Слуга Государев 7. Ледяная война

Глава 6

Москва.

15 декабря 1683 года.

Можно себе позволить минуту нарциссизма, самолюбования. В будущем психологи говорили, или говорят, что самооценка у человека должна быть чуточку, но завышенной. Вот… Но я сам для себя определяю «чуточку».

Так что я — военачальник, который или освободил, или способствовал освобождению Крыма. Именно так, ведь татары завоевали его, вытеснили… Впрочем, там если разбираться, так и не понять, кто может исторически претендовать. Но мы выжигали змеиное кубло, чтобы не было больше набегов на Россию.

Далее, я — защитник Вены, разгромщик порта в Стамбуле. Я — усмиритель бунтовщиков, я — создатель Стрелецкого торгово-промышленного товарищества. Я… Как сказал бы мой дед: головка от… стабилизатора. Почему именно от стабилизатора, ибо рифма сама собой напрашивается, я не успел спросить у своего деда — главного авторитета моей жизни. Был бы он рядом… Ох и наворотили бы мы дел, был бы деда рядом. Вот он бы смог…

Так уж получилось, что имя моё будет вписано в историю ещё и по другому поводу. Я — первый русский боярин, который официально был вызван на дуэль. Да, дуэль состоялась. И пусть до убийства дело не дошло, она заставила всех задуматься.

Да, теперь я боярин. И в Боярскую думу меня вызывали прежде всего затем, чтобы объявить об этом. Ну, разумеется, пришлось принести и некую клятву — оказывается, такая существует. Заодно я отчитывался перед остальными боярами. Встретили меня, конечно, неоднозначно.

— Ну что, боярин Стрельчин? — мои раздумья прервал Артамон Сергеевич Матвеев. — О чём задумался?

Да, действительно, что-то я замечтался. Как говорил мой дед: «Смотрю в книгу, вижу фигу». Я слегка утомился, подготавливаясь к завтрашней дуэли. Спал плохо, так что вечерние посиделки с Матвеевым могли бы стать приятным отдыхом — если бы на столе стояло хмельное вино, правда, в меру, ибо завтра нужна концентрация. Или хотя бы хорошая еда либо крепкий двухмяный чай. Но вместо этого — бумаги.

Заслушав мой доклад — а я акцентировал внимание прежде всего на сельском хозяйстве и даже немного приукрасил успехи, — государь, не совсем поверив мне (как и многие другие, кто посчитал, будто я лишь хвастаюсь, а на деле дела обстоят куда хуже), поручил Матвееву разобраться. Обидно даже, если уж честно. Чего мои слова подвергать сомнению, да еще и на первом заседании Боярской Думы с моим участием.

Мне на миг почудилось, будто это заговор против меня, будто государь, в сговоре с боярами, намерено решил похоронить мои начинания. Но я знал, в чём тут дело. Сам же такую хитрость Петру и объяснял. Но порой бывает так, что мы даем советы всем вокруг, а сами их, может даже и грамотные, но применить не можем.

Так вот, чтобы бояре поверили мне, нужны были дополнительные доказательства. По крайней мере, требовалось, чтобы кто-нибудь из них проверил, так ли это на самом деле, и лишь после этого согласился с моими словами.

И только тогда, как проверка выявит правоту, пусть не все сразу, но кто-то прислушается к тем правилам севооборота, или скотоводства, которые я внедряю. А кто-то и закажет на наших предприятиях новые функциональные косы — чтобы можно было содержать больше крупного рогатого скота и было чем его кормить. Ну и, разумеется, внедрение новых продуктов, сельскохозяйственных культур, на которые я делал особый акцент.

— Всё, утомился я, — сказал Матвеев, прочитав очередной доклад одного из моих управляющих. — Поступим так: я доложу, что сам поездил по твоим землям и всё подтвердилось. А ты скажешь, что я не кого-то прислал, а лично рассматривал все бумаги.

Я, разумеется, подтвердил, что так и скажу. Тем более что так оно, по сути, и было.

— Думаю, надо бы послать твоих людей в монастыри, — задумчиво произнёс боярин. — Они у тебя справные, воно какие доклады на бумаге пишут. Вот и пусчай разберутся. А уж правами и силою их наделим.

— Желаешь заставить церковников на своих землях вести доброе хозяйство? — догадался я, к чему клонит Матвеев.

— Столько земель обработанных, а монастырские угодья в запустении. Пускай монахи хоть бы занялись пчеловодством. Мёд и воск — то, чем Россия всегда славилась и что мы можем выгодно продавать англичанам, — выдал свою мысль Матвеев.

Разве же я мог не согласиться? И это я ещё молчу о том, что секуляризация, то есть отъём церковных земель, — процесс неотвратимый. Без этого серьёзную аграрную промышленность просто не построить. Либо же нужно заставлять монастырских людей работать так, чтобы их земли стали высокопродуктивными. Но церковники, при всем уважении, ретрограды непробиваемые.

Мне, например, абсолютно безразлично, у кого именно будет находиться земля и кто будет получать с неё прибыль. Главное, чтобы земля эта родила достаточно — и на продажу, и чтобы прокормить собственных крестьян. И чтобы эти крестьяне не ввергались в полную нищету.

Ну а что касается отмены крепостного права — конечно же, это весьма серьёзный вопрос. И на данный момент я бы не стал его поднимать. Нет, разумеется, я за всё хорошее и против плохого. И крепостное право считаю безусловно тормозом для развития России. Однако если подходить к вопросу рационально, то сейчас его рвать нельзя.

Сперва нужно создать такой объём промышленности, для которого начнёт не хватать рабочей силы. И вот тогда уже нужно будет постепенно, примерно как и было в реальности, но с куда меньшей разбежкой по времени, принимать ряд законов.

Так, сперва можно будет объявить о законе, который был бы сродни «закону о вольных хлебопашцах». Это когда помещикам предоставлялась бы не просто возможность, но едва ли не нравственный призыв к тому, чтобы они освободили крестьян.

Конечно, подобный закон вряд ли окажет масштабное влияние — может, если только тысяч сто крестьян и освободят, включая всех моих, которых я бы первым делом отпустил на волю и поставил бы их на договорную основу, с чётким расчётом и взаимными обязательствами.

После этого я бы принял реформу по принципу Киселёва или инвентарную — чтобы чётко определять и количество дней барщины, и размер выплат, и условия труда. А главное — я бы законодательно закрепил право крестьян заниматься бизнесом, вовлекаться в коммерческие дела, открывать лавки, брать подряды, торговать на ярмарках.

По крайней мере, в иной реальности подобный закон дал возможность многим крепостным крестьянам заняться коммерцией, производством, зарабатывать деньги и даже становиться состоятельными людьми.

Правда, был, конечно, и перегиб: случалось, что какой-нибудь предприимчивый крестьянин зарабатывал в десять раз больше денег, чем тот помещик, который им условно владел. И это порождало недовольство, споры, а порой и открытые конфликты.

В таком случае я бы ввёл имущественный ценз. К примеру, если крестьянин имеет возможность себя выкупить, заплатив пятикратный размер годового оброка своему помещику, то помещик не имел бы права ему отказать. Норма эта, конечно, может вызвать некоторое негодование среди дворянства, но не настолько серьёзное, чтобы произошли какие-то катаклизмы, бунты. Всё же закон — не произвол, а порядок.

Так что работы в этом направлении ещё много — и политической, и хозяйственной, и даже нравственной.

— Но всё, будем расставаться с тобой, боярин Стрельчин… На свадьбу сестры своей хоть позовёшь? Родня из дворянского роду Аксёновых добрая. Ты правильно выбрал, сменил жениха для сестра. Родня небогатая, а ты уже и при серебре. Так что в том поможешь им. Но она дворянская, и многочисленная. Укрепляешься ты, Егорий Иванович. Боевых людей у тебя будет скоро больше, чем у кого из бояр, — сказал Матвеев, поправляя перчатку.

— Артамон Сергеевич, не у меня будут эти люди, а у России. Что же мне ещё нужно сделать, чтобы доказать, что служу только лишь нашему Отечеству и государю нашему? — ответил я твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

— Экий пострел! Признания возжедал. Ты много сделал, но не жди славы, а делай, — усмехнулся Матвеев, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. — Сколь я уже служу государям и Отечеству нашему, а всё едино многие думают, что я лишь мошну свою набиваю. О тебе тако ж говорят. Иные видели большой обоз, что уже скоро придет в Москву. Сказывали, что нет ему конца и края. И что ты уже много золота прикопал. Вот так…

— Как же… прикопал. И я знаю, что если набиваешь, то не так, как это бы делал иной, — сказал я и тут же поймал на себе жёсткий, почти колючий взгляд Матвеева.

— А я ведаю, кому ты заплатил, кабы присматривал за мной, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Хочешь, чтобы я его на кол посадил? Не играй супротив меня, Стрельчин.

— Я услышал тебя, боярин, — ответил я, выдерживая его взгляд без дрожи, без суеты.

Он кивнул, развернулся и ушёл, шурша черным плащом. Прям таинственный весь такой… Я же отправился домой и практически сразу лёг спать. Всё-таки вставать нужно будет рано — завтра состоится дуэль, в которой я непременно должен одолеть своего противника. А учитывая то, что вся Москва, Преображенское, даже Коломна и Серпухов — все знают, что будет дуэль…

Как бы это не превратилось в массовое зрелище. И уж точно нельзя лицом в грязь упасть. Нельзя допустить, чтобы моё имя стало предметом насмешек или пересудов.

Рассвет едва пробивался сквозь туман над Яузой. Место для дуэли выбрали у старого причала — ровная площадка, окружённая голыми деревьями, с видом на мутную воду. Тут же был холм, на котором могут располагаться зрители.

Пётр Алексеевич, облачённый в тёмно-зелёный камзол с золотыми пуговицами, стоял в нескольких шагах от барьера, скрестив руки на груди. Чуть удалось его уговорить шубу соболиную накинуть. Ну не в какую не желал, мол, чего ему, такому смелому и выносливому холода боятся, словно бы и не русский человек. Но… одел. За что я поклонился Наталье Кирилловне. Она соизволит последние два дня находиться подле сына.

А все потому, что Бориса Петровича Шереметева отправили в Крым с пополнением, буквально на днях. Они имели связь! Так-то! И об этом никто посторонний, ну кроме меня и тех людей, которые мне об этом доложили, не знал. Так что я был прав, когда догадался о причинах резкого изменения поведения Натальи Кирилловны. Вот где на мгновение пожалеешь, что нет старого патриарха Иоакима. Он-то такие дела моральной и нравственной устойчивости охранял. А тут уже и мать царя в блуде отличилась.

Мать стояла недалеко от сына и всем своим видом говорила, что недовольна происходящим. А вот лицо у Петра было серьёзным, но в глазах читалось нетерпение. Как же! Такой спектакль.

А еще, несмотря на раннее утро… Впрочем, нынче самые короткие дни в году, оттого утро раннее — это уже такое по свету дня, к которому все дела нужно было поделать. А то будешь тут ждать утра… и скотина подохнет без корма от твоих ожиданий.

Так вот, несмотря на утро, людей было вокруг не много, а очень много. Такое событие, как дуэль двух приближенных к государю людей, всколыхнуло общество. Вновь пошли разговоры о том, что новые традиции России не нужны.

Ну что это за бесовство, где дворяне друг дружку шпагой тыкают! Ну глупо же! Хочешь помереть — иди на войну! Хватает на окраинах России мест, где можно с честью помереть, а не от того, что в сытой и мирной Москве подерешься. А так ни за грош помирают офицеры.

Но я знал и другое: болельщиков, которые только что не вышли с транспарантами с моим именем, было куда как больше, чем тех, что желал победы Лефорту. За нашего, мол, за православного. Неча этому немцу русского побеждать. И, если уж как на духу, я начинал нервничать. Такая ответственность! Не посрамить при честном народе Русь-Матушку.

Я снял плащ, передал его слуге. Уже был в защитной экипировке, как и мой противник. Стало как-то неловко, словно бы у меня кишка тонка выйти против немца без защиты.

Шпага, тонкая и длинная, блеснула. Я проверил гарду, провёл пальцем по лезвию — всё как положено. Взгляд его был спокоен, но внутри всё кипело. Вот же… Как актеришко, буду сейчас веселить публику. Ну ведь не престало мне, боярину русскому, графу, и вот так… Но отказ будет таким позором, что нет, лучше уж актеришкой.

Франц Лефорт, высокий, статный, сейчас сутулился. Он нервничал, явно же обстановка на немца действовала не в меньшей степени, чем на меня. А еще по Немецкой слободе, не без моей помощи, множатся версии, как я победил того француза, несомненного мастера клинка.

С видом знатока, который уже неоднократно так делал, Пётр Алексеевич поднял руку:

— Господа, по местам. Правила вам известны: до первой крови или до сдачи. Я буду судить по чести.

Мы встали в позиции. Лефорт сразу показал свою школу — лёгкая, танцующая стойка, шпага поднята высоко, кончик подрагивает, будто дразнит. Я держался твёрдо, ноги широко расставлены, клинок направлен прямо — русский стиль, грубоватый, но надёжный.

— Начинайте! — скомандовал царь.

Я развел руками, в одной из которой была шпага, крутанулся по сторонам, мол, идущий на смерть гладиатор приветствует толпу. Кто-то даже выкрикивал, хотя в целом публика вела себя сдержано и с пиететом. Иные смотрели скорее на государя, чем на нас, поединщиков.

И тут Лефорт атаковал — стремительный выпад, обманный финт, ещё один выпад. Он использовал пассата — ложное движение, имитирующее атаку в плечо, чтобы заставить противника раскрыть защиту. Затем последовал каре— резкий укол в корпус, выполненный с поворотом кисти. Но я парировал со внешним спокойствием, словно бы держал шнурок и играл с котенком. Котенок — Лефорт. Хотя я отметил для себя неплохую технику соперника.

— Вы осторожны, — бросил Лефорт, отступая. — Но осторожность — это страх.

— Страх — это когда знаешь, что проиграешь, — ответил я. — Потому я чувствую его у тебя.

Качнувшись в разные стороны я перешёл в наступление. Начал серию ударов — не быстрых, но мощных, с чёткими переходами. Первым был боковой рубящий удар по руке, который Лефорт едва успел парировать. Затем последовал полукруговой удар — мой клинок описал дугу, целясь в бедро. Лефорт отскочил, но не успел полностью уйти — остриё чиркнуло по краю его сапога.

Лефорт ответил контратакой: он сделал двойной финт — сначала имитировал укол в лицо, затем резко опустил клинок, целясь в колено. Блокировал. Что-то похожее показывал и француз.

Ну что? Достаточно потанцевали? Публика увидела, что мы оба неплохие фехтовальщики? Петр увидел? Так что начнем по-нашему, по грубому, но эффективному.

Перешёл на короткую дистанцию, сократив разрыв. Теперь удары стали короче, но точнее — я наносил тычки в уязвимые места: запястье, локоть, бок. Лефорт парировал, но отступал, его улыбка стала натянутой. Он привык к изящным фехтовальным играм, а здесь перед ним был я, который дрался так, будто рубил дрова: просто, прямо, без изысков.

Отвожу шпагу Лефорта, резко, без замаха бью прямо ему в нос левой, свободной, рукой. Соперник покачнулся, на миг потерял концентрацию. Тут же… Укол в незащищенное плечо, переношу шпагу на ноги, колю его в левую ногу.

— Хватит! Будет вам! — громко сказал Петр Алексеевич.

Я выдохнул. Ведь уже был готов ногой зарядить Лефорту по колену. Чуть остановился.

— Первая кровь! — объявил государь.

Лефорт замер, опустил шпагу, потрогал рану, одну, другую. Кровь была, но совсем немного — царапины. Он рассмеялся:

— Хорошо, хорошо! Вы сильны, господин Стрельчин. Но это ведь не конец, верно?

— По правилам — конец, — возразил я. — Вы ранены.

— А если я не сдаюсь? — Лефорт снова поднял шпагу. — Если хочу продолжить?

Царь нахмурился, но в его глазах вспыхнул азарт, замешанный на негодовании.

— Лефорт, супротив слова моего идешь? — грозно, явно не мальчишечьим голосом сказал Царь.

Лефорт не шел против слова царя. Он молчал, тяжело переносил поражение. И ведь еще не понимал, что в какой-то степени я его пожалел. На самом деле с самого начала поединка видел возможность для того, чтобы подсечь его опорную ногу. Ну и пока падал бы, проколол плечо ему или ногу. И схватка закончилась за несколько секунд. Но я хотел «потанцевать», немного фехтования по правилам, со всеми этими терциями, плие и квартами. Получилось, не проиграл и в этом.

Я подошел к Лефорту и протянул руку.

— Нет зла. Предлагаю дружбу. К чему ссориться, если есть цель — величие нашего государя и нашей России. Ведь Россия, Франц, тебе стала второй родиной? — сказал я.

— Так и есть, вторая родина, — сказал Лефорт, пожимая мою руку.

Ну а потом был пир, опять возлияния, которых я с успехом избежал. Не хотел алкоголя. Так что скучал. Но поел вдоволь.

Скоро, напомнив Петру Алексеевичу и даже позволив себе указать и Федору Юрьевичу Ромодановскому, ставшему что-то вроде няньки для царя, что завтра у государя занятия, откланялся.

И без того, чтобы завоевывать дешевый авторитет у царя через хмельные шуточки, после дуэли, я стал еще более близким человеком царю. Он меня слушает. Иначе пил бы уже не клюквенный и смородиновый морсы, а вино.

— Я победил! — сказал я Аннушке, как только вернулся домой.

— А то я не знаю. А то иначе могло быть, — сказала она, целуя.

— Детки спят?

— Уложила, добрые нынче мамки и няньки, справно помогают. Так что… — Анна игриво посмотрела на меня.

А потом, неожиданно, но желанно, с нее слетел шелковый халат и…

— Моя ты хорошая. Уже готова, — сказал я, жадно рассматривая обнаженное тело любимой и даже немного смущая ее.