Краски и пепел

Шесть надменных спесивых красавцев,

Плоть от плоти – мои сыновья,

Наблюдали, как свора мерзавцев

На расправу тащила меня.

Как в мой гроб скобу забивали,

Как творили со мной колдовство.

Как заклятьем меня спеленали,

Позабыв про долг и родство.

Яд в бокале… Горло немеет,

Заклинание встряло в зубах.

Понимаю: спастись не успею…

И сливаются лица в глазах.

Это ты постарался, Отрава?

Сам придумал иль кто помогал?

Мрак кивает, ухмылка Оскала.

Боль спокоен, как будто все знал.

Пламя сжал в руке меч, но спасенья

От него мне сегодня не ждать.

Но ужаснее всех Безымянный:

С безразличием смотрит на мать.

«Ты меня ненавидел, я знаю!

Мне проклятия вслед прокричи!

Торжествуй! Я в плену, погибаю,

Умоляю тебя, не молчи…»

Что подвигло их? Тлена дыханье…

Чую, Враг был всему здесь виной.

Что он им посулил? Обещанье,

Что поможет в расправе со мной?

Яд ужасен – пот льется по коже,

Где Отрава сумел его взять?

Иль не Враг? Но тогда отчего же

Сыновья ополчились на мать?

Какой смысл запирать в склепе тайном?

Ни тропы, ни пролеска к нему…

Словно спрятали в гробе хрустальном,

Чтобы я не досталась Врагу…

Я вишу в паутине обмана,

Сети тщетно пытаюсь порвать.

Ложь. Предательство. Прошлого рана.

Кому верить теперь – не понять.

Нарисуй мне, Художник, картины,

Краски алой для них не жалей.

Ведь должны быть мотивы, причины.

Я увидеть хочу сыновей.

И не медли. Я ждать не привыкла.

Ты же видел: я в гневе страшна.

Ты слуга и вассал мой отныне.

Называй меня – Госпожа.

Он отказал!

В глаза мне глядя дерзко.

Мол, он устал!

А мир мой – злой и мерзкий.

Мол, попрошу вас от меня отстать –

Я больше не желаю рисовать.

В своих интригах, подлости и драме

Извольте разбираться дальше сами.

Он в этих склоках – с краю, ни при чем.

И кистью тыкал в нос мне, как мечом.

Себе он слишком много позволяет.

И кажется, наивно ожидает,

Что, вызволив меня из заточенья,

Он заслужил мое благоволенье.

Чуть жалкого червя не раздавила!

Но тут, в задверье, нету моей силы.

Без магии изрядно трудно жить –

О помощи придется попросить.

«Эй! Открывай.

Зачем ты запер дверь?

Давай добром поговорим теперь».

Она меня решила напугать!

Пожалуй, я б и сам такую мать

Отправил бы в хрустальный гроб вздремнуть,

Чтоб успокоилась хотя бы на чуть-чуть.

Как будто нет мне радости иной,

Чем чувствовать дыханье за спиной

И ногти, что царапают плечо

Настойчиво, безумно, горячо,

Как боль чужая жрет мое нутро

И тянет в глубь отчаянья – на дно.

Забыть как страшный сон – и прочь бежать.

Кому я вру? Я буду рисовать.

Но как я мог сказать в лицо ей прямо,

Что красок у меня осталось мало.

Мне не на чем и нечем рисовать,

А в доме даже нечего продать.

Но почему бы не продать картину?

Пейзаж того разрушенного мира…

Хотя кому такая жуть нужна?

Реальность без нее и так страшна.

А если говорить как на духу –

Я ни с одной картиной не могу

Расстаться, будто образам обязан

И с ними нитью неразрывно связан.

Взял денег в долг у соседки.

Был там же накормлен борщом.

Теперь, довольный и сытый,

Стою у мольберта с холстом.

Я жду перед ним с полудня,

А он по-прежнему бел.

Ни линии, ни полутона

Я нанести не сумел.

Не вижу… Какая-то дымка,

Белесая морось в глазах.

В квартире тепло, но откуда

Испарина на губах?

Дрожат перепонки звонко,

Как будто бреду под землей.

И пахнет не то металлом,

Не то перегнившей травой.

Рисуй! Чего же ты медлишь?

В желудке зловонная слизь.

Дрожит, как впавший в транс дервиш,

И падает на пол кисть.

Мне дурно, меня ломает.

…Теперь видно все хорошо:

Из тьмы саркофаг проступает.

А рядом еще и еще…

Их шесть. В неоновом дыме,

В беспамятстве сонном скользя,

В подвале холодном и стылом

Лежат Госпожи сыновья.

Рисую… всю ночь рисую.

В грудине дыханье саднит.

Я пальцев своих не чую.

Холст стонет, беззвучно кричит.

Разбить бы эти ловушки.

Давай же! Не бьется стекло.

Летят ледяные стружки –

Царапают мне лицо,

Впиваются в роговицу,

И четкость теряет взгляд.

Покойные бледные лица,

Сквозь стынь улыбаясь, глядят.

Ведь прежде я смог. Разбивайся!

Горит от удара рука.

Не вышло.

Потоки красок

Текут по щекам, как река.

Но вот наконец светает.

Держусь на ногах едва.

Рисую дверь. Открываю.

Прошу: «Посмотри, Госпожа».

Небо серые тучи скрывают,

Дождь из пепла идет третий день.

Я по берегу моря шагаю,

Где не видно вдали кораблей.

Языки мертвых волн омывают

Ядовито-зеленую соль.

Тени прошлого память терзают,

Причиняя жестокую боль.

Помню, как мы здесь рядом стояли –

Я и дети, еще сорванцы.

Безымянный взобрался на камень,

Чтобы парус увидеть вдали.

Поскользнулся. Его я схватила

Слишком грубо, и он зарыдал.

Мрак смеялся – ему рот закрыла,

Сказав: лучше б сам он упал.

А Оскал подошел тогда к брату

И толкнул его в спину, к волнам.

Миг – и я разнимала их драку,

Чтоб никто больше не пострадал.

Они ссорились, дрались, мирились,

Мы, как волки, все были семьей.

Где теперь они? Как же случилось

Мне без стаи остаться, одной?

Давний друг, кого звали Хронистом, –

Он меня обучал ремеслу.

На пути моем, слишком тернистом,

Я всегда доверяла ему.

Когда дети родились, я знала,

Кто учить будет их, как меня.

Не хотел он, но я приказала

С ними быть до последнего дня.

Мой слуга. Мой наставник, хранитель.

Он был рядом со мной много лет.

Я найду тебя, старый мучитель,

И заставлю за все дать ответ.

Он дворцы не любил. Вся помпезность,

Роскошь были ему неважны.

Речи грубы, порой нелюбезны,

Он вел летопись нашей войны.

Составлял списки умерших, павших,

Перед битвой советы давал.

Я порой удивлялась, откуда

Столько важного в жизни он знал.

Без него не бывать мне на троне

И в сраженьях Врага не разбить,

Но… в хрустальном закрытая гробе

Я лежала, а он вздумал жить…

Мне сказали, что видели старца

Среди старых портовых руин.

С резным посохом белого кварца,

Будто смерть, меж живых он ходил.

Я его отыскала. Признаюсь –

Три дня пепел ложился с небес –

Я проверила здесь каждый камень,

Пока схрон не нашла наконец.

Среди рухнувших стапелей старых

Круглый лаз на промерзшей земле.

Я почуяла магию слабо,

Что-то слишком знакомое мне.

Словно там, под землей, бьется сердце –

Тихо, медленно, в спячке, тайком.

Я срываю печати со входа

И удар получаю в пролом.

На ногах устояв еле-еле,

В кокон силы себя заключив,

Осторожно вдоль контура двери

Веду линию, створ приоткрыв.

«Убирайся!» – мне следует окрик.

Голос ломаный слишком знаком,

Будто в пальцах хрустит позвоночник,

Если выгнуть его колесом.

«Ты узнал меня, старый мерзавец?» –

Через дверь задаю я вопрос.

Он кряхтит. Все ведь понял, предатель.

Дверь, сорвавшись, летит мне в лицо.

Кокон магии выдержал, браво!

Ты меня хорошо обучил.

Моя очередь. Бить буду слабо,

Чтобы милость мою оценил.

Скрестив пальцы, я тело ломаю,

Кости белые лезут из ран.

Зубы сжал – это больно, я знаю.

На меня зря ты руку поднял.

Не сдается. Взметается ветер.

Черной пылью укутано все.

Я не вижу его. Только чую:

Пальцы горло сжимают мое.

Нет, не выйдет! Я срежу их кромкой.

Брызжет кровь, в черноте тонет крик.

Пыль ложится. Пустою котомкой

На полу растянулся старик…

Вспоминаю. Из прошлого вижу

Старика, что сидит пред детьми.

Пол исчерчен кругами, и пишут

Черной тушью по доскам они.

Лучи, звезды, конструкты, абсциссы,

Ряды формул магических сил.

Боль из точки ведет директрису,

Пламя смотрит на ребра вершин.

Мрак настойчив, идет прямо к цели.

Как обычно, Отрава хитрит:

Прописать в ромбе пробует эллипс,

У других подсмотреть норовит.

Безымянный старается, чертит.

Трудно младшему. Рядом Хронист

Выправляет рисунок заклятьем,

Что-то строго ему говорит.

Я зашла на минутку, одета

Для похода: меч в ножнах и шлем.

Дети даже не смотрят на это,

Продолжая кружить в мире схем.

И я знаю: отправиться в битву

Мне не страшно, сражаться за них.

Если я не вернусь, с ними будет

Мой учитель. Мой верный Хронист.

«А теперь отвечай, вражья падаль.

Знаю, пыткой тебя не возьмешь,

Но учти, я разрушу твой разум,

Если только пойму, что ты врешь.

Наши армии сдались без боя!

Все оплоты Врагом сожжены…

Ты командовал, ты и устроил

Нашу гибель – итог всей войны.

Полагала я: верен, послушен.

Ближе не было мне никого!

Так зачем же ты слово нарушил?

Предал всех нас Врагу для чего?»

Он хрипит, кровь из ран проступает,

В глазах – пропасть, безумия дно.

«Все теперь хорошо, – повторяет. –

Война кончена. Все хорошо…»

«Плохо слышу, что там ты бормочешь?

Притворяешься, что не в себе?

Зря словами меня ты морочишь,

Не помогут уловки тебе.

Час за часом тебя я сломаю,

Память, волю сотру в порошок.

Выжму все. Потому как считаю,

Заслужил ты сей горький урок».

Вижу, хуже ему сильно стало.

Пусть. Теперь он не будет мне лгать.

В уязвимость его я нажала –

Хронист разум боится терять.

«Не дави на меня, не пытайся, –

Он в отчаянье мне говорит. –

Если мог бы, поведал бы раньше:

Тяжкий груз в моем сердце лежит…»

«…Война эта длилась веками,

Не вспомнить уже, кто прав.

Они нас уничтожали,

Мы их обращали в прах.

Два Дома, два центра силы.

Ночь, звезды, воздух, вода…

Мы что-то не поделили –

И началась вражда.

За тысячу лет забыто

Слово такое – „мир“,

Рожали детей для битвы

И к смерти вели на пир.

Горела земля. Золою

Шипел мертвый океан.

И в тучах отравы-пыли

Наш мир умирал от ран.

Бессмысленно. Без пощады.

Столетия день за днем

Сходились в бою армады

И жрали себя живьем.

То наша склонялась сила,

То Враг отступал опять.

Мы души друг другу выжгли

И в плен не пытались брать.

Нас мало уже осталось –

Последние из людей.

Нам жалкую жизнь досталось

Влачить до скончания дней.

Всю жизнь я творил заклятья,

Что гибель нести должны.

Сонм жутких людских проклятий

Лег в камень моей вины.

Взвивались дымы до неба,

И сыпалась черным листва.

Крестьяне не сеяли хлеба:

Земля стала крошевом льда.

Все больше смертей! И яда.

Немного – и Враг падет…

Но после каждого раза

Я видел: ответ грядет.

На самую злую мерзость

Врагу было что сказать.

Вода стала горькой, воздух…

Им трудно теперь дышать.

У нас не родятся дети,

Не льет больше с неба дождь.

На землях Врага не лучше –

В них все прожжено насквозь.

И нужно остановиться,

Но двое не слышат слов,

Не в силах вражду закончить

Гибнущих двух Домов.

Враг согласился на сделку:

Он прекращает войну,

Если ты в гроб ложишься

И достаешься ему.

Таков уговор был. Честный.

Но что-то пошло не так.

Твои несносные дети…

Обманут был я. И Враг.

Они тебя не отдали –

Враг смерти твоей желал.

Все вышло совсем иначе,

Я этого не просчитал.

Кто выкрал тебя – не знаю,

Но Враг не поверил мне.

Обрушил здесь каждый камень,

Чтоб зло возместить тебе.

Забрал детей против воли,

В руины стерев дворец.

Трагична людская доля –

Войне не пришел конец».

«Не верю тебе. Не верю!

Чем Враг тебя смог купить?!

Как мог ты этому Зверю

Детей моих уступить?

Спасли меня, сами – пали…

В твой разум я шип вобью.

Ты станешь молить веками

О смерти. Но не убью».

Он руки ломает, стонет

И вьется пред мною, как червь.

«Не тронет их Враг! Не тронет!

Не ждет его внуков смерть!»