Слуга Государев 7. Ледяная война

Глава 7

Москва.

17 декабря 1683 года.

Чувствую себя каким-то партийным работником, который ездит по различным предприятиям и участвует во всех партсобраниях. Казалось бы, дело необходимое и нужное, но что-то меня всё это напрягает — эта бесконечная череда встреч, докладов, споров, уговоров.

Хотя сейчас, находясь на собрании Стрелецкого торгово-промышленного товарищества, я прекрасно осознаю всю важность того, что уже сделано, и понимаю, насколько необходим нам стратегический план развития. Так что как бы не было затянуто собрание, нужно говорить и много. Когда еще получится встретиться. Тут с одного моего поместья пол Калугой нужно добираться не один день, поездов нет, самолеты — сам удивляюсь — не летают.

Доклады прозвучали, я взял слово.

— Нынче предлагаю переименовать, наделить иным именем наше с вами собрание, — произнёс я, оглядывая присутствующих. — Мнение моё таково: не токмо стрельцы нынче участвуют в нашем товариществе, но и многие иные. Вот, господина Антуфьева, Никиту Демидовича, нынче приняли, — и я указал на левую сторону стола.

Промышленник Антуфьев приподнялся и отвесил поклон всему честному люду. Стрельцы — а скорее уже не стрельцы, а промышленники — закивали головами, оценив такой жест. Демидовича все считали заносчивым, гонорливым выскочкой, но при этом — человеком дела. Если он поклонился, то это тут же было оценено и приято приемлемым. Вот так и нужно, чтобы поклон человека ценился.

Долго мне пришлось общаться с этим промышленником, который в реальности получил фамилию Демидов и стал родоначальником великой династии промышленников. Запустив два завода буквально недавно и готовясь запустить ещё три — и все на Урале, — Антуфьев было дело возомнил себя небожителем.

Приехал с Урала весь в шелках да в соболях и давай сорить деньгами в Москве и в Немецкой слободе. Особенно в Немецкой слободе, где он и немцев зазывал, поил их и одновременно рекрутировал к себе на службу.

«Немчура, собирайся вся и подавайся ко мне на Урал! Будешь там как сыр в масле кататься, ничего не делать, только лишь смотреть, как выплавляется русское железо и чугун!» — так, по слухам, он говорил, размахивая кошельком.

Ну да, конечно… Главное ведь — завлечь немцев, чтобы они составили рабочее ядро на заводах. А уже то, что они оттуда могут и не вернуться — ни к себе на родину, ни даже в Москву, — об этом, конечно же, Антуфьев умалчивал.

Мало того, он ещё решил, что имеет право переманивать людей с наших железоделательных мануфактур в Москве. И узнал я об этом только тогда, как мой брат Степан пришёл жаловаться уже от всего стрелецкого сообщества: мол, Антуфьев обещает вдвое больше денег, жильё и сразу двух баб подарить тому доброму мастеру, который поедет с ним на Урал. Подарок в две бабы был оценен особенно. Православные, мля.

Так что одновременно Антуфьева и уважали — ведь немыслимое дело: уже два завода имеет и скоро будет иметь больше, возвысился неимоверно, да и сам государь ему шапку свою соболиную на голову надел. Но с другой стороны, любое сообщество не терпит подобных выскочек.

Так что я работаю над тем, чтобы, и Антуфьева немного придержать, сбить с него спесивость, наладить взаимодействие между другими промышленниками, чтобы не было разобщённости, а была бы общая цель.

— Так что, други мои, назовёмся мы Русской торгово-промышленной компанией? — спросил я, обводя взглядом зал.

Вопрос, безусловно, был важен. И теперь Стрелецкая корпорация перестала существовать как замкнутая гильдия — и это означало, что её ядро уже не будет исключительно стрелецким. Напротив, новое название открывало путь для других промышленников.

Мы согласились включать новых членов, устанавливая, во-первых, имущественный ценз, а во-вторых, оставляя этот вопрос на рассмотрение специальной Исполнительной Избы — органа, который будет функционировать постоянно и решать многие вопросы: от жилищно-бытовых до промышленных, а также разбирать споры между самими ремесленниками.

А после был основной доклад Собакина. Нудный, с цифрами, с примерами, с бесконечными таблицами и выкладками. Такой нужный, но до крайности скучный. А люди-то уже на третьем часу заседания ждали, когда их пригласят к столам. Ведь накрыты были такие пиршества, что у некоторых не мозг работал, а лишь было обильное слюновыделение — невольное, неудержимое, почти животное предвкушение.

Для меня, человека, который уже был знаком со всеми цифрами, да и помогал составлять Собакину доклад, главное было то, сколько в итоге за последний год получилось заработать. Цифра в 335 000 рублей казалась астрономической, невозможной. Как только она прозвучала в зале заседания, проходившего в моей московской усадьбе — которую я отдал под нужды корпорации, — все ахнули.

Это как сказать, что фирма, открывшаяся два года назад вдруг заработала миллиард долларов. Да чего уж там… сильно больше. Немыслимо.

На секундочку: бюджет Российской империи — а такого понятия хоть пока ещё и не введено, но Матвеев потрудился и посчитал примерную прибыль всего государства — составляет 1 720 000 рублей. Тоже, между прочим, не такая уж и маленькая сумма по нынешним временам. Так что вклад в общее дело, в строительство новой России, Стрелецкая корпорация — ныне уже именуемая Русской — вносит существенный.

Если уж по цифрам, то получилось выяснить бюджет Федора Алексеевича, то есть два года назад который был. И он составлял миллион двести тысяч рублей. Вот… Приятный рост, очень. Хотя в конце правления Петра Великого, как я это знаю, бюджет Российской империи составлял более семи миллионов рублей.

Задача: нужно за пятилетку постараться приблизиться к показателю империи. Тем более, что у нас и податного население уже прибавилось и технологии есть и война, весьма прибыльная во всех смыслах, случилась. Так что вполне реально.

Ну а потом начался пир. На еду всего было потрачено шестьсот пятьдесят рублей, чтобы накормить, считай, три сотни человек. И это немало — я имею в виду потраченную сумму денег.

Были тут и балыки и свиньи на вертелах, варенная говядина, много ее, баранина с большим количеством специй, каши, осетра, икра красная, черная… с заморской, баклажанной не стали извращаться. Достойно, учитывая пиво из Немецкой слободы, свежесваренное, мед…

— Ну что, господа, не знаю, как примет Боярская Дума, но я, будучи уже боярином, внесу на рассмотрение вопрос о том, чтобы всех тех людей, чей годовой оборот составляет пятьдесят тысяч рублей и более, наделять отличительными знаками и подавать списком на рассмотрение государю — дабы он жаловал их дворянством, — обрадовал я узкий круг людей, главных промышленников нашей корпорации. — Пятьдесят тысяч — личное дворянство, сто тысяч — потомственное.

Рады, ибо каждый хотел стать дворянином — это сулило дополнительные возможности. И даже не задумывались пока о том, что купец или промышленник может получить устойчивый оборот в пятьдесят тысяч рублей в год ну только что если у него будет не мастерская ремесленника, а мануфактуры, фабрики, заводы, свои корабли для торговли. Ну и моря, где можно ходить на этих кораблях.

Но я решил добавить еще одну ложку дёгтя:

— Только мы все ведать обязаны: наказ государев к лету сладить 15 000 фузей и 7 000 винтовок с нас никто не отменял. И пушки… Пушкарский приказ приготовит прожект пушки, нам ее отливать, без украшательств, токмо пушка, много пушек

Лица помрачнели. Особенно расстроился мой брат, Степан Иванович. Ведь большинство винтовок приходилось на его производство, а он точно не мог столько изготовить в срок.

— Никита Демидович, — обратился я к Антуфьеву, — с тебя 3 000 винтовок, а ещё к ним — как бы было заводское — 100 000 пуль новых.

Тот как раз жевал кусок мяса — так и поперхнулся, начал кашлять.

— А нечего прохлаждаться на Урале! Раз два завода поставлены, железо льётся — это хорошо. Однако нужно ещё и оружие создавать. Воевать России придётся много. И от нашей с вами работы зависит то, сколь стрельцов и полков нового строя останутся в живых, — предельно серьёзно сказал я. — От заводчика жизни зависят!

Я взял бокал с вином и практически залпом его осушил. Настроение сегодня было какое-то игривое. Наверное, это в некотором роде эйфория от того, что детище, которое ещё менее чем два года тому назад казалось невозможным, не только состоялось, но и играет виднейшую роль в России.

Правда, мне надо будет постепенно, но всё-таки отходить от дел. Останусь, конечно, как соучредитель. Глупо было бы отказываться от этого. Я заработал в этом году на всех сделках, не принимая непосредственного участия — и не беря в расчёт высокую прибыльность оружейных мануфактур моего брата — 63 000 рублей.

Эта сумма такая, что я всерьёз задумываюсь над тем, как бы вложить как минимум половину из неё в строительство новых кораблей. Понимаю, что море и Россия пока — понятия весьма отдалённые. Конечно, Черноморский флот нужно строить, но там торговать не с кем, если проливы в руках турок. А я все больше мыслю в расчёте на Балтику.

По весне, когда голландцы и англичане хлынут в Архангельск, я обязательно встречусь с ними и переговорю о том, как можно построить либо на английских, либо на голландских верфях — или на всех сразу — три фрегата.

К сожалению, я уже знал, что построить с нуля линейные корабли ни англичане, ни голландцы не согласятся. Это и у них товар сильно штучный. А покупать откровенное старьё, которое и года не проплавает, — тоже выход из положения, но лишь в случае острой необходимости именно в году покупки, чтобы потом их утилизировать. Забивать гвозди микроскопом — не дело. Но если под рукой ни молотка, ни топора, то и дорогущий оптический прибор пригодится.

Выпил… Выпил… Разговор уже шел плавный, по делу, про бизнес, но как-то без напряга. И я решил так сказать «закинуть удочку». Рановато пока об этом думать в практической плоскости, а вот на перспективу…

— Друзья, подумайте над всем, что я говорил вам ранее. Нам нужна Америка. Найдете каких корабелов, людей смышлёных, отчаянных, как были у Семёна Дежнёва, — нужно нам в Аляску. Кто первый туда вступит, того и меха будут. Озолотимся, что и сами в мехах ходить будем из золота есть станем. И России прибыток на том, — сказал я.

— Говаривал ты уже об этом. Да сам же, боярин сказывал, что пока с Китаем не решится, не выстоит пока Албазин и договор не заключится, на Дальний Восток нет ходу, — сказал Антуфьев.

— Так и есть, токмо…

И тут в большом амбаре, где проходил пир, послышалась возня.

— Бах! — прозвучал выстрел.

Рядом со мной тут же оказались пятеро телохранителей. Словно бы из ниоткуда возникли, как и должно быть. Они мгновенно закрыли меня щитом из собственных тел, а один рукой ударил по плечу так, что я и сам непроизвольно присел, а он навис надо мной. Хорошо сработали, правильно. Пусть мне, охраняемому объекту не комфортно, но это я уже как-то переживу. Как и то, что могут сказать обо мне, что мол испугался. Ну так — вперед, еще одну дуэль устроим. Докторам на радость, они же с таких идиотов кормятся, залечивая ранения задорого.

Но что же произошло? Больше стрельбы не было. Да и возня прекратилась.

— Ваше превосходительство, не соизволите ли выйти? — обратился ко мне Глеб. — Более опасности нет.

Конечно же, я соизволил выйти, причем не только из-под «навеса» из телохранителей, но и амбар, где был пир, покинул. И прямо у входа, мордой в алый от крови снег, лежали двое.

Я подошёл к одному из них и, намотав волосы на кулак, поднял бандита. Нужно было понять, что произошло, посмотреть в глаза убийце. Скорее всего, очередное покушение на меня.

Лицо преступника было разбито в кровь, но я узнал его. Черты лица… Он был очень похож на своего отца.

— Ты? Ты хотел убить меня? — несколько растерялся я.

— Бесовские игры устраиваешь в доме отца моего. Кланяешься латинянскому всему, да протестантскому. Не я, так иные придут за душой твоей черной, — сказал Андрей Иванович Хованский.

Да, это был сын Ивана Хованского, усадьбу которого, если уж так по-честному говорить, я захватил. Но это был мой приз за то, что бунт подавил.

— Ты оставил свой пост в Астрахани? — спросил я очевидные вещи. — Ты бесчестный… Тать!

Конечно, если он здесь, значит, пост Второго воеводы Астрахани нынче пустует. Но было интересно, кто же сообщник. Этого я не знал. Скорее всего, какой-то из сподвижников Хованских.

— В Следственную комиссию их! — распорядился я.

А сам подумал, что было бы уже неплохо объединить Тайную канцелярию, так еще и не сформированную и Следственную комиссию. Так, как это и планировалось мною сделать. По сути, Следственная комиссия — это орган следствия, пока что одновременно и суда. Ну а Тайная канцелярия — это оперативная работа, разведка, контрразведка.

— Глеб, всем стражникам, кто заметил, обезвредил и прикрывал меня, — по пятьдесят рублей жалую, — распорядился я.

Охрана моего тела — прибыльное дело. Радовались телохранители. Ну и на меня напала необычайная веселость, когда я возвращался обратно на пиршество. А ведь сработали ребята. Значит, не зря все эти тренировки, методики подготовки телохранителей из будущего, моё собственное видение, как это должно выглядеть. Всё было не зря.

И такое покушение — когда знатный человек может пройти в любое место, особенно туда, где пируют незнатные, склоняющие головы перед ним, — могло бы закончиться моим убийством. Но охрана сразу же вычислила угрозу, и я жив. Еще бы добились того, чтобы выстрел не прозвучал, даже если и в потолок.

Я не остался в усадьбе, как ни настаивал Собакин, который уже считал, что раз он управляющий всем нашим товариществом, то и хозяин моего же дома в Москве.

«Раз отдал под нужды общества, то пусть так и будет. А у меня есть где переночевать», — твердил я.

Так что я отправился вместе со своим братом в отчий дом, где мы, присоединившийся к нам дядька Никонор, продолжили возлияние. Да перешли уже на «мужские» напитки, на виски, или откровенную самогонку. До такой степени гуляли, что к полуночи лыка не вязали.

Ну а что? Иногда, может быть, раз в год можно себе позволить. Не для того, чтобы стресс снять, ибо алкоголь тут только усугубляет, не для веселья. А для… А вот просто так.

Как очутился в своей постели, даже и не знал. Есть вероятность, что хрупкая на вид, а на деле рука тяжёлая, жёнушка меня затащила туда. Просто не хотелось думать, что кто-то другой это сделал, учитывая, что проснулся я голышом. А может, что-то и было? Или кто-то был? Но где Анна тогда? И… это конечно может показаться немного сумасшествием, но женой не пахло. Я же чувствую ее присутствие.

В комнату вошла Прасковья.

— А ты что тут делаешь? — сказал я, натягивая одеяло на своё оголённое тело.

— Так барыня же велела присмотреть, когда вы уже… ну это… отойдёте от хмельного, — сказала девушка. — Я и принесла вас, я раздела. Я…

Я тут же стал осматривать простынь. Не случилось ли чего такого, о чём я буду сожалеть, нет ли красных пятен, свидетельствующих, что эта красотка добилась-таки своего.

— Было что? — твёрдо спросил я.

— Не посмела. Бесы крутили голову, но я не посмела, — сказала она, поставила завтрак на стол и убежала.

Нет, всё-таки нужно Параску от меня подальше держать. С ума сходит девка. Конечно, как и любому мужчине, мне нравится, что у меня есть такая преданная фанатка — смазливая красотка, на которую засматриваются все и каждый. Но я люблю свою жену. А к служанке пусть и отношусь несколько не так, как это принято. Но скорее, как к дальней родственнице, чья судьба не безразлична, но не так уж сильно занимает.

Лишь через полчаса, превозмогая похмелье, я всё-таки сделал несколько упражнений, разгоняя кровь, когда пришла Аннушка.

— Параска созналась мне, что раздевала тебя и любовалась тобой. Отхлестала её по щекам, стервь, — сообщила мне жена.

Для общего антуража ей в руках не хватало скалки или сковородки — предметов, которыми она могла бы меня огреть. Но я оправдываться не стал. В конце концов, я же ни в чём не виноват. Ну, разве что в том, что напился до беспамятства — впервые во второй своей жизни.

— Что скажешь? Отправить её куда-нибудь в деревню? — Анна ждала моего решения.

— Сосватаю её за Глеба. Он офицер, будущее имеет, и на Параску зыркает, как тот кот на кошку, — сказал я, и было видно, что мой ответ жене понравился.

И нет, я не собираюсь во всём угождать своей суженой. Но если есть возможность избежать скандала и сложностей в семье, то почему бы этого не сделать? В другой момент, если бы у меня действительно был какой-нибудь адюльтер с Прасковьей… А так — девочка мне не нравится как женщина, но она нравится мне как младшая сестричка, участие в судьбе которой я бы хотел принимать — но только лишь в качестве наблюдателя и советчика.

— Дам ей доброе приданое. С обозу многое чего есть — что нужно либо продавать, либо вот так, в приданое кому дать, — сказала жена.

Она уже который месяц принимала деятельное участие в подготовке свадьбы моей сестры Марфы. Там дело шло к завершению, видимо, Аннушка искала новый «проект» для реализации, под названием «устрой жизнь и свадьбу Прасковье».

Женщины, которых я, как глава семьи, практически вывел из терема, из заточения, позволив проявлять инициативу и наделив определённой свободой, старались увлечься любым делом — а такое событие, как свадьба, для них было первоочередным.

— А ты сама почему не ночевала со мной? — пошёл я в атаку.

— У Алексея живот разболелся, над ним хлопотали, уже того и думали, что… — она запнулась, не решаясь произнести страшное.

— Не смей об этом даже думать! Лекаря Бергера вызвали?

— Да, отправила Алексашку за ним, — отвечала жена.

— Всё будет хорошо, — сказал я, обнимая жену.

Я всё ещё был обнажённым — не удосужился даже портки надеть, — и вдруг мой организм возжелал того, что обычно бывает у мужчин, как это ни странно, с похмелья. В прошлой жизни я читал одну статью, в которой объяснялось, почему мужчины рьяно ищут близости с женщиной после обильного возлияния.

Писака утверждал это даже с относительно научной точки зрения: организм, получив большую дозу яда в виде алкоголя, будто бы решает, что приходит пора умирать. А раз нужно умирать, то срабатывает инстинкт самосохранения — точнее, размножения, — и организм требует срочно оставить потомство. Ведь именно для этого природа и создаёт нас — чтобы мы плодили жизнь дальше.

— Недосуг мне, уж прости. Волнуюсь я за Алексея, — выпорхнула из моих объятий жена.

Принуждать женщину к близости — это для меня неприемлемо. Так что придётся бороться со своими желаниями. Сделаю-ка лишних пятьдесят отжиманий, пресс покачаю — гляди, и уйдёт срамное желание. А там и похмелье. Хотя тут бы капустного рассола.

А вот то, что жена моя прикипела к нашему подкидышу, — это радует. Ведь я тоже, хотя и прекрасно понимаю, что это не мой сын, питаю к нему чувства столь же высокие, как к собственному. Алексей — мальчик смышлёный, с живым взглядом, и в нём есть та самая искра, которая когда-нибудь разгорится ярким пламенем. Может, он и не продолжит мой род по крови, но по духу — вполне может стать моим наследником.

Я вышел на галерею, вдохнул морозный воздух. В голове понемногу прояснялось. Впереди — много дел: и с кораблями, и с оружейными мануфактурами, и с Аляской, и с Русской торгово-промышленной компанией. Много чего нужно сделать, пока не начнется Северная война.

И то, что она будет, сомнений нет никаких. Нам нужно «прорубать» это «окно в Европу».