекрасной ночи с Эллой, но это из другой категории. Любым приятным мгновениям свойственно заканчиваться. Поступила команда всем одеваться и строиться. Но я как мог, растягивал блаженство, поливая себя из ковша. Поэтому из бани вышел одним из последних. Как оказалось, зря.

Среди моей одежды не оказалось ботинок и куртки. Быстро надев все остальное, направился на поиски. Искомое нашлось на мужичке моей комплекции с явно криминальной рожей. По внешнему виду он здесь находился, как минимум за убийство, скорее всего не за одно. Мою одежду прибрал урка со стажем. Видимо еще на этапе припас и сейчас экспроприировал. Зная по домашним историям, что отступать никак нельзя решил действовать быстро. Мужик смотрел на меня с ухмылкой, оценивая, как противника. Я подошел к нему, и не вступая в разговоры, врезал кулаком по роже. Если он планировал уклониться, то у него это не получилось. Как в кино, оторвавшись немного от земли, улетел назад, ударившись головой о пол. Я подошел к нему и начал пинать ногой по ребрам. Тот даже не пытался встать, только прикрывался руками. Вокруг нас мгновенно освободилось пространство. Ко мне сзади подскочили Бургас с Цыфаном и стали оттаскивать от противника. Не знаю, откуда во мне столько ярости, но оттащили они меня с трудом.

— Все, я в норме, отпустите, — меня отпускают, и я направляюсь за своей одеждой.

Противник даже не думает сопротивляться, стаскиваю с него свои шмотки. И тут за спиной слышу:

— Не слишком ли тут кто-то борзый, на людей ни за что нападать?

Поворачиваюсь к говорившему, судя по всему один из корешей побитого урки. Мужик постарше, поавторитетнее предыдущего, но это главное отличие, в остальном по виду такая же мразь.

— Да разве ж кто нападает, тут фраер какой-то одежду мою по ошибке одел, а я обратно попросил вернуть.

— И ты всегда так просишь?

— Если кто возьмет мое без спроса, то только так и никак иначе. С какого вообще перепугу, ты здесь нарисовался? — начал заводится я.

— Смотри фраерок, еще не вечер время покажет, что здесь можно, а что нет.

— Время точно покажет, а ты за своими сявками следи — меньше вопросов возникать будет.

Мужик пристально посмотрел мне в глаза и видимо, что-то такое там разглядел, что решил не связываться. А жаль, злость во мне просто клокотала, ища выхода. И начнись заваруха, я этого урку порвал бы, как тузик грелку. Откуда появилась такая уверенность — не знаю, но чувствовал, что смогу. Усталость на меня так повлияла, долгий переход или еще, что не знаю. Раньше я за собой таких агрессивных выходок не замечал. И вот тебе на, по прибытию на каторгу — накатило.

Бургас с Цыфаном меня оттеснили от урки, и я прошел к своему месту. Только собрался посидеть отдохнуть нормально, как прозвучала команда всем на выход, строится. Нас построили в шеренгу по два человека, и повели к бараку на другой стороне плаца. Там оказался вещевой склад. Каждому выдавали матрац, подушку и ложку. Матрац с подушкой оказались набиты соломой, ложка была деревянной. Никакой спецодежды нам не выдавали. Странно конечно, я ожидал робу в полоску с вышитым номером, но ничего подобного видимо не полагалось. Кроме надзирателей обслуживающий персонал состоял всего из нескольких каторжан. Носились они, как угорелые, стараясь угодить начальству. Оно и понятно. Находиться подальше от журика было здесь большой привилегией. Покончив с экипировкой, всех повели в барак.

Барак очень походил по виду на те, что показывали у нас по телику в фильмах про ГУЛАГ. Метров тридцать в длину и метров пятнадцать в ширину, плотно заставленный двухъярусными кроватями. Кроме нас в бараке никого не было. Все кровати оказались свободными. Недолго думая народ принялся занимать места. Я тоже сразу занял нижнее место на одной из кроватей, примерно в середине барака. Местами вспыхивали потасовки за места, но со мной никто в спор не вступал, видимо инцидент в бане поспособствовал. Возле кроватей не было никаких тумбочек либо ящиков. Видимо личные вещи здесь никому не полагались. Как интересно, в случае чего, доказать, что кровать моя? Будем решать проблемы по мере поступления, с удовольствием вытянувшись на матраце, подумал я. Мои попутчики из Шевальда расположились на местах неподалеку от моего. Хоть и не кореша, а все-таки сблизились мы с ними немного, других товарищей у меня в этом мире все равно нет. Долго повалятся на кровати — не получилось, дали команду на построение. Пришлось тащиться на улицу, а так приятно оказалось поваляться на матраце, хоть и соломой набитым. Нас построили в шеренгу по два человека. Вперед вышел надзиратель, посмотрел на нас тяжелым взглядом и принялся объяснять правила, коих оказалось не много, причем простые они были как три копейки.

Все здесь строилось на добыче журика. Нам даже продемонстрировали корень, который придется искать — эдакая помесь картошки и хрена. Растут эти клубни под корнями кустов на глубине от десяти сантиметров до пятидесяти. Главная особенность заключалась в том, что клубни были не под каждым кустом, а под каким именно неизвестно. Можно копать целый день и не найти ничего, а можно за час выкопать сразу несколько. Норма выработки тоже простая — один корень с человека в день. Те, кто выполняют норму, получают нормальное двух разовое питание, остальные полбуханки хлеба на сутки. Заключенный, не сдавший норму, пять дней подряд, не допускался на хозяйственную территорию. Долгое нахождение в близости журика было нежелательным для человека. Дольше трех месяцев на поле журика мало кто выживал. Ночевка в бараке оказалась привилегией тем, кто выполнял норму хотя бы раз в пять дней. У многих в зарослях журика резко ухудшиться самочувствие, но это нормально, такая вот особенность кустика. Бежать по реке можете, но бесполезно, река кишит тварями, человечина им весьма по вкусу. К реке лучше не приближаться, могут захватить щупальцем даже на берегу. Переплывать на плотах на другой берег бессмысленно. Человека на том берегу буквально разрывало на части, такая вот аномалия после войны магов. Бежать вглубь страны бесполезно. Степь на много километров назад, собаки след берут превосходно. За последние тридцать лет успешных побегов не было. Завтра утром заключенным выдадут лопатки и присвоят учетный номер. Первые пять дней для новичков адаптационный период, кормить будут не зависимо от нормы выработки, затем не обессудьте, сачковать вам здесь никто не позволит. Кусты журика, кстати, вырубать нельзя. Ежели кто заметит подобное действие и стуканет начальству — получит усиленный паек на три дня. При необходимости охрана посещает заросли кустарника и наказывает провинившихся, отсидеться на поле не получиться, да и не захочется. Но нам — конченой мрази, негодяям и прочее, прочее, надо радоваться, что суд позволил честным трудом искупить вину и выйти на свободу. На этом все, отбой по сигналу колокола, подъем тоже. Возвращение с работы — все по тому же колоколу. Шастать по территории запрещается, кроме питания, туалета и бани. Баня кстати тоже привилегия для стахановцев, как и медицина, новая одежда, и все прочее. Правила оказались простыми и незамысловатыми — хочешь жрать и выжить, копай корешки. Мне невольно на ум пришло сравнение с трюфелями у нас — вот бы сюда свинку для поиска корешков, да видать нет такой здесь.

Нас не успели отправить барак, как открылись ворота со стороны поля и оттуда потянулся народ. Первое, что бросалось в глаза — абсолютно у всех, изнеможенный вид. У всех одежда в земле, особенно колени. Надзиратели пропускали на территорию строго по списку, сверяя номер на ошейнике. В стороне от ворот стоял стол приемщика. Примерно четверть от толпы направилась сдавать добычу, остальные направились в сторону барака. Наше построение, особого энтузиазма среди сторожил не вызвало. Лишь несколько человек посмотрели на новичков с интересом. Да видимо журик все-таки весьма поганая штука, иначе такое место не считалось бы каторгой. Нас всех отправили на ужин — под навес у бараков. Вместе с нами кормили тех, кто сдал норму журика. Суда по тому, с какой жадностью они поглощали похлебку, еда здесь действительно привилегия.

После ужина последовала команда по баракам, и все направились по своим местам. Я опасался, что после инцидента в бане в бараке меня может ждать продолжение, но ничего подобного не происходило, ко мне никто не приставал, и я смог поваляться на матраце. Мои сотоварищи разошлись по бараку, выискивая знакомых. В пути все были скованны в цепочку по городам, и общение было ограниченным. Сейчас у всех появилась возможность пообщаться плотнее. Криминальная среда ведь одним городом не ограничивалась, многие гастролировали по стране. Да и на каторгу отправляли из города, где повязали, а не откуда ты родом. Мне общаться было не с кем, я просто валялся на кровати, наслаждаясь отсутствием лишних оков на теле. На самом деле, на душе было весьма паршиво. Особенно после того, как я увидел лица тех, кто вернулся с поля. Если до сегодняшнего дня у меня где-то не угасала надежда на выживание, то по лицам сторожил, становилось понятно, что шансов нет. Единственный способ выжить — попасть в обслуживающую бригаду, но заплатить за такую привилегию мне просто нечем. Уверен, у многих каторжан на воле, остались припрятанными заначки с золотом или чем-то стоящим. Наверняка удаленность от журика стоила не дешево. У меня, кроме одежды на теле, нету ничегошеньки, как говорится — гол, как сокол. От безысходности хотелось биться головой об стену и плакать от обиды. Именно от обиды подкатывал к горлу комок. Почему я, за что? Во всех книгах героям почти всегда везло — магия, способности еще какой бонус. У меня здесь полный ноль, попал на каторгу почти сразу. Попал вообще в этот мир не за фиг собачий. Не интересовался ведь такой возможностью даже. Ни в каких ритуалах не участвовал, никаких духов-демонов не призывал, так за что мне такое наказание господи? Да, да имел я такую привычку обращаться к господу, к создателю всего окружающего, но это все для самоутешения, ответа я не ждал. Да и как говорят — если ты говоришь с богом, это нормально, но если бог с тобой, то это шизофрения. Да и где тому, кто создал целый мир или миры, со всем круговоротом веществ в природе, услышать голос одного из микробов. Если подумать, то уровень мышления человека не в состоянии постичь уровень творца. Его задачи и цели на множество порядков отдалены от нашего понимания. Примерно, как инфузории пожаловаться человеку на плохой состав воды. Думаю, что человек не часто обращает внимание на просьбы и жалобы со стороны инфузорий. А тут разрыв еще больше, ведь тот, к кому обращаюсь — создал и меня, и инфузорию.

Не давал покоя вопрос, почему надзирающие не заинтересовались человеком из другого мира? Ведь по идее, у вас после магической заварушки все пошло в техногенном направлении развития. Так вот он я человек из техногенного мира — используйте мои знания. Так нет же, не церемонясь, сплавили на каторгу и даже интереса не проявили. А может, дознаватель на всякий случай об этом умолчал, да и монах тоже его поддержал. Какое-то время я пытался призвать демонов, не зная никаких правил и ритуалов просто про себя произносил их полные имена с приказом явиться. Никакого эффекта, даже пока в камере сидел, перед отправкой пробовал шепотом проговаривать имена, опять-таки безрезультатно. Вдруг они мне не настоящие имена назвали. Может, не умею призывать правильно, или они вовсе не демоны. Как говорится — надежда умирает последней, а других альтернатив у меня не было. Однозначно меня сюда никто не выдергивал из моего мира с заданием победить мировое зло, освободить принцессу, революцию там совершить — иначе задание мне бы уже дали. Вот с такими грустными размышлениями глядел я на доски кровати над головой. По прошествии пары часов ко мне подсел Цыфан.

— Мечтаешь?

— Типа того.

— Тут такое дело, мы с народом пошептались. В общем, проблемка у тебя вырисовывается.

— Хмырь в бане?

— Он самый. В общем, матерый волчара из Эрлиса кличка Зацеп. Тот, кому ты в лобешник зарядил — его правая рука. Силовая поддержка, кличка Башка. Здоровый как бык, троих валит без проблем. Никто понять не может, как тебе вообще удалось ему навалять. Зацеп короче злой как черт, ты его авторитет прямо-таки в грязь уронил, да и растер по самому дерьму. Башка тоже жаждет твоей крови. Их из Эрлиса двенадцать человек, так что мы против них в открытую не пойдем — силенок не хватит. Бургас кого-то из них знает, так припугнул, типа, что ты с демонами при всем честном народе мэра тряс и даже стражника прилюдно завалили. На какое-то время это их остановит, побояться сразу на рожон переть, но подлянку какую организуют запросто. В общем смотри в оба, спиной к кому попало не поворачивайся. Мы конечно, постараемся помочь, но сам понимаешь, нет у нас возможности, только с тобой нянчится.

— Спасибо за предупреждение, да и за то, что помогаете вообще.

— Ладно, ты, будь поосторожней, а там сочтемся как-нибудь.

Вот такие радостные вести принес Цыфан. С друзьями в новом мире у меня не очень, а вот врагами начинаю обзаводиться с пугающей быстротой. Учитывая, что шансов выжить, у меня практически нет, врагом больше — врагом меньше, на мое будущее не сильно повлияет. Надеюсь, первой же ночью меня не зарежут, а дальше уже по обстоятельствам посмотрим. Через какое-то время перемещения и разговоры в бараке прекратились, и я уснул крепким сном, впервые за долгое время. После долгой дороги сюда, ночевок под открытым небом, вечно звенящих цепей, теплый барак для всех оказался весьма приятным местом. Как говорится — отними у человека все и начинай возвращать маленькими частями. Так и здесь теплый барак, как часть из предыдущей, нормальной жизни. Человеческие условия содержания, после лишений, весьма способствуют поднятию настроения. Даже не вериться, что еще пару месяцев назад практически любой из нас воротил бы носом от такого барака, а сейчас размещаемся здесь с радостью. Радость моя оказалась не долгой. Казалось только сомкнул глаза и уже где-то в дали звучит колокол, в дверях какая-то падла орет подъем, все на выход.

У барака нас, построив в колонну по два, направили в сторону кухни. Туда же пригнали заключенных из второго барака. Всех посадили за стол, каждому выдали полбуханки хлеба и поставили кружку с чаем. Чай сказано слишком громко, какой-то травяной отвар без сахара, но зато горячий. Старожилы весь выданный хлеб съели полностью, причем весьма быстро. Хоть я и обратил на это внимание, но решил весь хлеб не есть, а ограничиться половиной. Нас-то вечером точно покормят, так что хлеб пригодиться. Позавтракали все быстро, прямо как в армии. Затем подъем и всех погнали к воротам на поле. Ворота оказались уже открытыми, там небольшой изнеможенной группе людей выдавали по куску хлеба. Практически все, тут же с жадностью принимались, этот хлеб есть. Видимо это те, кто не выполняет норму и ночует на поле. Учитывая, что все стараются съесть хлеб побыстрее, скорее всего его могут просто отобрать, другие голодные каторжане. Надо держать ухо в остро, изголодавшие старожилы за еду могут башку оторвать. Во всяком случае, пока все выглядело именно так.

Возле ворот стояло несколько ящиков, в которых лежали в куче короткие деревянные лопатки. Каждый подходил и брал одну лопату себе. По возвращению лопаты скидывались в тот же ящик. Перед входом стоял стол, к которому подводили новичков, для того, чтобы одеть на шею металлический ошейник с номером. Ошейник закрывался на замок особой конструкции. В дальнейшем по этому номеру вели учет сданной продукции и распределение благ.

Вот так вот, вооруженный лопатой и ложкой в кармане, я впервые прошел за забор на плантацию с журиком. Половина старожил поплелась в заросли кустарника, среди которого были протоптаны тропинки. Новички пока столпились в нерешительности. За спиной у ворот, пока еще открытых, охранник прокричал:

— Новенькие, берёте лопату в руки подходите к кусту и начинаете копать вокруг корня. Глубже чем на полметра не копайте, там клубней не бывает. Не пугайтесь свежевскопанных кустов, уже на следующий день там могут быть клубни. Поилки на берегу реки, найдете сами. К воде близко не подходите, если жить хотите. Удачных вам раскопок, — с мерзким таким хихиканьем, захлопнул он ворота за нами.

— Кто хочет научиться искать клубни? Берусь обучить за дневной паек, — предложил один из старожил.

По толпе новичков прошел ропот. Все потянулись к старожилам и начали торговаться.

Делиться пайком или нет, я пока не решил. Думаю, отдать свой хлеб всегда успею и дневной паек слишком дорого за науку копать лопатой вокруг корней. Ведь если бы был способ, определить под каким кустом точно есть клубни, то наверняка администрация нам это сообщила бы. Здесь все построено на удаче и на усердии заключенного — будешь больше копать, больше шансов наткнуться на клубень. Я решил в торговле не участвовать, наугад пошел вглубь кустов по тропинке.

Насколько я разглядел с пригорка, когда нас подводили к лагерю, мы на полуострове примерно два на два километра. В ворота нас прошло человек двести. Если охранник сказал правду и клубень может отрасти на вскопанном месте уже на следующий день, то места для копания тут всем хватит. Куст журика оказался похожим на шиповник. Только на стеблях колючки располагались более редко, зато были крупнее. Под многими кустами у корней земля оказалась вскопанной — местами совсем недавно, местами давно. Видимо у тропинки копаются чаще, а за уловом надо двигать глубже в лес. Решив для себя так, я, отмахав от ворот с полкилометра, собрался углубиться в заросли. Среди кустов видны были проходы, но такие, что по ним можно только ползти. Выбрав туннель в зарослях, наиболее заброшенный по виду, я на четвереньках пополз влево от тропинки. Когда ползешь на коленях внутри зарослей, причем колючки на ветках так и норовят ободрать тебе спину, определить точно расстояние сложно. Прикинув, что прополз метров сто и не обнаружив ни одного окученного куста, я принялся копать у корней крупного стебля. К счастью земля здесь мягкая. По виду как чернозем у нас. Деревянной лопаткой копать оказалось не так чтобы совсем легко, но терпимо. В земле попадались какие-то мелкие корешки, камушки, но самих клубней не было.

Перекопав вокруг куста все, на полметра в глубину и радиусом сантиметров в сорок, я ничего не нашел. На все про все у меня ушел примерно час времени. Копать приходилось стоя на четвереньках, даже при попытке поднять голову, тут же проявляли себя многочисленные колючки на стеблях. Первый блин оказался комом, но я решил не сдаваться. Отполз немного в сторону и принялся окапывать следующий куст. Провозившись около часа, снова ничего не нашел. Ничего, сдаваться не буду, ведь у тех, кто вчера из ворот выходил, у большинства ничего не было. Как выглядит клубень, я помнил точно, перед строем его вчера показали каждому. Поскольку он не был очень уж маленьким, то не заметить его я просто не мог. Скорее всего, клубни действительно встречались не часто. Переползая от куста к кусту, я окапывал корни, один за другим и ничего не находил. Где-то после пятого куста почувствовал, что хочу пить. Да фляга с водой здесь не помешала бы. Кое- как протиснулся через ветки и встал в полный рост, чтобы оглядеться. Но как, оказалось, зря поднимался. Кроме зарослей кустов, во все стороны ничего не было видно. Выбора нет, опускаюсь на четвереньки и ползу наугад, пытаясь вспомнить с какой стороны утром было солнце. Кстати солнце в этом мире ничем не отличалось от нашего. Луна тоже имелась, даже две. Одна раза в два крупнее нашей и голубоватого оттенка. Вторая наоборот раза в два меньше нашей и тоже голубоватая, видимо это особенность преломления лучей в местной атмосфере. Большая двигалась по небосклону, как и наша, с полнолуниями и месяцем, маленькая на ночном небе находилась всегда, становясь темнее то с одной, то, с другой стороны. Назывались они сестрами — большая и маленькая сестра. Месяцев было десять, и назывались они как на земле. Не хватало только января и февраля. Вот когда я услышал названия месяцев, совпадающие с нашими, я крепко задумался. При переносе в меня как-то адаптировали знание языка, с этим я уже разобрался. Местами мне казалось, что местные понятия, подгоняются под понятные мне. Взять к примеру, мэра города. Правильно говорить бургомистр, но когда я говорил мэр, меня понимали и наоборот. Видимо я говорю на понятном местным языке, а мозг подставляет более знакомые мне понятия. По-другому я не могу объяснить, почему единицы измерения в основном совпали с привычными для меня. Расстояния, например, в метрах и километрах. Не в милях и дюймах, а именно в привычных для меня единицах. Единственное, что не совпало — дни недели. Здесь в неделе оказалось десять дней, в месяце три недели. Время так же делилось на десять. Тридцать часов в сутках, сто минут в часе. Секундами здесь пользовались редко, но их также было сто. Интуитивно сутки длились как на земле, просто время считалось по-другому. Я по привычке ориентировался по внутренним часам, то есть, по нашим земным. По причине жесткого распорядка в заключении, мне не пришлось как-то говорить с местными о времени. Поэтому мозг оперировал привычными значениями.

Прикинув по солнцу, в какой стороне река, хотя она с трех сторон огибает полуостров, двигаюсь, надеюсь к ближайшему берегу. Странно, что забор не удалось разглядеть ведь он метров пять в высоту. Скорее всего, я нахожусь где-то в низине и забора оттуда не видно. Какое-то время пришлось ползти по кустам журика на четырех конечностях, кажется здесь это основной способ передвижения. Вскоре я выполз к широкой протоптанной тропинке, по которой можно было идти в полный рост. Сориентировавшись по направлению к реке, как я думал, и наконец-то, распрямив спину, направился на поиски водопоя. Метров через триста тропинка действительно уперлась в берег реки. Река снова не вызвала никаких эмоций, кроме желания напиться воды. Помня о предостережениях, относительно живности в реке, решил близко к воде не подходить. Берег в этом месте оказался пологим, покрытый речным песком. От кустарника до воды расстояние метров десять. Ближе к кустам пролегала утоптанная тропинка, по которой регулярно ходили. Не стал изобретать велосипед, пошел по тропинке в направлении центра полуострова. Вскоре вдали показалось какое-то сооружение на берегу.

Минут через десять ходьбы по берегу я остановился перед сооружением типа журавль. Обыкновенный журавль, как в деревенском колодце. Только воду черпали деревянным ведром на конце шеста. Вся конструкция сделана так, что набирая воду, человек не приближается к воде. На вид река, как река, но водимо зверушки в ней обитают к людям весьма недружелюбные. Зачерпнув из реки воды, я с наслаждением пил прохладную воду из ведра. Наполнив желудок водой, вспомнил, что у меня есть половина хлеба с завтрака. Достал хлеб и принялся обедать, запивая водой из ведра. Пока обедал таким образом, не торопясь разглядывал противоположный берег реки, примерно, как и на нашей стороне пологий, поросший невысокой травой. На противоположном берегу не было никакого кустарника вообще, как и признаков присутствия человека. Вообще на том берегу не было признаков жизни — никакой. Ни птички, ни зверюшки захудалой — только невысокая трава. В зарослях журика, кстати, тоже не было никакой живности. Ни жуков, ни букашек, ни улиток — ничего.

Когда половина хлеба была уже съедена, вдруг кто-то у меня из-за спины вырвал мой кусок хлеба и бросился бежать к кустам. Поначалу растерявшись от такой наглости, я быстро сориентировался и погнался за грабителем. Передо мной маячила спина в лохмотьях, вонь от немытого тела чувствовалась даже на бегу. Грабитель, убегая, запихивал хлеб в рот, и пытался по-быстрому съесть. Вот это ты зря браток, хрен ты на бегу поесть сможешь, а вот дыхание себе собьешь, да и подавишься, чего доброго. Толи он действительно подавился, толи оказался настолько слаб, что не в состоянии был убежать, но я его догнал сравнительно быстро. Подсечка под ноги и он падает прямо на тропинку, неловко взмахнув руками. Я остановился рядом и начал со злостью пинать гада по ребрам. Злость во мне просто бурлила, я чувствовал необычайный прилив сил и желание добить эту мразь окончательно. Но видимо где-то внутри меня осталось, что-то от земного воспитания и мне удалось остановиться. Действительно, с чего вдруг за пол корки хлеба мне захотелось убить человека? Тогда в бане накатила злость, сейчас еще больше. Такими темпами я скоро начну убивать за один только косой взгляд.

Вонючее тело в обносках лежало у моих ног. Грабитель даже не стонал, просто лежал и глубоко дышал. В руке он сжимал остаток моего хлеба, который не успел съесть. Я наклонился, чтобы забрать свой обед из руки доходяги. Когда я начал разжимать его руку он неожиданно сильнее вцепился в хлеб и прохрипел:

— Отдай, — и затем, сглотнув пересохшим горлом, добавил, — Пожалуйста.

По его впалым щекам текли слезы, в глазах было столько мольбы и отчаяния, что мне стало стыдно за то, что чуть его не убил минуту назад. Я отпустил его руку. Он так и остался лежать на земле в позе эмбриона плача и сжимая в руках мой кусок хлеба. Подождав, минут пять, я сказал:

— Ладно, хватит валяться, давай поднимайся.

Но он продолжал лежать и всхлипывать.

— Вставай или сейчас тебе по ребрам наваляю, мало не покажется.

Угроза подействовала. Он с трудом поднялся с земли.

Передо мной стоял грязный, вонючий, изнеможенный человек в обносках. Слипшиеся немытые волосы, запавшие серые глаза, слегка вытянутое лицо. Когда-то раньше, это было весьма симпатичным парнем. Сейчас в таком виде я даже возраст его определить затруднялся. От двадцати пяти до сорока, точнее не скажешь. Вместо одежды остались одни лохмотья, и нигде не было ни ложки, ни лопатки. Видимо корни он не копает, по состоянию видно, что уже давно. Ну, что ж дружок, хлеб придется отрабатывать, здраво рассудил я. Раз в руки так удачно попался абориген, будем извлекать из этого пользу.

— Иди за мной — говорю бедолаге и направляюсь назад к реке. Как ни странно, но он поплелся за мной без возражений и даже не пытался съесть хлеб. Подойдя к ведру с водой, я посмотрел на спутника и сказал:

— Дай сюда хлеб.

Тот в страхе сжался и сначала прижал руки с хлебом к груди, а затем попытался запихнуть его в рот.

— Да отдам я тебе хлеб, дай сюда — сказал я, отбирая с силой хлеб из его руки.

Бедняга с обреченностью и отчаянием смотрел, как кусок исчезает у меня в кармане.

— Руки держи. Сейчас воды полью, тебе умыться надо.

Видимо до него дошло, что надо делать, и он сложил руки лодочкой под льющейся водой. Через пару минут его лицо и руки заметно посветлели. Кожа была обветренной и загорелой, но это была именно кожа, а не слой грязи.

— Ешь — протянул я ему хлеб.

Он взял протянутый кусок и сразу собирался запихнуть в рот, но в последний момент остановился. Видимо не привык, что хлеб не отбирают.

— Спасибо — проявил вежливость, неудачливый грабитель, и принялся есть хлеб.

— Ты водой то запей, не давись всухомятку и не спеши — посоветовал я.

Но хлеб, как ни старался он не торопиться, закончился секунд через тридцать.

— Теперь рассказывай, чудо, кто ты и как до такой жизни докатился?

— Меня зовут Ларуш, я здесь второй месяц за убийство дочери графа, но я никого не убивал, меня явно подставили, — начал тараторить Ларуш.

— Не части. Мне пока без разницы, за что ты здесь. Рассказывай, почему без инструмента, голодный, не моешься?

— А зачем? Все равно скоро подохну.

— Почему скоро? Два месяца же выжил.

— Ну и толку с того? Здесь только три человека живут больше года, остальные умирают быстрее.

— И, что шансов нет совсем?

— Только на поле не заходить. Эти кусты, по-моему, высасывают из человека душу. Вы новенькие, в первый день не почувствуешь, но уже через неделю многим станет плохо, самые слабые умрут через месяц.

— Слабые, это типа физически слабые?

— Нет, это не объяснить, бывает, здоровый бугай угасает прям на глазах, а дохляк по виду чувствует себя хорошо. Говорю же, душу он высасывает, а у кого она какая нам не ведомо.

— Попытки побега отсюда были? — решил поинтересоваться на всякий случай.

— Из нашего этапа через неделю одни на плоту переплыть реку пытались.

— Ну и как?

— Да никак. Даже до середины не доплыли. Из воды чудище вылезло и всех с плота в воду утащило. Только кровь по воде разошлась.

— Что, такая страшная тварь?

— Страшная, человека пополам запросто перекусит. К воде лучше не подходить, чуть зазеваешься, тут же утащат под воду и сожрут. Сам видел, как одного с берега щупальцем в воду утащили.

— Самому журик найти получилось? — задаю актуальный на сегодня вопрос.

— Два раза за месяц. Потом перестал время тратить. Все одно помирать, так зачем мне на надзирающих горбатится?

— Почему на надзирающих? Куда, кстати, эти клубни потом деваются, что из них делают?

— Потому что заправляют всем надзирающие. Охрана только сторожит, все остальное по воле святош здесь происходит. Куда клубни потом деваются, никто не знает. Даже те, кто год здесь протянул и те не знают.

— Как-то можно в хозотряд попасть, чтобы сюда не приходить на работу?

— Стоял бы я сейчас перед тобой, будь такая возможность. Если тебе вдруг повезет, и ты за день найдешь несколько клубней, то в счет остальных дней можно в душегубку не ходить.

— Часто такое случается?

— Ты меня слышишь? Я за месяц нашел всего два клубня, два, а не двенадцать или двадцать. Некоторым больше везет, но ненамного. Кстати вас заселили в первый от ворот барак?

— Да в первый.

— Так вот два месяца назад оба барака были полными! Вот и считай, как долго здесь прожить можно. Думаю, в течение пары месяцев почти весь второй барак передохнет, потом опять новичков пригонят.

— А за деньги как-то попасть в хозотряд нельзя? — хоть и нет у меня ничего за душой, но информация лишней не будет.

— Да туда только так и попадают. Сто руалов за месяц. Договариваешься со святошами и вперед. Там почти каждые пару месяцев контингент меняется. Но не вздумай обмануть, о быстрой смерти потом будешь только мечтать. Здесь это строго поставлено. Лучше тогда здесь в душегубке тихо чахнуть.

Не хилую таксу святоши врубили. Насколько слышал из разговоров сто золотых монет это стоимость придорожного трактира. Деталей не скажу, но как-то так упоминали в разговорах. Видимо таким способом святоши потрошат заначки каторжан. Изымают награбленное в свою пользу. Да уж, жить становится лучше и веселее с каждым часом.

— Поскольку ты мой хлеб сожрал, завтра будешь отрабатывать, — вынес свой вердикт Ларушу я. — Будешь завтра показывать, как правильно эти самые клубни искать. И не вздумай слинять, поймаю утром у раздачи, мало тебе не покажется. Сейчас давай показывай, где самые урожайные места на клубни?

— Так ведь нет никаких мест, копай, где хочешь, они безо всякой системы растут. Знаешь, сколько здесь закономерностей пытались рассчитать и опробовать, все без толку. Только у поилки лучше не задерживаться, напасть кто-нибудь может. Здесь вообще лучше подальше от людей держаться. Когда журик душу из человека высасывает, всякое случается. Один такой горло другу перегрыз, весь в крови, хохочет с безумным взглядом, с катушек съехал окончательно.

— Веди тогда, где поспокойнее, я еще сегодня покопать собираюсь.

Ларуш, немного подумав, пошел по тропинке вглубь кустов и метров через пятьсот свернул влево. Опустился на четвереньки и пополз среди кустов. Прополз так метров сто, остановился, прислушался и сказал:

— Вроде тихо, можно здесь пробовать.

Сначала я подумал вручить ему лопату и понаблюдать со стороны за процессом, но окинув взглядом изнеможенное тело, решил копать самостоятельно. Все так же, как и утром принялся методично копать у корней куста по кругу, постепенно углубляясь. Время тянулось медленно, закономерно под ближайшими двумя кустами ничего не нашлось. Я перебрался немного дальше и принялся раскапывать следующий куст. По виду кусты ничем не отличались, копать по идее можно действительно под любым. Ларуш на мои старания смотрел равнодушно, лишь прокомментировал, что копаю я правильно, так все остальные копают. В какой-то момент я задумался, а может ну его, зачем копать, ведь шансов нет по любому. Ну не буду я копать и что? Слоняться без толку по этой душегубке и ждать, пока не подохну. Так хоть чем-то занят, и то легче. Да и надежда, что повезет, всегда есть. Окопав еще несколько кустов и ничего не найдя, я услышал вдали звон колокола.

— Первый колокол. Тебе пора на выход, — прокомментировал Ларуш.

Да действительно, я так заработался, что и не заметил приближения вечера. В колокол били три раза, давая возможность заключенным собраться у ворот. С учетом того, что часть пути по зарослям приходилось ползти, между каждым колоколом интервал был минут пятнадцать. Полчаса на сборы. Как пояснил Ларуш, обычно все с утра двигают от ворот подальше. К середине дня обычно пьют на поилке и перемещаются ближе к воротам. Если не успел до закрытия ворот — останешься ночевать в душегубке. Ларуш уже второй месяц здесь. Подходит только по утрам за куском хлеба и все, целый день сидит на берегу глядя на реку из кустов.

Поползли по кустам обратно к тропинке. Я на удивление хорошо себя чувствовал. Даже когда шли этапом, я за день больше уставал, нежели сейчас. По мне так энергии на копание было хоть отбавляй. Но кушать то хочется, пока кормят на халяву — надо идти. Добравшись до тропинки, Ларуш со мной распрощался, пообещав дождаться утром у ворот. На мой хлеб, наверное, надеется. Я не жадный, какой четвертиной можно и поделиться за информацию.

У ворот собрались все, новички и старожилы почти все, кто утром зашел сюда. Видимо кто-то останется ночевать в душегубке, а кто-то наоборот нашел корень и попадет в барак. У большинства новичков коленки были чистые — значит, решили пока не копать. Народ располагался группами, я нашел взглядом своих и подошел к ним. У всех колени были чистые. Ну как же, уважаемые уркаганы, не могут себе позволить ползать на карачках с лопатой вокруг кустиков. Лица у всех были хмурые. Темнила выглядел вообще замученным, хотя работой себя явно не утруждал.

— Как денек прошел? — весело спрашиваю у пятерки товарищей.

— Да ничего радостного не принес денек этот. Чего по тебе не скажешь, — отвечает Ришаль.

— А, что со мной не так?

— Да веселый ты слишком. Неужто не давит?

— Что должно давить? — в свою очередь не понимаю я.

— Внутри хреново. Слабость, как во время болезни, — жалуется Темнила.

— Да нет вроде все хорошо. Весь день копал и даже не устал. А у вас у всех с самочувствием хреново, как при болезни?

— Нет только у Темнилы, — поясняет Ришаль. — У нас на душе как-то не спокойно и утомление у всех типа сильное. Хотя вроде только с людьми терли о делах.

— Может вы в каком-то месте стояли аномальном? Типа родник подземный или еще что.

— Угадал, именно там и стояли, душегубка называется, он же журик обыкновенный, поганый бля, — сплюнул Бургас. — Интересно, почему всем поплохело, а тебя хоть в атаку посылай, аж сияешь весь?

— Откуда мне знать. Целый день клубни искал, по кустам на карачках ползал.

— Ну и как, нашел чего? — спросил Цыфан.

— Неа, тут как мне кажется, с этим совсем не просто будет.

— Вот и мы с народом пошептались, и выводы напрашиваются неутешительные, — поведал Цыфан. — Шансов выжить, почти нет. Откупиться или отмазаться нереально. Всем заправляют святоши. По сто руалов в месяц на десять лет вперед не наберешься. Больше года тут всего трое прожили. Побегов нет, по реке не уйти. Вот так то.

— Да знаю я все это.

— Откуда? — все уставились на меня. — Даже нам меньше чем за хлебный паек ничего рассказывать не хотели, — говорит Бургас.

— Да попался один тут под руку, должен теперь. Правда скормил ему пол хлеба, иначе думал, до конца рассказа не доживет, — скромно поясняю я.

— Не, ну вы гляньте на него, просто везунчик какой-то. И информацию получил, и должник у него за пол хлеба, и самочувствие хоть куда, — восклицает Ришаль.

Молча пожимаю плечами. Нечего мне сказать в оправдание. Может это и везение, хотя, как по мне, мы в такой заднице, что просто капец. Единственное надолго ли выдержит мое здоровье. Похоже, тыркнуло здесь всех в первый же день, особенно Темнилу. Странно конечно, но у меня самочувствие действительно прекрасное, вопрос, что через несколько дней будет.

Наконец открыли ворота, и мы двинулись в лагерь. Сдавать журик отправились человек пятнадцать. Да не густо, если прикинуть, что нас тут пару сотен. Считаем, что новички почти не копали пока, но думаю, это вопрос времени, жрать захочешь — с лопатой поползаешь. Всех новичков и стахановцев покормили ужином, все той же похлебкой. Но после рабочего дня горячая похлебка шла на ура. После ужина всех снова в барак для отхода ко сну.

Я с удовольствием растянулся на своей кровати. На мое место никто не покусился и никаких инцидентов пока не было. Энергия просто переполняла меня, спать не хотелось совершенно. Я даже начал напевать про себя веселую мелодию. В отличие от меня, почти все в бараке улеглись спать сразу же. По сравнению с предыдущим днем атмосфера в бараке стала более гнетущая. Видимо душегубка делала свое дело. Да и информация о том, что жить осталось пару месяцев, кого хочешь, в депрессию вгонит. Странно, что на меня душегубка не подействовала, как на остальных. Может я все-таки из другого мира, и моя душа журику в глотку не лезет — вполне может быть. Но даже если я не сдохну за пару месяцев, на одном куске хлеба в день долго не протянешь. Копать придется по любому. Жалко, что редко эти клубни попадаются. Хотя, чего странного, будь по-другому это уже не каторга, а банальный сбор урожая. Довольно долго я не мог уснуть. Все крутились мысли в голове о будущем, но приемлемое решение никак не вырисовывалось. Через какое-то время мне все-таки удалось уснуть.

Мне приснился сон, что я ползу по зарослям журика. В одной руке лопатка в другой ложка. Не понятно, почему ложка, но она просто необходима для моей цели. Я ползу к заветной цели — клубням журика. Я чувствую, что впереди будет куст, у которого под корнями точно есть клубни. Я точно знаю, что вот он скоро покажется впереди и меня ждет долгожданный приз. Действительно вскоре я подползаю к кусту, ничем не примечательному и начинаю копать. Копаю долго, но земля почему-то не хочет убывать, мне никак не удается выкопать нормальную яму, чтобы вытащить заветный корень. Наконец, подкопав с другой стороны куста, засовываю руку в углубление и нащупываю корень. Медленно тащу руку из ямы, в этот момент, раздаются звуки колокола, и я просыпаюсь. Нет, ну как всегда на самом интересном месте. Только ведь хотел разглядеть, как клубень выглядит и нате вам, колокол звенит.

Загрузка...