Искатель, 2007 №11

Конец. Несмотря на очевидность фактов, эта мысль просто не укладывалась в голове. Но с каждой минутой сознание все полнее пропитывалось жестокой очевидностью этого вывода. До последнего дня ничто не предвещало катастрофы, но свежие финансовые сводки, с отвращением и страхом брошенные Стивеном Фэллером обратно в изящную папку для деловых документов, не оставляли ни малейшего сомнения. Впрочем, от этих цифр, распечатанных на белоснежных бумажных листах, невозможно избавиться таким непроизвольным паническим жестом, они жгли ему глаза и сквозь обложку папки.

Какой неожиданный удар! Всего несколько минут назад Стивен в прекрасном расположении духа вошел в свой шикарный офис на вознесшемся высоко над землей этаже стеклянного муравейника, и зеленоглазая блондинка и по совместительству его референт Молли, возникнув в кабинете, подала ему эту проклятую папку, не подозревая, какая ядовитая змея там притаилась. Улыбка длинноногого чуда природы подняла его настроение еще выше, и он уже предвкушал провести еще один плодотворный и приятный рабочий день.

Но едва мистер Фэллер углубился в бумаги, как все красавицы мира мигом вылетели у него из головы.

В мыслях он никогда не допускал такого оскорбительного для своего самолюбия конфуза. С отличием отучившись в колледже и затем блестяще окончив академию, он считал, что познал все секреты экономики, начиная от мерчендайзинга и кончая маркетингом и менеджментом. Оборотистый папаша Стива вполне был доволен успехами своего подающего большие надежды отпрыска и, безвременно уйдя в лучший мир, оставил ему в наследство хорошо поставленное дело, в котором начинающий бизнесмен быстро освоился и даже стал на зависть другим заметно наращивать и расширять сферы деятельности фирмы, увеличивая и без того внушительные прибыли. И вот спустя много лет успешной работы, превратившись в солидного дельца, сам вдруг очутился в положении тех многих несчастных, которых когда-то разорил, довел до банкротства, затаскал по судам. Какой же он болван! Не разглядеть, что ему роет яму неизвестно откуда взявшийся выскочка-молокосос! И расплата наступила немедленно — в один день солидный делец стал нищим.

Он сделал несколько звонков, чтобы удостовериться в случившемся. Нет, ошибки не было. Его акции стали теперь дешевле бумаги, на которой они напечатаны, зато у выскочки-молокососа они взлетели как ракета.

Задыхаясь, он встал и, покачиваясь как пьяный, подошел к широкому, во всю стену, окну и распахнул одну из створок. Навстречу брызнуло солнце, пахнул горячий летний воздух, такой приятный после кондиционированной прохлады кабинета. Приглушенный высотой уличный шум почти не долетал сюда. Вокруг теснились громады небоскребов, вырастая разнокалиберными угластыми башнями над еле заметной дымкой смога. Фэллер уловил этот почти неощутимый вверху бензиново-асфальтовый и еще какой-то запах и жадно вдохнул, как лекарство, которое вдруг вылечило бы от навалившегося кошмара. Но вопреки этому низкий подоконник стал манить и притягивать к себе неведомой магнетической силой.

Однако, заглянув через подоконник вниз, Фэллер ощутил дурноту и отшатнулся. Он боялся высоты. Нет, это не для него.

Звук осторожно отворяемой двери и прозвучавший вслед за этим голос секретаря заставил его вздрогнуть.

— Разрешите спросить, босс, какие будут распоряжения?

Он суетливо захлопнул раму, как застигнутый на месте преступления. Ну конечно же, к этому времени он обычно отдавал уже кучу указаний, но сегодня… Пытаясь изобразить что-то наподобие улыбки, он выдавил из себя:

— Пока ничего. Все в порядке, Молли, идите работайте. Посетителей не принимайте, ни с кем не соединяйте.

Глаза у девушки округлились, когда она увидела его физиономию, и она поспешно, но бесшумно закрыла за собой дверь.

Бедняжка! Она и не догадывается, что уже завтра ей придется искать другое место.

Он выдвинул ящик стола и нащупал в дальнем углу холодный массивный предмет. Вытащил и задумчиво осмотрел красивый в своем совершенстве и удобный в пользовании механизм, поблескивающий полированными гранями и таинственно намекающий на что-то могильной чернотой бездонного колодца дула…

У Фэллера уже не было никаких мыслей и чувств, когда он приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок.

Он ожидал мгновенного прыжка в небытие, однако, к его удивлению, мир никуда не исчез. Сначала рука, державшая пистолет, ощутила толчок, давление газов от взорвавшегося в патроне пороха, но пока оставалась на месте, не успев набрать скорость под действием отдачи. Затем к виску прижался тупой конец пули и стал медленно вдавливаться в плоть, грозя проломить кость. И все это в неестественной тишине — звук выстрела еще не достиг ушей.

Какой идиот заявлял, что это легкая смерть? Пуля медленно раскалывает череп, а ты сиди, как парализованный, и жди, пока она прошьет весь мозг. Сколько же будет продолжаться эта мука? Видимо, не случайно бывшие на грани гибели и лишь чудом избежавшие смерти рассказывают, что в критическую минуту они успевали заново пережить всю свою жизнь. А что, если биоритмы организма в смертный час колоссально ускоряются и то, что внешнему наблюдателю показалось бы мгновением, самоубийце представляется чуть ли не вечностью? Многие отказались бы от этой затеи, если бы задумались над этим хорошенько. Вот уже появилась ужасная боль, и пуля все глубже вгрызается в голову. Господи, прости меня и помилуй, помоги этой пуле быстрее сделать свое дело!

По мере того как пуля сильнее и сильнее давила на череп, воздух в помещении, казалось, все более сгущался, так же как и сжимаемые костями мозги. Или это само время становилось гуще, плотнее, почти застывало? Несчастный уже не мог понять, теряет ли он сознание или сходит с ума, когда перед его затуманенным взором прямо посреди кабинета из сгустков воздуха, дрожавших так, как дрожит линия горизонта над раскаленным шоссе в знойный день, стал формироваться какой-то смутный образ. В противоположность этому, по мере материализации образа, чем четче он становился, тем расплывчатее казались находящиеся в помещении предметы, и вместе со стенами и потолком они постепенно погружались в необычные сумерки и отступали в стороны, в темноту.

В тот момент, когда образ вдруг стал для глаз человека совершенно реальным, время окончательно остановилось и стало твердым как гранит.

Посреди кабинета возник как будто ниоткуда странный объект, подобного которому Фэллер никогда не встречал. Объект был похож на эллипсоид и имел слишком значительные для кабинета размеры, едва помещаясь между зыбким теперь полом и едва видневшимся вверху таким же зыбким потолком. Заполнив собой почти все свободное пространство помещения, он слегка фосфоресцировал своей поверхностью, по которой бесшумно пробегала мелкая, со вспыхивающими мельчайшими искорками рябь, а за нею, внутри эллипсоида, угадывались какие-то тени.

Фэллер решил, что уже прибыл в преисподнюю и сейчас черти выскочат и сунут его в эту раскаленную до голубизны адскую топку. И впрямь, два силуэта, похожих на человеческие, просочившись сквозь поверхность таинственного объекта наружу, направились к своей жертве, двигаясь плавно, как в замедленном фильме. И вот они берут его за руки, поднимают с кресла и тянут за собой. Их нельзя как следует разглядеть застывшими в орбитах глазами на фоне бьющего навстречу голубого сияния, но он угадывает, он уверен, что это что-то ужасное! Это уродливые монстры, настоящие исчадия ада! Он чувствует, что не может оказать им ни малейшего сопротивления. О проклятье, проклятье! И что бы ему не спать в ночлежке и не питаться подаянием, зачем только он взял в руки оружие!

Тут силы оставили его, и он наконец потерял сознание. Возможно, это помогло ему избежать непоправимого психического потрясения.

Три силуэта исчезли внутри эллипсоида, который стал медленно растворяться в воздухе и исчез, как мираж…

Звук выстрела, донесшийся из-за двери, заставил секретаря вбежать в кабинет. Босса там не было, только на полу валялся еще дымящийся пистолет. Она немедленно вызвала полицию, но самые опытные следователи были поставлены в тупик обстоятельствами происшествия. Целехонькая пуля, на кончике которой обнаружились следы крови мистера Фэллера, и еще две-три капли его же крови на мягкой обивке кресла — вот все, что осталось от злосчастного магната. Все сходились на том, что несчастье связано с финансовым крахом, постигшим компанию. Однако опытные баллистики только пожимали плечами, когда их спрашивали о траектории полета пули, и ни один криминалист не мог объяснить бесследное исчезновение хозяина кабинета и сказать, жив тот или мертв. О мистере Фэллере никогда больше ничего не слышали, дело так и осталось нераскрытым…

Беды начались вскоре после создания Машины Времени, и это оказалось полной неожиданностью. Последствия грандиозного успеха науки, завершившего длительный период теоретических разработок и экспериментальных исследований, застали врасплох и повергли в растерянность всех причастных к нему людей, а непричастные готовы были проклинать окаянных ученых, которые довели-таки человечество «до ручки». Но выхода из тупика не было видно никакого.

Самые проницательные начинали догадываться, что ученые тут ни при чем, а создание Машины было таким же неотвратимым явлением, как смена дня и ночи. Это событие, как и многое другое, по их мнению, было извечно запечатлено огненными буквами на священных скрижалях Бытия, и противиться этому было бессмысленно. В свете открывшихся новых фактов известные старинные религии казались жалким детским лепетом, а ситуация, в которой очутилась цивилизация, была грозным знаком неведомой опасности, призывающим к мудрости и осторожности.

Первый работоспособный образец Машины выглядел весьма внушительно благодаря своему пульту управления, при взгляде на который начинало рябить в глазах от множества индикаторов, мониторов, кнопок и рычажков. Как полагали еще со времен Герберта Уэллса, движением Машины можно было управлять по своему разумению, и для этого ее постарались снабдить всеми необходимыми устройствами и приборами контроля. Однако первый же экипаж, чудом вернувшийся обратно, рассказал удивительнейшие вещи, заставившие коренным образом пересмотреть многие научные представления. Последующие экспедиции только подтвердили неутешительные выводы, и хотя люди достигли небывалых вершин познания, оказалось, что за ними следует крутой обрыв, каждое неосторожное действие вблизи которого грозит падением в бездонную пропасть.

Вся история человеческого рода, несмотря на бедствия, муки и скорбь, извечно ее наполнявшие, представлялась теперь легкомысленным и безмятежным младенчеством по сравнению с той глыбой проблем, которая неожиданно выросла среди благополучия и покоя, достигнутых в результате длительного развития. Как будто кто-то неведомый, посылая эти испытания, проверял, на что же способно повзрослевшее общество людей. Так проверяют лабораторных мышек, бросая их в лабиринт и наблюдая, найдутся ли среди них достаточно сообразительные, чтобы выбраться наружу.

В молодости Грег Павловски принимал участие в первых испытаниях. Кажется, это было совсем недавно, а прошла целая жизнь. Перед его внутренним взором мелькали картины минувшего, без остатка отданного суровой схватке с неведомым. Он помнил, как обескуражила всех работавших над Машиной ее полная неуправляемость. Запуская ее, нельзя было быть уверенным, что она тут же отправится в путь. Она могла долго стоять «под парами», подрагивать и помигивать лампочками, испытывая терпение экипажа и провожающего персонала, и никакие манипуляции на пульте управления не могли сдвинуть ее с места. Внезапно она таяла, превращаясь в легкое, быстро рассеивающееся облачко, как представлялось внешнему наблюдателю, а экипаж глазом не успевал моргнуть, как попадал куда-то в прошлое время. Казалось, эти моменты в прошлом выбирает сама Машина. Позднее догадались, что она просто движется вне стрелы времени по определенной траектории, доступной из данной точки настоящего, и никакой силой эту траекторию изменить нельзя.

Так были открыты Дуги времени, и люди поняли, что наступила новая, совершенно особая эпоха. Но лучше бы все оставалось по-прежнему. Пришедшие времена запомнились Грегу чередой тяжелых неприятностей. Резко ухудшился климат, тайфун шел за тайфуном, их сменяли то испепеляющая жара, то леденящий холод, ливни зло хлестали оскудевшую почву, метели, проносящиеся с ревом реактивного самолета, неделями не давали выйти на улицу. Природа, казалось, ополчилась на людей, мстя им за грехи. Просыпались давно молчавшие вулканы и засыпали сотрясаемые землетрясениями огромные территории пеплом и засоряли им атмосферу так, что редкое солнце, выглядывая из-за клубящихся туч, светило тускло и холодно. Даже сам космос вышел на тропу войны, и метеоритные потоки, осколки астероидов и комет то и дело угрожали землянам, а участившиеся вспышки на Солнце вызывали повышение радиации на поверхности планеты.

Несмотря на всю опасность подобных катаклизмов, всего удивительнее было возникновение общественных волнений. Само понятие о них было давно забыто, а их участники сами толком не могли сказать, чего они хотят. Армии, как и государства с их границами, прекратили свое существование задолго до рождения Грега, полицейских он тоже никогда не видел, и теперь общими усилиями приходилось спешно создавать импровизированные отряды дружинников, чтобы как-то поддерживать порядок.

Грег первым высказал предположение о связи неблагоприятных изменений со вступлением в Эру временых дуг, о закономерном характере этого процесса развития мироздания, хотя доказательств этому не было в то время никаких. Просто постоянные попадания Машин в одни и те же моменты прошлого были очень подозрительны. Это выглядело как движения и повизгивания собаки, умоляющим взглядом зовущей человека к месту какого-то происшествия…

От воспоминаний Грега Павловски отвлекло появление в зале готового к отправлению экипажа. Как уже вошло в традицию, старейшина провожал исследователей, это считалось хорошей приметой. А сам он невольно завидовал этим крепким парням, которые устремлялись по дороге, которую когда-то проложил он. Увы, врачи единодушно восставали против продолжения его участия в экспедициях, и с этим ничего нельзя было поделать.

Выслушав его пожелания счастливого пути, двое поднялись на невысокое возвышение в центре зала и заняли места за находящимся там пультом. Теперь это был далеко не такой пульт, как в первых Машинах, но молодежь знала об этом только понаслышке.

Уже в первых испытаниях Машина отказывалась идти из настоящего вперед во времени, она могла двигаться только в прошлое, и из прошлого двигаться вперед, но лишь до настоящего. Она словно упиралась в какую-то непреодолимую стену. Стало понятно, что в будущее пути нет, потому что будущее просто еще не наступило.

Природа неожиданно оказалась устроенной хитрее, чем думалось. Некоторые события древности оставались чисто виртуальными до тех пор, пока их не замыкала Дуга обратной связи, по которой самое последнее поколение жителей планеты должно было посылать свое материализующее воздействие. Это был какой-то фатализм навыворот: люди могли выбирать свои действия в настоящем, развиваясь тем или иным курсом, но были обречены на совершение заданных действий в прошлом, чтобы спасти настоящее.

Осознание такого положения вещей показало тщетность надежд на помощь потомков из будущего в противостоянии с силами природы. Люди были первопроходцами в этой жизни и надеяться могли исключительно на собственные силы.

Зато благодаря этому пульт управления Машиной лишился доброй половины своих приборов. А после открытия Дуг времени почти все остальные тоже оказались бесполезными. Теперь пульт был до смешного простым: на нем располагались всего две кнопки: «пуск» и «возврат».

Вот командир нажал кнопку пуска, и все сооружение стала окутывать яркая пленка голубого тумана, все более и более плотного. Это создавался защитный силовой экран в форме эллипсоида. Постепенно противоположная стена зала за возвышением и фигуры экипажа внутри силовой оболочки перестали проступать сквозь затвердевший, на взгляд, как бетон, туман. Раздался мелодичный удар гонга, и в тот же миг словно кинофильм стали прокручивать обратно: туман начал редеть, рассеиваться и постепенно исчез совсем, а с кресел из-за пульта уже вставали подопечные Грега Павловски. За краткий миг гонга они могли провести в прошлом часы или недели, и в этот раз тоже истратили собственного времени столько, сколько потребовала операция. А возвращались в тот же момент времени, из которого стартовали. Павловски уже увидел, что они вернулись не с пустыми руками, и нетерпеливо поднялся к ним навстречу.

— Тело доставлено, профессор, — доложил командир. — Это Стивен Фэллер.

— Молодцы, ребята! — сдержанно похвалил Павловски. Он мельком оглядел что-то неподвижно лежащее на платформе за спинками кресел. — Как вы там, не наследили?

— Ну что вы, профессор, не в первый же раз!

Внезапно что-то заставило Грега пристальнее всмотреться в лежащий мешком предмет. Он подошел поближе, нагнулся, и брови его изогнулись в изумлении. Он даже присвистнул:

— Так-так, говорите, не наследили… Это, конечно, хорошо… Только вот это что за сюрприз? — подняв голову, вопросил он своих молодых коллег.

Те перестали сдирать с себя гибкую и прозрачную пленку одноразовых скафандров, предназначенных для выходов в замороженное время, вид которой привел Фэллера в такое замешательство. Переглянувшись недоуменно между собой, начинающие путешественники во времени вытянули шеи, словно неоперившиеся птенцы, пытаясь понять, что же могло вызвать неудовольствие руководителя проекта.

В других обстоятельствах он не упустил бы случая по-профессорски насладиться конфузом севшей в лужу молодежи, однако сейчас медлить было аморально. Не дожидаясь, пока они поймут, в чем дело, Павловски приказал:

— Скорее зовите реаниматоров, он, кажется, жив.

К счастью, ранение оказалось несерьезным, точнее, раны почти совсем не было, и Фэллер быстро оправлялся после перенесенного потрясения, хотя забинтованная голова все еще болела с правой стороны после знакомства с пулей. Часто посещая его в клинике, Павловски вкратце как мог объяснил ему ситуацию. Разумом потерпевший вроде бы и понял, что с ним произошло, однако выражение его лица в минуты задумчивости не оставляло сомнений в том, что полностью свыкнуться с мыслью о таком невообразимом кульбите судьбы он был еще не в состоянии.

Ему не хотелось верить, что он заброшен на два столетия вперед, что это не сговор, не обман, но приметы нового были слишком очевидны. Еще можно было бы чем-то объяснить необычные детали интерьера палаты, среди которых имелись, к примеру, очень плавные закругления вместо привычных прямых углов или совершенно замечательная кровать, очень удобная и мягкая, но вида необыкновенного, равно как и стол со стульями. Допустим, это дизайнерские штучки, но как быть с тем, что еда появляется в специальном отсеке прямо на глазах, как будто из ничего. Последний представлял собой небольшую, достаточную как раз для размещения подноса со столовыми приборами нишу в стене, имеющую такие же сглаженные, как и у комнаты, углы. Изнутри она была отделана гладким материалом, напоминающим пластик. Фэллер ощупал ее внутренность и не нашел ни единого стыка или зазора, так что это был не лифт, как он сначала надеялся.

В оконных проемах не было стекол, но если пытаться высунуть голову наружу, то упираешься во что-то невидимое, совершенно прозрачное и упругое, не дающее к тому же малейших бликов. Сбоку была кнопка с прозрачной поверхностью, при нажатии на которую изменялся символ, видневшийся внутри нее. Всего Фэллер насчитал три символа, но высунуться в окно смог только при одном. Потом ему объяснили, что затягивающее окно силовое поле в одном случае сплошное, а в другом имеет сетчатую структуру, чтобы преграждать путь комарам и мухам, но пропускать воздух.

Как-то во время совместной прогулки с Павловски по уютным аллеям в парке клиники Фэллер поинтересовался, почему именно ему выпало такое испытание. Профессор слегка пожал плечами:

— Молодой человек, радуйтесь, что вы живы. Мы сами многого не можем объяснить. Но Дуга времени упорно приводила наблюдателей к вам, и в результате проведенного мониторинга стало ясно, что никакие тривиальные силы не помешают вашему телу остаться в кабинете. А это полностью противоречит сохранившимся архивным сведениям о вашем таинственном исчезновении. На основе нашего опыта допустить такое мы не могли.

— Но какая разница, осталось бы мое тело или нет, что бы это могло изменить? — возразил Фэллер.

— О, кто знает… А вдруг суицид оказался бы неудачным? Может быть, вы плохо приложили пистолет к голове. Вы могли бы выжить, оправиться и в конце концов поквитаться с вашим обидчиком, вновь стать гегемоном в своей сфере. Может быть, вся тогдашняя экономика завертелась бы вокруг вас. Но это противоречило бы тому, что уже случилось, — ведь вы бесследно исчезли…

Фэллер морщил лоб под повязкой, стараясь переварить услышанное.

— Значит, вы украли у меня будущее? — сделал он вывод.

— Вы как будто забываете, что стреляли себе в голову, — возразил Павловски. — А такие поступки редко хорошо кончаются. Напротив, мы подарили вам будущее, причем в прямом смысле слова. Правда, это вовсе не планировалось, мы намеревались всего лишь забрать ваш труп. Так что благодарите Бога…

— Но, профессор, если бы я действительно погиб и труп остался бы в кабинете, чем бы вас это не устроило?

Павловски на мгновение задумался, потом даже рассмеялся:

— Видите ли, Стив, разница между необъяснимым исчезновением и наличием мертвеца все-таки имеется. Первое всегда оставляет какую-то надежду. А второе могло, скажем, вызвать в ком-то некие чувства: у ваших друзей — жажду мести, восстановления справедливости, посмертного спасения вашего доброго имени, у недругов — ощущение полной безопасности и развязанных рук. Так что ситуация в любом случае развивалась бы по-другому, и в конце концов это могло бы привести неизвестно к каким противоречиям. Мы не могли не вмешаться.

Он посоветовал Фэллеру посетить музей при Институте Хроноскопии и Охраны Истории, который находился рядом с клиникой. Фэллер, чтобы как-то убить время, однажды переоделся из больничной одежды в непривычного покроя, но очень удобный костюм, висевший в стенном шкафу его палаты, и отправился на небольшую прогулку. Комплекс зданий института, включающий клинику и музей, а также многочисленные коттеджи сотрудников, располагался в уединенном месте. С одной стороны оно охватывалось, как подковой, густым хвойным лесом, с другой — была открытая местность, выходящая к берегу океана, синяя полоска которого виднелась вдали между постройками, деревьями и декоративными кустами. Вся эта территория вдоль, поперек и наискосок была исчерчена пешеходными дорожками. По одной из них и направился Фэллер.

После того что он уже видел, его, казалось, ничто не могло удивить. Однако экспозиция неожиданно заинтересовала его. В просторных помещениях, напоминающих скорее ангары, были чучела динозавров, огромных и поменьше, сокровища ацтеков и египетских фараонов, удивительные вещицы из Атлантиды, потрепанный парусник с истлевшими остатками парусов, оказавшийся знаменитым «Летучим голландцем», несколько самолетов и кораблей двадцатого века, бесследно исчезнувших в свое время в пресловутом Бермудском треугольнике. Все, что имелось тут, по понятиям Фэллера, ценного, лежало, к его изумлению, без всякой охраны. Экспозиция дополнялась голографическими изображениями, доставленными экспедициями хрононавтов прямо с мест своих высадок.

Голос невидимого экскурсовода сопровождал в пустынных залах музея переходящего от экспоната к экспонату Фэллера. Поразительно, как много необъяснимых и загадочных исторических событий нашли здесь свое объяснение. Оказывается, сотрудникам института под предводительством Павловски не раз приходилось предпринимать определенные, достаточно грандиозные действия в прошлом с целью не допустить извращения хода исторического процесса. Такие извращения, накапливаясь, приводили к появлению напряжения противоречий в будущем, которые служили источником всяческих неурядиц. Последние и сигнализировали: что-то не в порядке, а Дуги времени безошибочно выводили исследователей в критические моменты прошлого, когда требовалось вмешаться.

Иногда решиться на такое подчас силовое вторжение было невообразимо тяжело. Расплата за неадекватные меры была бы непредсказуемой; ответственность за свои действия тяжелой ношей лежала на Павловски и сотрудниках. Но и сидеть сложа руки тоже было недопустимо, если они хотели восстановить и сохранить благополучие на планете.

Вот и пришлось им уничтожить динозавров, которые и не думали вымирать самостоятельно. Так была расчищена дорога для развития других видов. Скрепя сердце, после долгих споров, пошли на термоядерную бомбардировку Содома и Гоморры. Еще один, уже глюонный взрыв пришлось устроить над сибирской тайгой в 1908 году для того, чтобы событие, известное как падение Тунгусского метеорита, не оказалось вычеркнутым из истории. А что было делать, если никакого подходящего на эту роль небесного странника в тот момент и близко не было?

На таком фоне иные операции группы Павловски на первый взгляд выглядели бледными. Фэллер задумчиво обошел голографическую внутренность знаменитой Янтарной комнаты. Хрононавты вырвали ее из рук гитлеровцев перед тем, как ящики с бесценными панелями должны были замуровать в одной из шахт Саксонии. Вот почему были бесплодными все последующие поиски этого уникального шедевра. Теперь оригинал находится на своем законном месте, в Петергофском дворце, сообщил невидимый экскурсовод. Фэллер почему-то не удивился развалу США в 201… году, произошедшему тоже не без участия потомков из будущего.

Самое главное, в результате проведенных операций было восстановлено спокойствие — как в природе, так и в обществе. Оставалось и в дальнейшем пристально следить за прошлым и по мере необходимости производить точное корректирующее воздействие.

На этой оптимистической ноте голос закончил свое повествование. А Фэллер был ошеломлен тем, что сейчас узнал. Он с горечью понял, что и сам как нельзя лучше подходит на роль живого экспоната этого музея.

Наконец бинты сняли, и Павловски надумал показать Фэллеру окрестности, чтобы развлечь его и развеять чувство одиночества, в которое тот все более погружался по мере выздоровления. Он был, очевидно, редким и сейчас единственным пациентом маленькой, но прекрасно оборудованной клиники, которая и была создана, наверное, в основном для таких, как с ним, случаев. Поэтому круг его общения ограничивался в основном медработниками, а темы их разговоров, как правило, не выходили за рамки состояния его здоровья. Было видно, как этот энергичный мужчина томится от непривычной праздности и буквально не знает, куда себя девать. В самом деле, кто он такой в этом чуждом для него будущем? Фэллеру мерещилось, что здесь он не весь целиком, как будто какая-то важная его часть осталась далеко в прошлом и бесследно там пропала.

Поселок ученых был довольно безлюдным, их семьи стали проживать в безопасном отдалении с того времени, как тут начались операции с водородными бомбами, то есть много лет назад. Павловски жил один, но тоже имел жилье в городе, куда и пригласил погостить Фэллера. Тот оживился, гложущее его тревожное чувство вроде бы несколько отступило. Но, как оказалось, впереди его ждало горькое разочарование.

Они подошли к площадке с небольшим навесом с одной стороны; на ней стояло несколько поблескивающих лаком, обтекаемой формы гравимобилей. Назвавший их так Павловски направился к ближайшему. Сбоку в гравимобиле открылся вход, и профессор пригласил Фэллера занять место, затем устроился сам. Он тронул что-то на панели, по небольшому дисплею побежали какие-то огоньки, и на его лице отразилась досада.

— Этот неисправен, — объяснил он. — Придется пересесть.

Они вышли и сели в соседнюю машину. Павловски бесшумно поднял ее в воздух, и под ними замелькали, проваливаясь вниз, знакомые строения института.

— Эти машины все ваши? — с иронией спросил Фэллер, кивая в сторону удаляющейся площадки.

Павловски задумчиво поглядел на него, как будто решая про себя, что отвечать. Затем спокойно сказал:

— Я могу воспользоваться любой.

Фэллер опешил. Он не ожидал такого ответа.

— А как же другие ваши сотрудники?

— И другие тоже, — снисходительно улыбнулся Павловски.

— А собственная, личная машина у вас есть?

Павловски вздохнул.

— Ну, считайте, что это в данный момент моя личная машина… и вдобавок еще и ваша.

Фэллер на миг замолк с открытым ртом, но затем вновь отважно ринулся продолжать свой допрос:

— Но их там не так уж много, вдруг не хватит на всех желающих?

— Не переживайте, — успокоил его Павловски. — Количество машин на стоянке автоматически пополняется, да и неисправная сейчас будет заменена.

Фэллер подозрительно посмотрел на собеседника. Куда это он попал? Странные здесь порядки, и что-то ему напоминают. Нечто такое, к чему он всегда ощущал резкую неприязнь. И это на первом же шаге. Ладно, посмотрим, что будет дальше, решил он.

Но интуиция его не обманула. Своим отточенным чутьем, которое подвело его всего один раз, правда, роковым образом, он в этом факте незнакомой жизни уловил многозначительную примету. Все, что он узнал впоследствии, только подтвердило его наихудшие опасения.

Начать с того, что в доме у его гостеприимного опекуна была точно такая же ниша, как и в больничной палате, но размером побольше. Только здесь, вблизи ниши, на стене находился еще и небольшой дисплей с несколькими клавишами. Короткими манипуляциями на этой миниклавиатуре хозяин извлекал из бездонных недр ниши не только разнообразную еду. Критически оглядев Фэллера с ног до головы, он покопался в ассортименте, появившемся на дисплее, и вскоре достал из ниши аккуратную стопку одежды и пару туфель. Удовлетворившись беглым осмотром полученного, он предложил Фэллеру примерить все на себя, заметив добродушно, что костюм у того никуда не годится, а это изделия по последней моде.

— Но мне нечем заплатить, — растерянно возразил Фэл-лер. — Я уже и так за лечение должен не знаю сколько.

Он напомнил, что бывший при нем бумажник с кредитными карточками куда-то исчез вместе с забрызганным кровью пиджаком. Но Павловски только отмахнулся, отвечая, что старые валюты теперь не ходят.

— Надевайте-надевайте! — посмеиваясь, поторапливал его Павловски. — Вы являетесь пострадавшей стороной, и еще хотите нести какие-то расходы? Уж позвольте нам похлопотать о вас!

Фэллер пожал плечами, но подчинился. Перекусив чем чудо-ниша послала — Павловски выбрал в меню салат из свежих овощей, шницель с жареным картофелем, бисквит и сок грейпфрута, всё отменного вкуса, — они отправились на первую экскурсию. Гравимобиль во дворе особняка ожидал их.

В этот день они посетили много мест, и еще больше в последующие дни. Были в театрах, музеях, на стадионах и пляжах, в космическом порту и на морском вокзале, просто бродили, рассматривая архитектуру. И везде видели много людей, мужчин и женщин, детей и стариков. Фэллера с первого взгляда поразило общее приподнятое настроение, которое царило повсюду, атмосфера непонятного для него праздника, открытые, спокойные или взволнованные чем-то, но довольные и светящиеся радостью лица. Павловски удовлетворенно поглядывал по сторонам и тащил протеже за собой то туда, то сюда.

Как-то раз, лихо припарковав гравимобиль недалеко от морского берега, они зашагали по чудесной набережной вдоль причудливой балюстрады, стараясь выбирать путь в тени великолепных пальм, хотя это было непросто из-за многочисленных прохожих, также желающих спрятаться от клонящегося к закату, но еще знойного солнца. На широкой полосе золотистого песка, начинающегося сразу за балюстрадой, бушевала молодость: здесь играли с мячами, кувыркались и резвились, задорные возгласы и смех перекрывали ритмический шум прибоя. Люди постарше чинно полеживали в тенечке от разноцветных зонтиков или под жесткими тентами из белоснежного пластика, похожими на гигантские крылья чаек. Море у берега кипело от барахтающейся детворы, а дальше, до самого горизонта, все было испещрено лодками, яхтами под вздутыми парусами и серфингистами с их юркими досками.

Любуясь этой идиллической картиной, они не спеша отошли довольно далеко. Показался значительных размеров ангар на берегу, из которого по стапелям выплывала новенькая яхта. Вот она с плеском сошла на воду и закачалась на пологих волнах, а ее борта уже гроздьями облепили парни и девушки, с веселыми криками взбираясь из воды на палубу. Павловски осведомился, не желает ли его спутник окунуться. Тот в нерешительности замялся, но его гиду пришла уже новая идея, и он потащил его к стоянке гравимобилей, оказавшейся поблизости.

— Но наша машина не здесь! — воскликнул удивленно Фэллер, оглядываясь назад.

— Ничего, мы ее сейчас поменяем, — на ходу отвечал Павловски и преспокойно занял новую машину, которая и отдыхала в следующую ночь под окнами их дома.

В другой раз, подходя где-то к стоянке, они заметили, что на ней находится единственная машина. Неожиданно откуда-то вынырнула молодая парочка и со смехом опередила их. Глядя поверх деревьев вслед удаляющемуся гравимобилю, Павловски крякнул от досады.

— Придется прибегнуть к решительным мерам. Ведь мы не собираемся здесь загорать? — шутливо спросил он.

И тут Фэллер в очередной раз был потрясен. Павловски отправился к навесу. Такими навесами была оборудована, как заметил Фэллер, каждая стоянка, и он думал, что это просто защита от непогоды: плавно изогнутый козырек сверху, мягко переходящий в боковые и задние стенки. На его глазах после одного движения руки Павловски стало происходить что-то уже знакомое: подобно тому, как в чудо-нишах возникали завтраки, обеды и ужины, так и теперь внутри пространства под навесом начали зарождаться контуры какого-то предмета, все более и более материализуясь. Через две-три минуты под навесом стоял, сверкая лаком, новехонький гравимобиль.

Профессор преспокойно сел в машину и вывел ее из-под навеса. Фэллеру ничего не оставалось, как присоединиться к нему.

— Удобно жить с Универсальными синтезаторами, не правда ли? — услышал он лукавый вопрос Павловски.

— Не то слово… — Фэллер не скрывал восхищения. — Но как они действуют?

— О, это целая наука. Нечто грандиозное на стыке нанотехнологии, физики высоких энергий, молекулярной биологии.

— Но для их работы требуется, наверное, очень много энергии?

— Вы правы, эти унисины — настоящие пожиратели энергии! — засмеялся профессор. — Но, слава Богу, у нас энергии столько, что девать некуда. Даже со старыми электростанциями, работающими на термоядерном синтезе, мы не испытывали ее недостатка, а потом освоили кварково-глюонный синтез нуклонов… Ну, это даже сравнить не с чем! — восторженно провозгласил он.

— Послушайте, мы с вами побывали во многих местах, — сказал Фэллер минуту спустя, — но я не видел еще ни одного магазина, ни одного завода или фабрики, банка или правительственного учреждения. Хотелось бы посмотреть на ваши рынки, чем там торгуют.

Павловски оторвал свой невидящий взгляд, перед которым вставали призраки грандиозных электростанций, от проносящихся внизу окрестностей и задумчиво посмотрел на собеседника.

— Как вы думаете, зачем нужны магазины и заводы, если у каждого человека в доме есть унисин?

— У каждого? — не понял Фэллер; ему казалось, что это привилегия немногих — владение таким аппаратом. — Но ведь они, наверно, стоят кучу денег! К тому же сколько съедают энергии… У вас что, все поголовно миллионеры?

Павловски только покачал головой.

— Вот, я все ждал, когда в вас заговорит… как это по-вашему… рыночник, что ли? Ничего удивительного, ведь это ваша профессия. Но должен вас огорчить: больше нет ни промышленности, ни торговли, а вместе с ними, естественно, и финансово-банковской системы. Нет даже сельскохозяйственных предприятий. Все это, милый мой, осталось в прошлом, забудьте об этом. Вы попали в эпоху универсальных синтезаторов, с помощью которых человек получает любое изделие или продукт, который только известен в мире. Научно-технический прогресс сделал реальным всеобщее благополучие. Не нужен рутинный, постылый труд по производству товаров потребления. Из унисина можно достать все, что спроектировано в том или ином исследовательском центре и включено в меню. Человек освободился для творческого применения своих сил и способностей.

— Но если нет всего этого, как вы сказали, то где люди работают, как они зарабатывают себе на жизнь? — не веря своим ушам, спросил бывший финансовый магнат.

— Вы до сих пор не поняли? Если нет финансово-банковской системы, то что? Вот-вот, вижу по вашему испуганному лицу, начинаете догадываться! Нет денег, черт побери! Де-нег! — по слогам произнес он в округлившиеся от ужаса глаза Фэллера, очень довольный произведенным эффектом.

Фэллер был уничтожен. Теперь он по-новому смотрел на чудо-ниши, нескончаемую смену гравимобилей, спуск яхты на воду, стремительную покупку (а на самом деле, выходит, вовсе не покупку, а получение даром, хоть и по очереди) билетов в кассах на спектакли или на межпланетные рейсы. Да, он что-то предчувствовал, и его опасения оправдались.

Минуту царило молчание. Потом он выдавил из себя вопрос:

— Значит, у вас все общее?

Павловски рассмеялся.

— Ну что вы, далеко не все! Вот одежда на мне — лично моя, гравимобиль этот, — хлопнул он по панели перед собой, — сейчас лично мой…

— А те, что мы раньше оставили, — чьи они теперь? — прервал его Фэллер.

— Чьи-нибудь, а случайно какой-то из них снова может стать моим. Но послушайте дальше, дом мой — это мое жилище, и никто не заблудится и не забредет в него непрошеным гостем. Могу взять незанятую яхту или спустить на воду новую — она будет моей, пока я не брошу ее. Все общее — это для бедняков, а у нас всего хватает на всех. Парадоксально, но для нищего общества — а такими были все до нашего — приемлемо и прямо противоположное всеобщему обобществлению — хождение денег. По-настоящему богатое общество не нуждается ни в обобществлении чего бы то ни было, ни, наоборот, в частном накоплении капитала.

— Но ведь каждому захочется вытянуть из своего унисина как можно больше всякого добра. Не захлебнетесь ли вы в океане вещей? — спросил Фэллер.

— У вас устаревшие взгляды, — возразил Павловски. — Берут то, что действительно необходимо. Ну зачем я буду, например, синтезировать три порции обеда, когда мы сейчас вернемся домой, вместо нужных нам двух? Чтобы ломать себе голову, что с одной из них делать, куда девать? Или превращать жилище в вещевой склад? Поймите, когда осознаешь, что в любую минуту можешь удовлетворить любую свою прихоть, ведешь себя совсем по-другому. Проблема не в том, чтобы получить то или иное, а в том, как избавиться от ненужных вещей. Что у нас действительно общее, так это энергосистема. И каждый может зачерпнуть из этого котла свою порцию супа.

— Не боитесь, что какой-нибудь бездельник черпнет гораздо больше, чем вы? — ехидно поинтересовался Фэллер.

— Все равно на всех хватит! — убежденно качнул головой профессор. — К тому же тот, кто черпнет слишком много, рискует быть просто погребенным под грудой вещей. Кому это нужно? Поверьте, структура нашего общества настолько сбалансирована и устойчива, что сама поддерживает свое существование. У вас еще будет возможность в этом убедиться.

Фэллер на секунду задумался, но затем недоуменно произнес:

— Хоть убейте, не могу понять: если у вас нет денег, то что заставляло санитарку в клинике ухаживать за мной, когда я еще не вставал с постели? Ведь довольно противная работа, — тут он выразительно поморщился, — а делай она ее или нет, и так и так получит из своего унисина все, что пожелает.

Павловски раскипятился:

— Это долг, Стивен, понимаете, долг! Вы, с вашим примитивным мышлением, — подлинный сын своего ущербного времени. Культ денег затмил в вас и ваших современниках все другие побудительные мотивы человеческого поведения, превратил вас в роботов, запрограммированных только на погоню за золотым тельцом, в какой бы деятельности это ни выражалось. Только теперь люди освободились от этого кошмара, вернули себе человеческий облик.

Но я вам отвечу, только начну издалека, чтобы до вас дошло. Даже волки в стае заботятся о своих волчатах, чтобы продолжить свой вид. Они кормят их, учат охотиться, устраивать себе логовище. Неужели люди глупее диких зверей? В принципе каждый мог бы заниматься только своими детьми, однако для того чтобы вырастить полноценного человека, нужно владеть очень многими специальностями! Наверное, это невозможно. Вот люди и договариваются: у тебя склонность к педагогике — будешь учить своих детей и моих; а у меня склонность к медицине — я пойду в педиатры и буду лечить своих детей и твоих; а кто-то третий будет сочинять для нас стихи или музыку, либо составлять программы для унисинов, либо рассчитывать туристические трассы на Луну и Марс — за то, что ты учишь, а я лечу его детей. Нет ничего проще…

— Можете не продолжать, — мрачно прервал яростный монолог собеседника Фэллер. — Я уже понял, где оказался. Это самый отъявленный тоталитаризм, который знала история.

Павловски только охнул, но затем, взяв себя в руки, подчеркнуто спокойно ответил:

— Ничего другого от вас ждать не приходится. Вы, со своим безграничным индивидуализмом, понимаете свободу не иначе как вседозволенность. Для вас свобода — это шанс урвать солидный куш, набить свой кошель миллионами, и тогда вам сам черт не брат — делай что хочу, бери от жизни, а конкретнее, от общества, все, что пожелаешь. Свобода для вас — это возможность возвыситься, пусть даже не по заслугам, над согражданами и вытирать о них, не столь ловких в этой сатанинской игре, свои башмаки, попирая их силой своего денежного мешка. И это бесстыдно, ханжески называлось демократией! Слава Богу, теперь это невозможно!

Наступило тягостное молчание. Их спор не закончился, но они уже подлетали к профессорскому дому и надо было приземляться.

За столом Фэллер спросил, как же осуществляется управление. Павловски совершил небольшой экскурс в историю и рассказал, как случилось, что общество наконец доверило власть над собой ученым. Прежние правители не смогли справиться с вызовом, который бросила сама природа. Причем ученых пришлось еще и долго упрашивать — они никак не хотели даже на самую малость отвлекаться от своих увлекательных научных занятий, — однако, по сути, у них не было выбора. И теперь замечательные плоды их правления видны повсюду.

— Время крикливых политиканов безвозвратно ушло, — разглагольствовал слегка захмелевший Павловски, заказавший на этот раз в унисине сногсшибательную марку красного вина, какого Фэллер не пробовал даже в пору своего расцвета на самых изысканных приемах и теперь, не скрывая интереса, старательно его дегустировал. — Теперь все решения принимаются самыми здравомыслящими людьми планеты. Но только не гуманитариями, о нет!.. Ох уж мне эти так называемые гуманитарии… Как они смеют себя так называть, по какому праву? Что в них подлинно человеческого, что оправдывало бы их наименование? Сегодня они скажут одно, завтра — совсем противоположное… Они обслуживали все известные режимы… Только представители точных естественных наук, самые здравомыслящие люди могут что-то сделать. И это, заметьте, не технократия, которой когда-то прочили эту роль. Технари — это технари, а ученые — это ученые… Вы заметили, как счастливы люди, как они наслаждаются жизнью?

— А когда же они учат детей, лечат больных? — поддел собеседника Фэллер.

— Время есть для всего, — благодушно произнес Павловски. — Кто наукой занимается, кто спортом, кто искусством, — человеку нужно чем-то увлекаться. И все это возможно, потому что голова не болит о куске хлеба.

— Хунта, — пробурчал себе под нос экс-воротила, — настоящая диктатура.

Павловски расхохотался.

— Понятно, вам здесь не разгуляться. Но худшей диктатуры, более иезуитской, чем диктатура денег, я не знаю, — парировал он. — И не знаю лучшего строя, чем диктатура здравого смысла. Подумайте, ведь по сути каждый человек — сам себе диктатор. Он не позволяет себе совать голову в огонь, глотать булыжники, прыгать в пропасть. Он делает то, что позволяет его здравый смысл. Здравый смысл нужно уметь находить и в общественной жизни и подчинять ему действия каждого члена общества. Мы делаем это не так, как вы, опираемся не на штыки или на финансовое превосходство, а на здравый смысл и согласие людей. И получается совсем неплохо.

В конце концов, ученые и не цепляются за власть. Для них всегда на первом плане стояли их научные исследования. Но не представляю, что будет, если они отойдут от руля. Скорее всего, не придется долго ждать, когда к ним опять приползут и на коленях будут умолять вернуться обратно…

— Посмотреть хотя бы на одного из этих тиранов, — злобно промычал Фэллер.

— Один из них — перед вами, — скромно потупясь, признался Павловски.

Для Фэллера, казалось, рухнуло само мироздание. По шкале его жизненных ценностей был нанесен сокрушительный удар. Как, все, чему его учили, его способности и опыт, его представления о жизни — всего лишь пустышка? Бизнесмен до мозга костей, он не мог в это поверить. Он как будто видел дурной сон и никак не мог избавиться от кошмара. Ха-ха, чего стоят все эти нобелевские лауреаты по экономике, жрецы финансовых доктрин, перед которыми он так преклонялся! Не более чем пустомели, востребованные лишь в свое убогое время!

Он не знал, что ему делать. Он чувствовал себя совершенно посторонним в этом непостижимом и чуждом мире. Хоть снова стреляйся. Но повторять подобный эксперимент над собой Фаллеру не хотелось.

Павловски же был невозмутим. Пора было возвращаться в институт, и Фэллера он взял с собой. Тот не понимал, какие виды на него имеет «член хунты», чтобы уделять ему столько времени. Они вместе присутствовали при отправке двух-трех экспедиций в прошлое. И тут Фэллера внезапно осенило.

Однажды ночью он осторожно встал с постели и вышел в коридор. Затаив дыхание, в тусклом свете луны, проникающем через большое окно, миновал дверь в спальню хозяина, за которой слышалось мирное посапывание. Стараясь не споткнуться, он на ощупь пробрался к выходу из коттеджа. Снаружи было светлее, и уверенно, но стараясь не шуметь, отчаянный экс-бизнесмен зашагал к корпусу института.

Он не заметил, что вслед за ним из дома выскользнула еще одна тень.

По дороге Фэллер зашел в музей и сгреб пятерней с одного из стеллажей присмотренную им в прошлый раз кучку старинных золотых монет. Это может пригодиться, а теперь скорее назад, в такое милое сердцу прошлое!

Он вошел в здание и сразу бросился к машине времени, теряющейся в глубоких сумерках машинного зала. Нависнув над пультом, он на какое-то мгновение застыл, но затем заставил себя нажать нужную кнопку…

…Защитная оболочка опала, и беглец выбрался из машины. Стояла невыносимая жара. Он оказался на какой-то каменистой возвышенности, плавно спускающейся в выжженную солнцем долину. Посередине долины поднимались клубы пыли, сквозь нее угадывалась толпа людей с лошадьми и верблюдами. В нерешительности он остановился, но затем двинулся вниз.

Не пройдя и десятка шагов, он услышал за спиной тихий мелодичный звук гонга, заставивший его обернуться. Он не поверил своим глазам: машина исчезла. Пути назад не было.

Он побрел дальше. Непокрытую голову пекло так, будто он сунул ее в печь. Через несколько минут он приблизился к толпе. И понял, что его занесло куда дальше в глубь времен, чем ему хотелось.

Это был настоящий восточный базар глубокой древности. Сразу было заметно, что здесь вовсю шла меновая торговля. Внимание Фэллера привлекли двое смуглых мужчин в белых бурнусах, стоящих с краю толпы. Один протягивал другому высокий кувшин с узким горлом, другой только отворачивался, зажимая под рукой рулон белой ткани.

Фэллер сразу почувствовал жажду и подошел ближе. Оба вытаращили на него глаза, рассматривая его несуразную одежду, и залопотали что-то на непонятном языке. Он как мог знаками показал владельцу кувшина, что интересуется содержимым сего сосуда. Ему позволили заглянуть внутрь. Почти доверху кувшин был наполнен беловатым напитком с приятным запахом. Фэллер показал, что хочет пить. Кувшин тотчас отнесли от него на безопасное расстояние.

Фэллер подумал и сунул руку в карман. Нащупав монету, он вытащил ее и показал продавцу. Тот прищурился на нее издали, затем протянул руку. Фэллер положил монету ему на ладонь.

Повертев невиданную штучку и так и этак, человек вернул ее странному незнакомцу. Фэллер в отчаянии выругался про себя — пить хотелось нестерпимо. Но тут второй мужчина тронул его за локоть, глазами показывая на монету. Делать было нечего, Фэллер дал и ему посмотреть. Тому диковинка, видно, понравилась, он улыбнулся пришельцу и ткнул пальцем в свой рулон.

«А что, это тоже кстати», — решил Фэллер и согласно кивнул. Продавец тут же начал отматывать ткань. Фэллер стал неумело обертывать ею свою голову, пытаясь соорудить нечто вроде чалмы. Это было хоть какое-то спасение от зноя. Стало немного легче. Концом ткани он прикрыл шею. Продавец оценивающе взглянул на него, решил, что хватит, и острым ножом отрезал материю.

«Никогда еще мне не приходилось делать такие дорогие покупки», — бесстрастно отметил Фэллер. Но тут человек с кувшином, энергично лопоча и жестикулируя, стал настойчиво совать ему под нос свой кувшин, одновременно показывая на бесформенный ком материи на его голове. Видимо, эта ткань туземцу была очень нужна.

«Э, ну уж нет!» — отрицательно замахал руками Фэллер. Он вынул второй золотой и снова предложил его за напиток. Минуту подумав, скотовод обменялся с ткачом несколькими словами, после чего взял монету. Фэллер припал губами к кувшину и начал пить освежающий кумыс, краем глаза следя за торговцами.

Тем временем ткач получил еще один золотой и тут же взялся пристраивать монеты то на груди, то на шее, приняв их за украшение, а остатки рулона перешли в руки скотовода. Но тут они оба вдруг застыли, как будто их поразил гром. Скотовод с завистью глядел на соплеменника, а тот просиял самодовольной улыбкой, играя монетами.

«Ну вот, уже есть один богач и один нищий, — усмехнулся Фэллер. — А только что они были одинаково бедны. Эти двое сообразили, сообразят и другие. Я научу вас, что такое деньги, — думал Фэллер, свысока поглядывая вокруг. — Если подойти к делу с умом, то можно все тут прибрать к своим рукам». В его голове сами собой зароились всевозможные планы и комбинации, он почувствовал былой азарт бизнесмена, как в свои лучшие годы, когда деньги, возникая как будто из воздуха, рекой лились прямо ему в карман. Он снова ощутил себя в родной стихии…

Когда опустевшая машина вернулась, Павловски вышел из-за силового шкафа, послужившего ему наблюдательным пунктом. Задумавшись, он постоял несколько минут посреди просторного зала. Очередная операция была успешно завершена. Но это не принесло обычного удовлетворения. Ему представлялись десятки веков злобы, жажды богатства, жадности, зависти, крови. И все из-за этой дьявольской субстанции — источника всех благ и удовольствий для немногих, вечного проклятия и унижения — для большинства остальных. Но что может поделать, что изменить он, ничтожная букашка пред грозным ликом Истории. Павловски тяжело вздохнул и медленно направился к выходу.