Искатель, 2007 №6

Вжимаю до упора ключ форсажа. Красный рычаг почти уходит в приборную панель. Левый и правый двигатели стартуют не одновременно, и я чуть не слетаю с кресла. Кляня халатность, быстро захлестываю ремни. Черные ленты в трех местах перечеркивают легкий скафандр с дезактивированными шлемом и перчатками.

— Я «Снежный», базу покинул, — придавленный ускорением, шепчу в усик гарнитуры. Над приборной панелью проецируется объемная карта радара, разбитая на кубы. Вместо архаичных точек — как настоящие, модели планет, кораблей и астероидов. Траектории прошиты зелеными стежками.

— «Снежный»! У тебя левый двигатель нестабилен, не усугубляй форсажем, — раздается в динамиках озабоченный голос Алекса с мобильной базы.

Пропускаю мимо ушей. Тщательней надо было следить, что там техники латают. Сейчас вперед или… уже никак. Кровососы не собираются уходить ни с чем.

Колонистская молодость в джунглях Бойла припорошила Алексу голову ранней сединой, хотя ему нет сорока. Командор строг, но вне операций прощает многое и всегда с фирменной ухмылкой прикрывает от высокого начальства.

За десять минут форсаж вывел к цели, и я его отключил. Перегрузки сменило привычное «ноль пять же». На боевые катера никто не ставит жадное круизное гравиядро.

Мобильная база остается за кормой. Боевой мощи ни капли. Занимающие половину объема двигатели хоть и пробивают субсветовой барьер, обеспечить маневренность категорически не способны.

Подлокотники — две маленькие клавиатуры с рычажками, джойстиком с гашеткой и оптическими сенсорами — потомками тачпэдов. Открываю форму пароля и ввожу пятнадцатизначную комбинацию.

На дисплее поверх радарной сводки высвечивается запрос: «Код на доступ к боевой функции принят. Перевести звено в режим атаки? Авторизуйтесь…»

Указательным пальцем касаюсь на приборной панели окошечка для считывания — проверка на ДНК и отпечаток. Вся процедура неспроста такая длинная — специально, чтобы успеть передумать. Компьютер, не колеблясь, выводит на экран слово «Принято».

Аудиовизуальный интерфейс я отключаю всегда — считаю, не должна бездушная машина общаться как человек, отвлекает. Что поделать, если в детстве я с головой уходил в печатные миры и не мог выносить приторные анимированные книги. Я быстрее реагирую на текст. За эту особенность меня чуть не сняли с выпускных экзаменов семь лет назад, когда открылось, что компьютер общается со мной текстом. Я полдня уверял инструкторов — отставных генералов: «меня голос вашей жестянки только бесит, а не помогает». И ничего. Не побоялся выставить себя последним наглецом и не разбился. Итог — первое место в выпуске и личная карточка капитана. Сейчас уже — гранд-капитана.

Секунд через двадцать экран сигнализирует: «Трансформация звена начата». Заряженные конденсаторы моего корабля и напарников горным потоком начали высвобождать накопленную энергию, меняя структуру катеров.

Время пошло. У нас два часа, прежде чем иссякнут аккумуляторы.

С задержкой в полминуты включается энергичный, высушенный сигаретами голос:

— Хамелеон вас видит, трансформацию закончили.

Справа от радара высвечивается 3D-фотография взлохмаченного капитана второго звена. Арсений младше меня на три года. Пересел в кресло боевого катера четыре месяца назад, но умудрился сделать со мной целых пятнадцать вылетов.

— «Снежный», я Карл, — напряженно проговорил капитан третьего звена. На экране — сосредоточенное лицо двадцатидвухлетнего паренька, только вчера сдавшего экзамены. Карл — норвежец, отличается знаменитым северным хладнокровием и, как многие, предпочитает использовать свое имя в качестве позывного. Второй боевой вылет капитана… Пилоты сейчас нарасхват.

Пятеро. Каждый размером с десятую часть Луны.

Почти рутина.

Выглядят отвратительно, словно кровососущие насекомые или вампиры-саи с Третьей Ложки. Бьем пачками, но их все больше. Такими темпами до Пояса Человека доберутся года эдак через три. Не сдаемся. Они — животные, мы — люди.

Боевые операции сейчас еще в четырех секторах.

— «Снежный»! Эскадрилья трансформирована! Три звена на позициях! — сообщает Алекс.

— Понял! Принимаю командование! — бодрым голосом откликаюсь я, руки пробегают по пультам, запуская диагностику.

Ртутная капля катера превратилась в отливающий синим клин. Корпус расцветили бирюзовые жилки силовых полей, блокирующих электромагнитные атаки. Оживляю сенсоры. Корабль, чуть вибрируя, мгновенно набирает предел — семьдесят тысяч в секунду, лихо падает на бок и тут же клюет носом, входя в «штопор». Трансформированные двигатели на форсаже, слава богу, работают синхронно. Прогреваются лазерные турели — лучи упираются в защитные поля напарников. На экране сменяются цифры статистики, пушки набирают мощность, одновременно проверяя на прочность щиты.

«Боевая трансформация завершилась успешно», — рапортует компьютер по окончании проверки.

В этой атаке я главный, у меня три звена, в каждом по три истребителя класса «Пчела».

Непосредственно операцией командуют не те, кто в просторной рубке на базе, пускай и с наимощнейшими сканерами и радарами, а те, кто в пылающих тисках сражения. Неприметный с виду пункт ввели еще в стародавние времена, когда первопроходцы только-только расчищали лунный грунт и… да, первые проблемы возникли уже тогда, а приказы из Центра, как всегда, запаздывали.

— Ни пуха, — весело говорю я и дополняю стандартными командами. — Берем в кольцо, не спугните. Огонь торпедами только по команде.

Кровососы похожи на приспущенные, отлитые из тягучего масла шары. Пришли опустошать. Бездушные твари.

Откуда они, мы не знаем. Приходят из центра Галактики; по крайней мере, вектор их движения указывает на самое ядро. Проклятые паразиты, чтоб их! Ненавижу!

На дисплее крупным планом разворачиваю сектор операции: восьмерка светлячков-клиньев, наша эскадрилья, горящий жук-база на периферии и четыре перламутровых камушка планет. Не поместилась звезда класса G2, аналог земного Солнца.

С противоположной нам стороны в сектор вползли пять клякс. Двигаются еле-еле.

Вторая планета системы Скарабея на середине экрана. Красивая, с плавными линиями материков и вольготно раскинувшимися океанами. Диаметр четырнадцать тысяч километров, спутников нет. Удивительное место. Жаль, сами добраться не успели. Даже атмосфера — состав на 95 процентов схож с земным.

По глазам врезала красная рамка. На радаре ясно видно, как обрамленные тревожным сигналом сгустки, почуяв добычу, ринулись к беззащитной жемчужине.

Но мы тоже идем к планете. Мы уложимся.

Шарам понадобилось две минуты, чтобы добраться и выйти на орбиту. Сейчас для примерки, как обычно, сделают два витка. Из лоснящихся, словно покрытых слизью мешков выстрелят многочисленные раструбы. Отростки вонзятся в податливую плоть планеты. За считанные часы перекачают тысячи кубометров атмосферы и воды, редких минералов и металлов. Мешки раздуются, превратятся в неправильной формы овалы, раструбы станут болтаться нелепыми отростками.

Рука чуть не вжала гашетку. Рано. Ждать.

А планета — останется выпита досуха, в шрамах тектонических разрывов и нарывах бьющих в последний раз вулканов. Была наполнена жизнью до краев, а станет серым камнем, который окончательно остынет за какие-то десятки лет. Терраформирование, как и рождение ребенка, необратимо и свершается раз. Жизнь планеты — бесценна.

Наконец накрываем вражескую пятерку с трех сторон — треугольниками.

— Звено на позиции, — прокашлявшись, отрапортовал Хамелеон.

— Звено на позиции, — четко и строго, показывая желание следовать дисциплине, доложил Карл.

— Сближаемся, — отозвался я. В наушниках пилоты шумно перевели дыхание. Я их понимаю. Раз слетаешь — остановиться не сможешь, захочется душить голыми руками. Планету осушить — это ведь не одного человека убить, а целую вселенную возможностей, где могли родиться миллионы.

— Контрольная точка. Соблюдаем безмолвие, — на всякий случай напоминаю всем звеньям. Привычные слова дают уверенность.

Компьютеры катеров настроены так, что режим безмолвия включается одновременно у всей эскадрильи. Силовые щиты начинают блокировать электромагнитное излучение бортовой техники и дают возможность подобраться незаметно.

Корабль отключил связь.

На эфир рушится звенящее молчание, радиоволны — тоже электромагнитное излучение — блокированы. Объекты на экране теперь двигаются по желтым — не настоящим, а предполагаемым траекториям. Противник на близкой дистанции умеет соотнести направленное радиоволновое излучение с нашими катерами.

Что в точности чувствуют кровососы и что они собой представляют, ученые так и не разобрались. Одно ясно наверняка — разума у них нет, одни инстинкты, реакции на раздражители однотипны.

Пришельцы стали подступать к Поясу Человека три года назад. Были открыты поющие кристаллы на астероидах возле Нептуна, была сделана попытка добиться контакта с жителями пятой планеты соседней системы, расшифрована передача другой цивилизации.

Но контакта не вышло — кристаллы оказались низшей формой; аборигены пятой планеты только-только освоили пещерную живопись, а сигналы были посланы с расстояния пятисот тысяч световых лет. Других претендентов на разум мы не нашли, хотя зарегистрированных неземных форм жизни сегодня больше сорока тысяч. Кровососы пополнили список.

Кочуют роями по пять-семь особей. Действуют всегда одинаково. Заметив обидчика, парализуют его электромагнитными полями, которые начисто блокируют всякую электронику. Порой не спасают самые мощные силовые поля. Например, такие, как на наших катерах. Затем кровососы подбираются к обездвиженному кораблю, впаянному в вакуум, как атом хлора — в кристаллическую решетку соли…

Угрозу не приняли всерьез. Люди потеряли два корпуса, прежде чем склепали «Шмелей», а чуть позже — второе поколение, более вертких и надежных «Пчел». Оказалось, мастодонты — угрюмые крейсеры, не более чем куча мусора перед врагом. Увы и ах, электромагнитную защиту ученые накидывать научились только на маленькие катера.

За пределами планетных систем вынудить врага на огневой контакт не удалось ни разу. Амебы стремительно ретируются к неприступному скоплению из роев, верно барражирующего к Поясу Человека.

Таких скоплений в разных точках обнаружено более десятка. Это значит, нам надо отбивать немало систем. Пока бесхозных. До кровососов человечество не воевало в космосе — все силы уходили на колонизацию и противометеор-ную защиту. Прилетающие из ниоткуда булыжники — частая проблема для заполненных кораблями и станциями планетных систем.

К метеорным потокам нередко прибиваются змеи — вытянутые в десятиметровую струну твари, которые питаются органикой. Я лично не однажды распылял паразитов веером микроволновых волн, сидя в комфортном кресле крейсера. В кислородной атмосфере планет змеи не живут, но почуять корабль или станцию и протаранить — плевое дело. Сбивать метеоры и кометы оказалось нехитрым занятием, тем более за пять лет можно в совершенстве овладеть всем, чем угодно. Я овладел, а переучиться оказалось не сложно.

Через год после встречи с кровососами Центр твердо решил отбросить насекомых от Пояса Человека. Меня, как и других активных пилотов, усадили в новые кресла. Я не колебался — космос вся моя жизнь, тем более жена дома пока не ждет. Чем еще стоит заниматься? Для меня ответ прост — защищать, как умеешь. Быть там, где выстреливаешь на максимум.

Двенадцать минут, за которые катера вслепую должны были покрыть дистанцию, истекли. Радар выбросил в космос щупы-радиоволны и надписью на экране сообщил: «Дистанция торпедного залпа!»

Вовремя. Шары почти вогнали черные трубки в атмосферу, замерли над голубой вуалью, гася скорость. Тут важно не упустить. Инстинкт влечет амеб к еде и заставляет забыть про все. Максимально уязвимы.

— Огонь! — кричу в эфир я. Пальцы все не могут попасть по гашетке.

Восемь светлячков обнаруживают свое присутствие, сорок пять торпед с начинкой из обогащенного урана стартуют в пять мерзких мишеней.

Раструбы помедлили, зависнув на расстоянии не больше километра от сладкой и близкой планеты.

Снаряды финишируют. На шарах вспухли термические облачка и тут же рассеялись. Из одного кровососа полилась струйка тепла. Успеет зарастить?

— По пробитому залп! — кричу я и заставляю автоматику переориентироваться на подраненный шар. Интерактивное полукружье целеуказателя перемахивает на истекающего будто кровью чужака.

Остальные уродины чересчур легко приняли удар. Но так бывает. Материя, из которой сотканы амебы, перераспределяет энергию повреждения по всей площади. Страшный термоядерный взрыв, способный разнести Луну, гасится как спичка. Нашей биотехнологии такое и не снилось. Но если атаковать по разным местам твари, то из пяти — один взрыв пройдет. А дальше — просто.

Кляксы отлепляются от планеты, уходя с орбиты. Светлячки, что окружили исполинских чудовищ, отделяют еще по пять искорок. В ватной тишине снова слышу резкое дыхание пилотов. Я сам, наверно, так же дышу, тем более что вцепился в джойстик.

По экрану стремительно расходится синяя сфера. Электромагнитный шок.

Электроника в торпедах сходит с ума, и снаряды вспыхивают, не дойдя каких-то пяти километров.

Светлячков второго и третьего звена разом сметает на край экрана. Сильно, первая категория опасности. У меня такое за два года в первый раз.

Главное — об этом сейчас не думать.

Эхом отдаются голоса капитанов:

— Хамелеон! Все целы! — сиплый голос с натугой выплевывает слова.

— Карл! Звено… распределено! — растерянно говорит паренек.

Светлячки включают торможение, появляются тающие хвосты горящего топлива. Раскидало катера друг от друга.

— Выстроиться в дугу! Хамелеон, Карл, три залпа подряд! — что есть силы ору я.

Пилоты послушно начинают выполнять команду. На это уйдет минуты две — катерам надо подойти на расстояние выстрела. Кровососы запросто успеют сожрать мое звено.

— Полный залп! — зажав клавишу селектора, даю приказ напарникам — Ричарду и Слаю.

Устанавливаю целеуказатель. Откидываю на пульте колпачок и активирую ядовито-оранжевую кнопку.

Вжимает в кресло — катер чуть отбросило, отдача — она и в космосе есть, особенно когда торпеды сбрасываются в ускоренном режиме. Часто использовать его нельзя — посадим дюзы патронников.

Амебы подобрались друг к другу близко-близко и движутся вовсе не к выходу из системы, как уже бывало, а прямо на нас, игнорируя смертельно опасные заряды. Небывалая наглость. У них что, вырастают новые приспособленные поколения, как у тараканов?

— Отходим! — кричу я.

Поздно.

Вторая голубая до рези волна проносится по экрану, снося торпеды.

В кресло вбивает короткой отрицательной перегрузкой из-за сбоя гравиядра. Приборы на несколько секунд выходят из строя, вместо сетки радара — серый экран. Отвратительные мгновения, абсолютная беспомощность. Напротив меня повисает капелька слюны, а тело теряет вес.

Тишина — радио не работает.

— Есть! — в эфир прорывается безрассудно-радостный голос Карла. В ту же секунду на экране разворачиваются кубы радара и включается «ноль пять же». Считаю светлые клинья. Восемь. Слава богу.

Дошли торпеды второго и третьего звеньев. Красной каплей разбрызгивается тот, подбитый. Четыре оставшиеся бездушные твари замирают, над ними регистрируется усиленное тепловое излучение.

— «Снежный», не торопись, — вмешивается встревоженный Алекс. — Они готовятся.

С базы выходят на связь в исключительных случаях. Все-таки не зря у них стоят мощные сканеры и радары, многие скрытые намерения кровососов становятся как на ладони.

— Понял, — быстро отвечаю я и тут же командую всем звеньям: — Разбежаться! Не стрелять!

Светлячки судорожно стараются разойтись, растягивая цепь. Шары умеют двигаться очень быстро, но сил надолго у них не хватит. Я скольжу пальцами по поверхности оптических датчиков и разворачиваю катер, поворачиваясь к врагу спиной. Выжимаю ключ форсажа — красный рычаг — на максимум. Вслепую утапливаю на селекторе клавиши — звену уходит команда повторить маневр.

Дыхание перехватывает. Четыре амебы, слепленные в один ком, стремительно двигаются именно к треугольнику моего звена.

Не убежать. Значит… Правая рука сама наклоняет джойстик в поисках цели, а левая описывает на сенсоре полукруг. Корабль делает кульбит, принимая врага лицом.

— Принял, — первым на мои действия откликается Ричард, за ним отмечается Слай.

— Стреляйте же, черт побери! — это срывается Алекс.

До боли вжимаю клавиши селектора и ору, срывая голос:

— Огонь, мать вашу, черепахи изысканные!

Катер вздрагивает — стартуют десять торпед, такую же лепту вносят Ричард и Слай. Кровососы надвигаются неумолимо и стремительно.

Вслед за Ричардом и Слаем утапливаю гашетку ближнего боя. Лучи фокусируются на первой амебе, что летит, растопырив шевелящиеся раструбы. На глаза падает едкая капля, стекает по щеке и солью садится на губы.

Наши лазеры чудом нащупали слабое место, и вырвавшаяся вперед тварюга разлетается грязевым вулканом. Во все стороны фонтанируют внутренности, которые через минуту превратятся в вымороженные глыбы. Напарники не дожидаются приказа и дают форсаж.

Тоже включаю ускорение.

Корабль дергается, будто привязанный к веревочке зуб. Через скафандр врезаются ремни. Форсаж решил наконец-то сломаться.

На меня безобразной фигурой мчится кусок мерзлой плоти в два раза больше катера.

Закусив губу, выписываю немыслимые кривые на поверхности сенсоров. Катер с перегоревшим форсажем отказывается повиноваться. Тянусь к кнопке катапультирования, понимая, что не успеваю.

В последний миг отдергиваю руку.

Лазеры Ричарда испаряют ошметок инопланетной требухи.

— Разлетайтесь! — кричу я, и не думая благодарить. Осоловело смотрю на радар.

Отброшенные звенья Карла и Хамелеона наконец-то подошли на дистанцию выстрела и дали залп.

Бесполезно. На радаре снова играет синее.

В кабине мигает свет. Наверное, сказываются вышедшие из строя двигатели, что-то там замкнуло, и теперь при электромагнитном ударе создались наводки в бортовой электросистеме.

Нащупываю под сиденьем кнопку со шляпкой. Катапультирование полностью механическое. Услышу свист уходящего из кабины воздуха — нажму. И пускай все потом считают меня трусом. Хватит. Натерпелся.

Экран просыпается нехотя — сначала расчерчивается радарная сетка, затем проступают очертания объектов. Обезумевшие кляксы бросили мое звено и взяли в тетраэдр обидчиков, которые в них только что зарядили торпедами. У меня не хватает Ричарда.

Загнанные в ловушку светлячки полосуют врага шпагами лазеров. Бесполезно.

— Катапультирование! — сбрасывая оцепенение, почему-то шепотом командую я. Рука тянется к селектору дублировать команду.

В звенья Хамелеона и Карла выстреливают отростки, кажется, что раструбы движутся медленно, словно нехотя. На самом деле трубки ударят в катера, словно летящий на магнитной подушке поезд-экспресс.

Второе звено, Хамелеон, Роберт и Виктор, детонируют корабли. Никто не знает, что делают с пилотами кровососы. Иногда после встречи с раструбами катер исчезает бесследно — не остается даже осколков.

Ярко вспыхнувшие напоследок светлячки разносят одну амебу в клочья, но зато вторая, судя по всему, чувствует себя превосходно. А там есть ведь еще третья. Рядом взорвался Слай, напоровшись на осколок катера, когда пытался подобрать Ричарда.

— Ребята, за мной! — безумным голосом вопит Карл.

Я прикипел к экрану, не в силах шевельнуться.

— А ну стой, Карл, назад! — врывается в эфир ледяной голос Алекса.

Норвежец все же совладал с собой. Два светлячка — Карл и его напарник — отстрелили торпеды и начали расходиться ножницами. Пытаюсь запустить двигатели в обычном режиме.

Тварь осталась одна. Мы бы ее подстрелили, да у Карла кончились торпеды, а у меня полностью сели двигатели.

В одиночку жечь лазерами неэффективно — рано или поздно у Карла иссякнут энергия и топливо, и тогда отростки настигнут его. Я решаю быть оригинальным.

Жуткий космос гостеприимно распахнулся, и я вывалился в ничто, освещенное холодными звездами. Прямо передо мной — постоянно колышущаяся, словно дышащая, плоть, которая занимает почти все пространство. Под ногами вертится спасенная планета, с голубоватой дымкой и зелеными полосками. Отсюда она как мячик для гольфа.

В ранце, что катапульта пристегнула к скафандру, есть две ракеты, их хватит на двести километров. Касаюсь пульта на левой кисти. В спину резко толкает, и меня неудержимо тащит вперед, прямо на трепещущие осклизлые с виду бока. Осторожно поворачиваю голову — за спиной остается феерический след из оранжевого химического льда.

В занявшей весь обзор туше замечаю туннель. Вернее, его находит радар и высвечивает на дисплее шлема сигнал «полость». Сбавляю скорость и направляюсь туда.

Топливо в ракетах еще не закончилось, но я их все равно отстрелил. Пробираюсь по кишке, в которую свободно войдет катер. Включаю нашлемный фонарик. Действую как пловец, отталкиваясь от стен руками и ногами.

Плоть туннеля пульсирует, чем дальше от входа, тем больше выведено красных прожилок. Жалко, на Земле этого не увидят — небось, для высоколобых биологов был бы ценный материал.

Обнаружилась гравитация, навскидку — почти «ноль три же». Тяжесть продолжает наваливаться. Дорастет до нормальной?

Коридор поворачивает, и шагов через пятьдесят показывается сильно контрастирующая с кровавым туннелем серая перегородка. Секунду колеблюсь, а потом снимаю ранец и завожу таймер. Вновь закидываю на плечи нешуточный груз. Подхожу ближе и понимаю, что преграда — на самом деле полупрозрачная пленка. Осторожно пробую поверхность перчаткой.

Мембрана продавливается, и я переступаю невысокий порог. Прорыв молниеносно затягивается. Стою в ярко освещенном помещении, потолок и стены скругленные, как внутри гигантского яйца. Стены чуть пульсируют и покрыты прожилками, зелеными и красными.

Нехотя перевожу взгляд на то, что посередине.

Два глаза.

Полуоткрытый рот.

Тонкая шея.

Руки и ноги — зеленоватые, покрыты гладкой кожей.

Живот — плоский и тоже отливает зеленым. Спутанные черные волосы доходят до колен.

Существо смотрит на меня, разведя руки в стороны. К нему сходятся все прожилки из стен и пола, но не касаются, а держатся в некотором отдалении.

По шее течет пот. Предписанный уставом бластер болтается на поясе, под скафандром. Да и зачем он?

После приступа ужаса приходит хладнокровная готовность ко всему. Минуты две стоим неподвижно, а затем существо начинает первым. Изображает нечто похожее на улыбку, и я понимаю, насколько пришелец напоминает человека. Женщину. Не старше двадцати пяти.

Инопланетянин словно в задумчивости взмахивает руками. Из-под моих ног вырываются жилы с истекающими темной слизью капиллярами и застывают напротив лица.

Падаю на спину — лишь бы не сдернули ранец и не почуяли, что за гостинец я принес. Человек дерется до конца. Напрягаюсь что есть сил, зубы сами сжимаются до скрипа.

Ожившие продолжения пола спеленали крепко.

— Не бойся, — в шлеме появился голос с равнодушными интонациям. — Ты кто?

— Человек, — не кривя душой, отвечаю я.

— Че-ло-век, — пробуя на вкус, проговаривает существо и тянет ко мне руку. — Мы тоже, че-ло-век.

Каменею, а затем свет меркнет. В голову хлещет поток до дрожи странных картин — неземных пейзажей и полотен космоса, щедро усыпанных звездами и разноцветными туманностями.

Обнаруживаю, что сижу на полу, дезактивировав шлем, и держу руку той, которая зовется посеянной. Ногти у нее зеленые и чуть изогнутые, но по-своему изящны.

— Когда кровожадные драги нас одолели, тем, кто уцелел, пришлось двинуться прочь на поиск братьев. Предки знали — люди посеяны по всей Галактике, и, кажется, даже за ее пределами.

Инопланетянка, сидя напротив, покатала во рту шоколадную конфету из НЗ скафандра и довольно зажмурилась.

— А там, ну, в соседних галактиках, тоже кто-то есть? Другой?

— Ну конечно, — почти с человеческим смехом отозвалась посеянная. — Много, бесчисленные множества.

— Множества, — горько молвил я. — А зачем выпиваете планеты досуха?

Настал черед удивиться посеянной. Ее рот карикатурно растянулся, отражая, вероятно, максимум удивления.

— Планеты? Эти забытые камни, что покрыты живительной влагой и насыщены невидимой энергией? Это ведь пища, оставленная нам богами!

— Нельзя уничтожать чужую колыбель, — проговариваю я и гляжу прямо в карие, по-настоящему человеческие глаза. Неужели я не смогу ее убить?

Зеленые веки изумленно мигают, пальцы нервно дрожат в моей ладони.

— Мы рождаемся в космосе, на просторах, — растерянно отвечает посеянная. — Наши оболочки, — инопланетянка обводит руками помещение, — находят нас при рождении и живут в согласии и мире, слушаясь наших мыслей. Но оболочкам нужно питаться. Неужели у вас по-другому?

— Наши дома — те шарики, которые вы убиваете за один присест! — резко говорю я.

У пришелицы затряслась нижняя губа. До чего же схожи наши реакции.

— Все понятно, — пробормотал я себе под нос. Откинулся на услужливо подставленные отростки. — Живете в симбиозе с не боящимися космического холода животными. Как наши раки-отшельники, вот только дом у вас, посеянных, живой, и регулярно требует пищи.

— А вы — это те безумные хищники… Которые убивали нас и ничего не брали. Мы думали, вам нужно просто убийство, — медленно произнесла посеянная, затем спросила, глядя округлившимися глазами: — Что же нам делать?

Передо мной встала пелена. Врага надо убивать. Так учили. Это я понял сам, сидя в кресле пилота. Если не убьешь — враг не проявит милосердия. Но ведь мы чем-то превосходим животных? Мы умеем идти на компромисс?

Посеянная смотрит завороженно. С языка хочет сорваться вопрос: «Ты дала уйти последнему?» Но я давлю это желание. Не играет роли. Надо меняться, рано или поздно. Как куколка становится бабочкой, так и человек раз и навсегда должен задвинуть звериную сущность.

Что делать? Я твердо уверен в одном: человек не сдается ни при каких обстоятельствах. Справимся. Наш долг. Я ответил:

— Уживаться! Мы еще можем исправить ошибки, ученые что-нибудь придумают, как питать ваши оболочки. И… Далеко эти драги? — я вспомнил название неведомого врага.

— Не знаю, — тихо произнесла женщина и покрепче сжала мою ладонь. — Их давно не было слышно, но… они есть. Идут за нами.

— Ох! — воскликнул я и хлопнул себя по лбу.

Рывком стянул на пол ранец. Ожегся взглядом о табло и, внутренне сжавшись, стал вводить отменяющий пароль.

Когда таймер застыл на цифре семнадцать, я позволил себе перевести дыхание.

Мы оказались такими разными и в то же время такими одинаковыми. Человек почему-то всегда сначала бьет, а затем думает. Воевать всегда легче. Порой лучше задержать ладонь, чем дать ей сорваться.

Я улыбнулся сестре по разуму, и она улыбнулась в ответ.

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ

За мной приехали через два дня после того, как я составил последний отчет. Неприметная черная легковушка остановилась под окнами и посигналила. Два коротких гудка, чтобы не потревожить покой сгущающегося вечера.

Я ждал ее, этой машины. Ждал; давно ли — трудно сказать. Столько раз подсознательно пытался приготовиться к ее прибытию… Безрезультатно. Когда машина, приехав, посигналила дважды я… почему-то подумал об ошибке. А потом, выглянув на улицу: неужели вот так просто? Приехала, посигналила и ждет, когда я оденусь — собираться не надо — и спущусь.

Оказывается, действительно просто. Я неловко поднял руку: не то приветствуя, не то давая знак — сейчас спущусь; мысли испуганно разбежались по углам. И в наступившей ватной сумеречной тиши я медленно собирался: старательно надевал пиджак и шнуровал ботинки. Прошел вдоль палисадника и закрыл за собой низкую калитку, по привычке заперев внутренний засов. Подошел к ожидавшей машине. Остановился. Наклонился. Отпер замок двери, потянул на себя. Все действительно просто, естественно и в то же время наполнено глубоким смыслом; о нем я догадался позже, не теперь, в таком состоянии.

Дверь открылась бесшумно, обнажая салон. Я сел. Закрыл ее. Замок едва слышно щелкнул. Этот негромкий щелчок в тишине безмыслия заставил меня содрогнуться. Водитель не обернулся: он видел меня в зеркале. Как и я его. Неприметный человек в сером костюме. Встретившись с ним взглядом, я тотчас опустил глаза.

Машина тронулась с места и через секунду вывернула с улицы, где я прожил последние тридцать лет. Хотелось сказать: «увозя меня навсегда», — но отчего-то я не мог даже мысленно произнести эту фразу.

Я сидел прямо, не откидываясь на спинку, сосредото-

чившись на проносящемся в окнах городе. Сидел, захваченный внутренним безмолвием, и, сложив руки на коленях, пустыми глазами разглядывал мчащиеся навстречу и пропадавшие позади здания. Мимо, всё мимо — покуда возле одного из них, машина не остановилась.

Мотор заглох. Мне следовало выходить.

Не глядя, я нащупал ручку — никак не мог оторвать взгляд от уходящей вдаль улицы с внезапно замершими зданиями. Замок щелкнул, и я снова вздрогнул. И завозился, не в силах выбраться из машины, тело стало непослушным, задевало за выступы, мешало. Водитель, не выдержав, обернулся. Но снова ничего не сказал.

Я вышел. Остановился перед подъездом знакомого здания. Подошел к парадным дверям, переступил порог — двери распахнулись автоматически. В их зеркальном отражении я видел, что машина все еще стоит за спиной. Будто чего-то ждет. Я сделал еще несколько шагов и попал в холл.

Меня ожидали. В центре небольшого зала, освещенного лишь блеклыми светильниками на стенах, стояли двое. В тех же серых костюмах, что и водитель. Мой шеф и, наверное, мой палач.

Шум отъехавшей машины заставил меня обернуться. Только так я сумел скрыть свое волнение — нет, уже не страх — при виде незнакомца, стоявшего рядом с шефом. И лишь затем подошел, механически пожимая протянутые руки немолодого, начавшего рано седеть шефа, с усталым, каким-то безжизненным лицом, и поджарого молодого человека с римским профилем. Молодой человек на полголовы возвышался надо мной и моим начальником. Его ладонь была сухая и горячая.

Церемония приветствия затягивалась, но мы по-прежнему стояли друг против друга, не двигаясь с места, встречаясь взглядами и тут же отводя их. Наконец шеф сглотнул комок, застрявший в горле, — движение кадыка далось ему с трудом — и произнес единственное, все объясняющее слово.

— Всё, — сказал шеф.

И я замер. Я ждал его, этого слова, единственного слова, и теперь, когда оно все же было изречено, во мне будто отключилось что-то. Я не мог ни двигаться, ни говорить.

— Всё, — повторил шеф, устало выдохнув. И, почувствовав мою беспомощность, взял меня за локоть. — Идемте, не стоит здесь задерживаться.

И он повел меня: сначала на лестницу, потом в коридор, бесконечный коридор, соединявший под землей два соседних здания и заканчивающийся дверью в кабинет шефа. Мужчина с горячими ладонями шел рядом со мной, чуть поотстав. Я никак не мог заставить себя посмотреть на него.

Коридор кончился. Мы вошли в кабинет. На столе шефа лежала единственная бумага, я тотчас узнал ее, эту форму, множество раз заполняемую прежде.

Мужчина сел на место шефа, мой начальник остался стоять у стеллажа с папками, за годы работы их накопилось великое множество. Не столько здесь, сколько в соседних кабинетах, переделанных в хранилища. И не только в этом, но и в других зданиях, в других городах, областях, государствах. Каждая бумага в папке означала человека. Каждая заполненная бумага означала закончившего свою жизнь человека, в чем он и расписывался собственноручно, если на то хватало сил, а кто-то, например я, ставил свой код, печать и убирал документ в папку. Каждая папка — двести пятьдесят ушедших жизней. Я оглянулся на стеллаж, чтобы счесть хранящиеся здесь ушедшие жизни, но, неспособный сосредоточиться, оказался бессилен.

Мысли вернулись к лежащей на столе форме. Она была заполнена, мне оставалось лишь расписаться. А скорее всего, этот мужчина с сухими ладонями, поставит свой код и печать как завершение моего жизненного процесса. Я неожиданно вспомнил, как сильно некоторые сопротивлялись предложению ознакомиться с верностью данных о себе и подтвердить прекращение жизни. Но большинство, особенно в последние годы, перечитывало и ставило подпись с деланным или необратимым спокойствием. Неизбежность процедуры не оставляла выбора.

Теперь уже и мне.

— Всё, — повторил я слова шефа, вернее, пробормотал чужим надтреснутым голосом. Или в этих стенах он просто звучит иначе? Я похлопал по крышке стола, но звука не было. Слишком слабо? На лбу выступила испарина. Мужчина, сидевший предо мной, не пошевелился, шеф также не тронулся с места. — Всё. Даже не верится, даже… — У меня свело горло, я захрипел. Мужчина, не поднимаясь, налил из графина воды. Зубы стучали о стакан, вода плескалась на костюм.

Через некоторое время немного полегчало.

— Вы правы, — тихо произнес шеф. — Даже не верится. Столько времени прошло. Вы оказались последним. — И тут же добавил: — Так получилось. Стечение обстоятельств. Возможно, знаковое.

Я поспешил кивнуть и повернуться к нему, как делал это всегда.

— Я имел в виду, — продолжал шеф, — что вы последний во всех списках. Не только на нашей территории, совсем. По всем пунктам. Более… — он выдохнул тяжко, словно сгружая с плеч непомерную ношу, именуемую жизнью, — никого не осталось. Дело завершено. Окончательно.

И сел на стул у вешалки, на который в прежние времена обыкновенно вешали зонтики.

В комнате воцарилось молчание. Мужчина подал мне портативный компьютер. Аппарат был легче зубной щетки, но рука дрогнула.

— Все данные, в том числе и о вас, внесены в Глобальную информационную сеть.

Я впервые услышал его голос. Он показался мне странным: смесь твердости и… даже не знаю, как сказать… тягостной грусти, наверное.

Я взял в руки компьютер. «Сегодня был закрыт последний подпункт, последнего пункта общего списка ликвидируемых национальностей, включавший в себя…» Я отмотал бегунок чуть назад по ленте новостей ликвидационного портала, ища список. Иронией судьбы моя национальность стояла там под номером пять. Только в отличие от времен тридцатилетней давности все строки вычеркнуты жирной красной чертой. Когда я приступал к работе, вычеркнутых национальностей было всего шестнадцать. Но за истекшие годы случилось много чего. И каждодневный труд двух немолодых уже людей, отдавших свои жизни ради этого списка и жизни еще тысяч и тысяч людей, — неминуемо подошел к концу.

Я просмотрел статистику. По каждой строчке — как баланс крупного предприятия: отчет и сумма. Актив неизменно сходился с пассивом. Актив — количество умерших своей смертью или получивших анкету. Пассив — те, у кого обнаружена искомая ДНК, включавшая в себя ген, ответственный за разрез глаз, цвет кожи, форму черепа, да мало ли что. Я не сильно смыслю в генетике, просто знаю, что подобное называется национальной идентичностью.

Кроме кода, в силе, особенно поначалу, были культурный и религиозный факторы. С объединением первого и исчезновением второго остался только фактор гена. Но он всегда был решающим, с той самой поры, когда медицина, разложив код ДНК на части, решила найти различия между людьми разных национальностей — если таковые способны будут в достаточной степени проявиться. Они проявились. Насколько я помню из истории, публикации поначалу вызвали возмущение. А затем… не скажу с уверенностью, какое из ныне исчезнувших государств первым решило «очистить ряды от неграждан» и составило список. Еще очень короткий. И стало, несмотря на давление соседей и мировых организаций, все утихавшее со временем, проводить политику в жизнь.

Впрочем, подобная политика проводилась еще раньше. Да во все времена истории. Ничего нового не было изобретено. Разве масштаб изменился.

Поначалу очистка от неграждан заключалась в депортации в сопредельные страны. Потом, когда депортировать стало некуда — соседи выставляли кордоны против беженцев, ловили и выдворяли назад, — началась ликвидация. Сперва стихийная, людская, затем массовая, государственная. Захватившая с течением лет и соседей, создавших свои списки.

С той поры стало обязательным для всякого живущего на земле, сдавать соскоб со щеки при получении документов в ЗАГСе, дорожной полиции или других подобных учреждениях. Сдавать на протяжении всей жизни — и тут уж никакое знакомство, никакая взятка не помогала исчезнуть. Акция устранения действовала до последнего устраняемого, сколько бы времени это ни заняло. Так было объявлено официально и усердно, сколько бы ни менялись правители, претворялось в жизнь. И если поначалу были споры и ссоры, бунты и попытки бегства, то впоследствии все утихомирилось.

Когда к носившейся в воздухе идее присоединились крупнейшие страны, заполоненные беженцами, бунты стали подавляться корпоративно, а бежать оказалось некуда. Через двадцать лет списки стран объединились — как и сами страны, отныне управляемые правительством, назвавшимся черной тиранией.

Историки утверждали, что все началось из-за опустошения запасов нефти. Богатейшие страны враз обеднели, пытаясь найти замену продукту, из которого делалось практически все. Бедные же соседи попросту не дали им этого сделать, заполонив их города и веси своими «негражданами», жаждущими незнаемых прежде прав и свобод — и денежных пособий, конечно. Они не просили, миллионные армии голодных требовали, устраивая погромы и теракты. Коренные жители отвечали тем же. И тоже требовали. Но невозможного — изгнания. Поиск виновника, как происходит всегда в таких случаях, и привел одного правителя к давно опробованной методе. К списку. И к объединяющей человечество идее, через которую только и можно, как казалось, увериться и выжить.

Отмеченные списком народы с течением десятилетий исчезали, растворялись в дыме бесчисленных крематориев, поначалу быстро, а затем все медленнее и медленнее. И тогда, чтобы выполоть народы списка до конца, появились мы, садовники мира, очищавшие его от тех, кто был привнесен в него, как это называется… в качестве козла отпущения всех грехов человеческих. И ликвидация самого последнего из них должна торжественно провозгласить наступление счастливого завтра. И оно, это завтра, не наступит, пока хоть один человек…

Так что теперь мир ждал только меня.

Самого последнего из самых последних.

Я вернул компьютер и чуть слышно спросил:

— Когда и как мне уходить? — Ни грусти, ни страха, ни сожаления. Тридцать лет такой работы притупляют любые чувства. Тем более в отношении себя.

— У вас есть право на последнее желание, — произнес мужчина, сидевший в кресле шефа. Я удивленно посмотрел на него. Он добавил: — Это последнее распоряжение нашего правительства. Оно касается только самого последнего. Вы, если захотите, можете просить даже отсрочки.

Я поднял глаза.

— И надолго?

— На десять дней, — ответил шеф, перебив мужчину. — Когда стало известно, что последним останетесь вы, я выпросил этот срок… Если вы захотите им воспользоваться.

Машинально я кивнул. Шеф открыл и закрыл глаза, подтверждая.

— А мне, простите, нам… все это время придется ждать впустую? — Это не вопрос. Это крик о помощи. Шеф молча посмотрел на человека в своем кресле. Лицо мужчины не изменило выражения, вот только слова слетали другие: — Простите, но я не готов получить такую отсрочку. Тем более правительство сейчас готовится к отчету о проделанной работе. Яд подготовлен, к завтрашнему вечеру все будут мертвы. Здания очищены, архивы перевезены, тела всех работников развеяны по ветру. А вы… вы предлагаете мне ждать еще девять дней? — И закончил изломанным голосом: — Когда все остальные…

Шеф просто смотрел ему в глаза. Долго смотрел. Наконец мужчина не выдержал и опустил взор.

— Может, позволите мне уйти? — тихо попросил он. — Работа закончена.

Шеф быстро посмотрел на него. Мужчина, даже не глядя на него, содрогнулся, точно в агонии.

— Мы с вами не должны войти в светлое завтра, существованием своим мы недостойны пребывания там. Мы работали не для себя, но ради тех, кто останется. Мы не должны осквернять землю своим присутствием, даже на лишние несколько дней. (А он из убежденных, подумалось мне.) Когда новое правительство присягнет на верность, я… Простите, я не смогу нарушить приказ.

Он оборвал себя и медленно встал. Все так же, не поднимая головы. Шеф разлепил губы, но ничего не сказал. Слова пришли с запозданием.

— Вы можете вывезти и упорядочить архивы, — медленно произнес он, глядя в окно. — Когда закончите, будете свободны.

Мужчина кивнул и, стараясь не выказать нахлынувших чувств, вышел, почти выбежал из кабинета.

— Простите моего помощника, он…

— Все в порядке. Я понимаю.

— Так на сколько дней вы хотите взять отсрочку?

Долгая пауза. Я подбирал слова.

— Даже не знаю. Понимаете, дурные мысли… Мне не полагается, но все же. Я бы хотел как-то помочь новому правительству. Оно ведь впервые за долгий срок будет проводить реформы, внедрять накопленные специально для него инновации, открывать заново многое, чего не было при нашей черной тирании. После двухсотлетнего перерыва мы позабудем о страхе и бедности, станем лучше, мудрее и счастливее, оставив тьму безысходности во вчерашнем дне истории.

Он кивал задумчиво. И оборвал резко:

— Не мы — они.

— Да, вы правы. Они. Но ведь я и хочу этого, чтобы грядущее завтра не затмилось новой черной тучей, подобной нам, чтобы они позабыли…

— Они позабудут.

— Я бы хотел проехать по континенту. Недолго. Насколько позволит отведенное время. Просто посмотреть, как изменился мир за прошедшие тридцать лет. Ведь я почти не видел его все это время.

Молчание.

— Да, вы правы, — шеф подошел ко мне. — Я буду сопровождать вас. И вы увидите краешек светлого завтра. Ведь вы этого на самом деле хотите?

Я ничего не ответил. Мы вышли из кабинета. Новое правительство принимало присягу через восемь дней после смерти старого, — таким образом, я мог бы застать один день его деятельности. Но по выходе из здания мне подумалось о другом.

И когда мы вернулись из путешествия, снова в этот же кабинет, через неделю после ухода, я поделился с шефом своими мыслями, что так волновали меня все это время.

— У меня осталось два дня…

— Три, — поправил шеф, но я покачал головой.

— Я хочу написать новому правительству свои соображения не как секретный сотрудник черной тирании, но как социолог. Если помните, именно эту должность я официально занимал в штате.

— И что вы хотите написать? — спросил шеф.

— Немногое. Прежде всего еще раз подтвержу официальное извещение о ликвидации всех из списка национальностей и ликвидацию всех, кто ликвидировал. Сотня лет стараний и поисков — это ли не повод, чтобы одним действием прекратить продолжающийся, уже в подсознании, поиск новых старых врагов среди избранного населения. Поиск происходит, вы это видели, и страх не ушел. А ведь именно с окончанием поисков мы и связывали все лучшее, ради чего уничтожали столько людей, не жалея ни их, ни себя. В свое время мы должны были остановить бессмысленное братоубийство, все межнациональные, межконфессиональные, вообще всякие войны. Мы избрали такой путь для единого человечества, страшный, кровавый, тягостный путь.

— Так вы не верите в него? — тихо спросил шеф.

— Я выполнял приказ тридцать лет. Я погубил тысячи жизней. Я предал свой народ и искал его представителей по всей земле. Я хотел бы объяснить причины, по которым стал тем, кем стал. И страхом перед собой, последним представителем издревле ненавидимого народа, и смертью своей, изгнал бы всеобщий страх, до сих пор довлеющий над миром.

— Вы расскажете о себе… или о своем народе?

— Я расскажу о себе как неотъемлемой части своего народа. Неизбежной части. Расскажу так, что мне не смогут не поверить.

— Ваш рассказ о неотъемлемости со временем вскроется — и тогда не покажется правдивым.

— Тогда он будет уже историей. Как и мой народ. Уйдет в прошлое, станет предметом изучения в школе на уроках истории и литературы, страницами учебников и хрестоматий. Поводом для раздумий, дискуссий, укоров и, быть может, сожалений. Но в любом случае он будет историей. И случившегося не поправить. Архивы собраны, прах развеян. Народов больше нет. Останется только их прошлое. А это вносит некоторое успокоение в мятущиеся души. Сожалеть об ушедшем проще, нежели сопереживать. Тогда можно спорить, изучая культуру и нравы, религию и искусство. Можно отмахиваться, можно восторгаться. И ни на что не будет ответа.

Шеф долго молчал, прежде чем кивнуть. Я продолжил:

— Люди устали от постоянного страха и оцепенения перед уничтожаемыми. Они кинулись в объятья друг другу, спасаясь от гнетущего кошмара. Они стремительно ассимилируются, так надеясь избегнуть заведомо миновавшей их участи — ведь они все еще верят в нее. Они стали едины в своих еженощных тревогах. Быть может, так и лучше, так правильнее, ибо, когда все едины, трудно представить себе новую гражданскую войну, новый геноцид. Один народ, одна культура, одна вера — в светлое завтра. Боги ушли вместе с нами, их создателями. Новое общество — оно верит в вечные ценности, в нечто возвышенное, в то, что было всегда и всегда останется. И их вера будет тем сильней, если они увидят меня, услышат мой голос и поймут мои слова.

Шеф покачал головой. И показал на стол, где по-прежнему лежала моя форма. Только на ней появились подпись, печать и код. Незнакомая печать и код. Наверное, того мужчины. Осталось только поставить подпись. Я продолжил:

— Последний представитель списка недостойных народов обращается к избранным и рассказывает о себе и о деяниях своих. И уходит. А затем происходит обретение нового правительства и празднование нового года, так удачно подошедшего к сроку. Год избавления от страха, год обретенных надежд и свершений. Первый год новой жизни.

— Хорошо, — наконец произнес шеф, все еще пребывая в раздумьях. — Напишите текст, я отправлю его советнику, а затем, если тот согласится, сделаем запись. Ваш дом уничтожен, сами понимаете, так что я могу обеспечить вас разве что диваном в соседнем кабинете.

Я благодарно кивнул. Шеф оставил меня. Я же принялся за работу, не дожидаясь официального согласия. Впрочем, оно не замедлило с появлением. Прошло всего несколько часов, и шеф сообщил о положительном решении. И, словно больной им, сел с бескровным лицом на стул, напротив своего стола. Теперь в его кресле сидел я.

— Тяжело даются эти дни, — после долгой паузы тихо сказал он. Затем поднялся и вышел. А я какое-то время сидел, глядя на опустевший стул. И лишь спустя несколько минут снова принялся писать.

По прошествии суток я отдал тщательно выверенный текст шефу. Он пробежал глазами странички, хмыкнул не то одобрительно, не то недовольно, но сказал, что на записи будет присутствовать сам ответственный секретарь по связям будущего правительства с общественностью. Из чего я сделал вывод, что мое решение одобрили на самом верху и, следовательно, препон не будет. Передавая слова секретаря, шеф внимательно следил за моей реакцией, а потом напомнил об упущенных десяти днях.

— Я и не хотел их, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Мой мир мертв, а другого мне не дано. В самом деле, ни к чему видеть малую толику.

— Боитесь? — тут же спросил шеф. — Боитесь, что светлое завтра, которому вы посвятили жизнь, ради которого погрязли в крови, окажется несбыточной мечтой романтиков секиры и плахи?

Я помолчал. Шеф хотя бы обязан был не увидеть светлого завтра. У меня в этом отношении был крохотный выбор, так что мое решение уйти раньше, кажется, устроило нас обоих.

— Как человек лишний, я не могу не сомневаться в своем выборе, — наконец произнес я. — Но как человек чувствующий, я не могу не верить в идеалы, ради которых служу уже тридцать лет.

— Об этом я и хотел вас спросить.

Снова долгая пауза. Мы смотрели друг на друга, но уже не пытались глядеть в глаза. Я разглядывал строгий костюм шефа, по нему всех работников ликвидационных отделов называли «серыми мундирами». Теперь этим названием пугают непослушных детей.

— Вы тоже верите в чистоту нашей идеи. Я знаю, я видел все годы, что служил с вами. Почему же сейчас вы спрашиваете?

— Перед мертвыми не так тяжко отвечать, как перед живыми. Особенно за ошибку, в которой участвовал, но которой не понимал. Да я верю в светлое завтра, но иногда… — Он отвернулся. — Простите. Это говорит старость.

И вышел, тихо притворив за собой дверь.

Наутро последнего дня мне сообщили, что на записи я буду присутствовать один. Теперь совсем один от всего ушедшего в небытие мира. Со мной находились лишь ответственный секретарь и техник.

Меня усадили в кресло в эфирной. Техник дал последние объяснения и отрегулировал телесуфлер. У меня осталось всего две минуты, за которые я постарался взять себя в руки, прежде чем на камере зажегся красный огонек.

— Добрый вечер! — произнес я. Трансляция намечена на вечер, а значит, лучшим обращением будет именно такое. Ответственный секретарь настоял на включении его в текст. — Я обращаюсь к вам, избранным, от имени всех ушедших. Так получилось, что именно я остался последним из всего старого мира. Он ушел в прошлое навсегда, и единственный его обломок хочет на прощание произнести несколько слов о прежнем мире и о себе.

И я стал рассказывать. Как обещал: о себе, своем народе, о том, почему я, прежде считавшийся по вере отцов

своих избранным, отрекся от нее. Более того, отрекся от родителей своих, друзей и знакомых своих. И предал их, став секретным сотрудником «черной тирании», оказался в отделе ликвидации и по всей земле разыскивал людей своей крови, дабы обречь их на смерть и забвение. Я рассказал о сути своей работы и продемонстрировал ее результаты: рядом со мной лежала папка, печать и последняя форма. Моя. Папка была пуста, все остальные давно отправлены в архив, поэтому я лишь показал заполняемый документ и объяснил вместимость папки. И сообщил также, что моя работа вылилась в заполненные папки под номерами с сороковой по шестьдесят восьмую в тысяча сто двадцатом объединенном отделе ликвидации. Ликвидационным центром Земля была поделена на сектора, я приезжал в один из них, знакомился, обживался, а потом заполнял формы и подносил на подпись новым друзьям и коллегам, их знакомым и родственникам, если те находились в отдалении. Обычно не отказывались подписывать, но некоторые сопротивлялись, и нам приходилось вызывать силы правопорядка, и принимать меры, и разыскивать обреченных. В мире, где каждый житель идентифицирован и занесен во множество реестров, не осталось места для побега. Я добирался до скрывавшихся и первым делом объяснял бессмысленность бегства. Иногда они сдавались добровольно. Иногда мне приходилось их хоронить и заполнять анкеты по образцам крови, взятым на месте.

С течением десятков лет моего народа становилось все меньше, я стал ездить по трущобам мегаполисов, единственным местам, где можно еще долго скрываться от ока ликвидационных отделов. Там я находил последних. До тех пор, пока я не остался один. Из всего старого мира я не остался один.

— Мне было разрешено присутствовать на первом дне существования нового правительства, — добавил я. — Но я не посчитал это немыслимым. Моя жизнь, теперь вы ее знаете и можете меня понять, она стоит предо мной, не давая помыслить о миге пребывания в дивном новом мире. И потому я сейчас прощаюсь с вами, самый последний из всех недостойных народов, самый последний из очистителей мира, сотрудников черной тирании. Я ухожу, надеясь, что со мной уйдет все зло, что мы привнесли в этот мир, и останется лишь то, ради чего мы старались все эти десятилетия. Я верю в ваше будущее и потому спешу удалиться. От имени всех, запятнавших себя, и всех, ими уничтоженных, я прощаюсь с вами, желая вам счастья и радостей с первого дня наступающего нового года. Я пью за ваше здоровье этот бокал со своей смертью, желая, чтобы никто, подобный нам, никогда бы не пришел в ваш дом и не разлучил вас. И чтобы с моим уходом вы могли жить в любви и согласии. Всегда. Прощайте.

Я расписался в собственной форме, немного неловко, ведь прежде мне этого делать не приходилось. А затем поднес бокал к губам. В этот момент техник кивнул секретарю, стоявшему рядом с ним. И когда я залпом осушил его и, скрученный огненными кольцами, медленно оседал под стол, увидел, как секретарь кивнул в ответ. Значит, запись прошла хорошо и теперь пойдет в эфир, обязательно пойдет, ведь я искренне верил в свои слова, в каждое из произнесенных перед телекамерой. Ведь иначе зачем…