�������������� ������

К несчастью для детей павлина они не имели четкого плана действия, полностью полагаясь, что застигнутые врасплох македонцы не окажут им сопротивления и разбегутся. Поэтому часть из них стали врываться в палатки и убивать спящих воинов. Другие занялись поиском похищенной святыни, а третьи, выхватив из костра головешки, бросились к шатру Лисимаха, что гордо возвышался в центре лагеря, намериваясь поджечь его.

Напади чернокожие мстители на любого другого противника, они вполне могли бы одержать вверх в это скоротечной ночной схватке, но на их беду, им противостояла лучшая армия мира, с годами вышколенными воинами. Быстро оправившись от первого потрясения, гоплиты сразу стали вступать в бой, организовываясь в небольшие отряды, не дожидаясь какой-либо команды.

Первыми вступили в бой сторожа с дальних от места нападения караулов, бросившиеся на выручку своим товарищам. И вот тут-то, сразу выявилось преимущество железного оружия против дубин. Конечно, палица из черного дерева, при удачном ударе могла смять шлем воина вместе с его головой и сокрушить его щит, но воины великого царя совсем не собирались быть в этой схватке простыми статистами. Точный удар копьем, быстрый выпад мечом по беззащитному телу противнику и инициатива боем быстро стала переходить на сторону македонцев.

Пронзительно завыли медные трубы, сзывающие к палатке стратега его личную охрану, и как только они выстроили ровные ряды фаланги, Лисимах повел их в атаку на детей павлина. Ощетинившись копьями, македонская машина смерти заработала в своем привычном ритме боя, устилая пространство перед собой телами павших адептов. За короткое время, фаланга смогла перемолоть всех, кто напал на шатер стратега и всех тех, кто пытался прийти к ним на помощь.

Последний акт этой схватки, разыгрался возле палаток нумидийцев, где хранились трофеи, взятые в деревне детей павлина. По воле случая или по наитию, но негры точно вышли к палаткам, где находились и их святыни. Оставалось их только взять, но нумидийцы были решительно против этого. К тому времени как чернокожие воители дошли до них, конники уже успели надеть боевые доспехи и встретили незваных гостей во всеоружии.

Между нумидийцами и детьми павлина завязалась яростная, рукопашная схватка, в которую вмешались находившиеся рядом лучники. Укрывшись за спинами нумидийцев, они стали забрасывать неприятеля не знающими промаха стрелами. Ведомые жаждой мести, чернокожие воители отважно бились с врагом не отступая ни на шаг, но профессиональное мастерство взяло вверх. Все нападавшие были перебиты, при свете факелов и пламени костров.

Не прошло и часа с момента начала нападения детей павлина на лагерь Лисимах, когда боевые трубы македонцев прокричали об одержанной победе. Обозленные понесенными потерями, а также мстя напавшим на них адептам павлина за свой страх, воины Лисимаха перебили всех раненных и взятых в плен чернокожих воинов. Любители боевых трофеев самниты, утром следующего дня, в знак одержанной победы сложили пирамиду из пятьсот двадцать трех отрубленных голов противника.

Разгневанный Лисимах, приказал не хоронить врагов в назидание другим упрямцам и фанатикам. Ночное сражение унесло у стратега жизни двадцати двух человек, оставив множество раненых. Не прекращая перевозку судов ни на один час, в этот день македонец гораздо преуспел гораздо больше чем в предыдущий. Моряки сумели полностью переправить за каменный частокол порогов шесть судов, и последний седьмой застрял на половине пути, так и, оставшись стоять на пальмовых катках.

Памятуя неспокойную ночь, стратег выставил удвоенные караулы из числа лиц, которые заранее выспались днем. Однако все это оказалось напрасным, в последнем бою македонцы вырезали всех адептов золотого павлина и теперь, покой спящих никто не потревожил, за исключением комаров и мошек. Утомленные за день люди моментально уснули, что бы проснуться бодрыми и окрепшими.

Третий день стояния у порогов стал последним. Македонцы сумели довести до воды застрявшее на ночь судно и вместе с ним еще два корабля. Последний корабль был громоздкой баржой, и надобности в ней за чертой порогов Лисимах просто не видел. Поэтому несчастное судно было выведено на средину реки и подожжено огненными стрелами.

Пока Лисимах со своими солдатами боролся с детьми павлина, Гупта энергично продвигался на запад, стараясь сесть на хвост отступающим впереди него войнам гарамантам. Сразу после получения известий от Лисимаха, правитель Нубии без малейшей раскачки выступил в поход, методично выбивая малочисленные гарнизоны противника из небольших поселений в саванне.

Длительное отсутствие реальной военной угрозы со стороны соседей сыграло с наследниками ахеян злую шутку. На всем протяжении от озера до столицы царства, у гарамантов не было никаких крупных воинских соединений, способных прикрыть столицу с востока.

Впрочем, не все было так гладко, как того хотелось бы Гупте. Противостоящий ему военачальник гарамантов Расена, после неудачного нападения на лагерь македонцев, изменил тактику своих действий. Теперь вместо набегов на лагерь Гупты, он принялся заманивать македонцев вглубь территории царства, с той целью, чтобы затем, разбить уставшего от постоянного преследования врага в генеральном сражении.

Едва Гупта осознал это, как его главной ударной силой стала конница Масанисы. Теперь они первыми врывались во вражеские деревни, стремясь не допустить уничтожения колодцев и запаса провианта воинами гарамантов.

Если удача была на стороне нумедийцев, то гоплиты Гупты получали все необходимое для дальнейшего движения вперед, если же пришельцев встречали засыпанные колодцы и сожженные деревни, то они дружно ругали всадников Масанисы и затягивали пояса.

Что касается самих нумидийцев, то они подобно конникам Сифака быстро приспособились к условиям жаркой саваны, где корм и питье для их скакунов всегда имелся под рукой.

Так медленно, но верно тесня противника, Гупта приближался к предполагаемой точке встречи с Лисимахом. Он представлял собой огромный горный пологий массив, что постепенно, день за днем становился все ближе и ближе.

Великий царь Гохамба, рассеяно слушал своего главного полководца колесничего Менеса. Тот неторопливо излагал монарху положение дел в царстве, в связи с вторжением чужеземцев. В трех шагах от Менеса, как это и было положено по строгому дворцовому этикету, стоял Расена. Он только, что прибывший в столицу с последними вестями о вражеском войске и терпеливо ждал, обратит ли владыка на него свой взор или нет.

В сидящем на золотом троне человеке было очень мало черт доставшихся ему от своих далеких предков ахейцев. Лишь прямой нос и голубые глаза говорили о его родственной принадлежности к основателям Золотого царства. Все остальные черты полностью соответствовали жителю северной части Африки.

Не было у него и характера его грозных предков. Получив верховную власть над страной благодаря энергии своей матери, сумевшей в нужный момент добиться поддержки главного колесничего войска гарамантов, Гохамба был совершенно не готов взвалить на свои плечи груз ответственности по защите своей страны от страшных чужеземцев, разоривших восточную столицу царства.

Один из восьми детей покойного царя Лигдамеса, он в своей жизни больше всего на свете любил всевозможные развлечения и шумные пиры, считая их главной ценностью своего правления. Его мать Навзика, была не только любимой наложницей Лигдамеса, но и поддерживала тайную связь с Менесом, главным колесничем царства. Именно это, в купе с обещанием сохранить за ним занимаемый пост, подтолкнуло Менеса взять сторону Навзики в день смерти Лигдамеса.

Великий царь гарамантов скончался во время очередной царской охоты. Когда его колесницу неожиданно подбросило на ухабе и правитель Ганы, вместе с возничим сломали себе шеи.

Тогда, своей властью, Менес попридержал известие о смерти царя на два часа и дал важную фору своей любовнице. Молодая и энергичная женщина сумела правильно распорядиться выпавшим ей шансов, договорилась с главным колесничим и под грохот боевых колесниц, царем был провозглашен Гохамба, чье имя как наследника якобы произнес царь перед своей смертью. Об этом официально заявил Менес, извещая придворных и вельмож о смерти монарха. Напуганные видом множества солдат, что окружили царский дворец, потрясая мечами и копьями, они поспешили утвердить последнюю волю монарха.

Едва Гохамба был объявлен царем Ганы, как в тот же день, по его приказу были казнены все те, кто мог претендовать на Трон Леопардов. В спешном порядке несчастных царевичей и их матерей, выводили на задний двор, где их ждали острые мечи и топоры специально отобранных Менесом солдат. Когда черное дело было сделано, мать новоявленного царя, стала спешно раздавать горстями золотые монеты в окровавленные руки палачей. Так царица Навзика расправилась с теми, кому долгие годы должна была униженно угождать и прислуживать.

Сидя на троне с витыми ручками, сделанных в виде леопардовых голов, Гохамба был сумрачен и зол. Главный колесничий Менес вытащил великого царя Ганы прямо с веселого пира и заставлял заниматься столь ненавистными его душе государственными делами. Правитель с нескрываемым нетерпением ждал конца этой мучительной пытки, готовый в любую минуту сорваться с места и бежать на оставленный пир.

Постарелый, но не утративший силы и ловкости главный колесничий видел нетерпеливость монарха, но церемониал требовал полного соблюдения всех условностей.

- Что необходимо тебе Менес, что бы разбить наглого врага? – с пафосом спросил Гохамба, едва только военачальник закончил свою речь.

- Твой приказ о назначении меня верховным командующим над всем войском твоего царства господин.

- Ты его получишь, – царь принял важный вид и продиктовал своему писцу. – Я Гохамба блистательный передаю в руки своего верного слуги Менеса, скипетр войсковой власти. Запиши мое желание и пусть хранитель печати заверит мою волю.

Писец поспешил исполнить царскую волю и вскоре свиток с приказом о его назначении первым полководцем царства гарамантов, уже был в руках колесничего. Исполнив свой царственный долг, Гохамба поспешил покинуть военных, дабы вернуться к прерванному веселью, так и не удостоившись выслушать доклад Расены.

От подобного пренебрежения на лице молодого командира пошли красные пятна, но он молчал. В противоположность Гохамбе, потомку многочисленных смешанных браков, он имел внешность истинного этруска сохранившего чистоту своей крови. Темно-русый красавец со светлыми глазами и короткой бородкой, он был больше достоин, занимать трон гарамантов, чем его нынешний владыка.

Менес сочувствующе посмотрел на Расену, но тут же отбросил лирику и перешел к главному делу, волновавшего его.

- Как же так случилось, что чужеземцы выдержали удар наших боевых квадриг и не побежали по полю подобно диким зверям? – вопросил командующий всем войском Расену.

- Все так и было, как ты и говоришь господин, – поспешил ответить молодой воитель, – наши колесницы смяли врага, и чужеземцы в страхе метались средь своих палаток как пугливые зебры, стараясь увернуться от копий и стрел наших колесничих. Еще немного и мы выгнали бы их из лагеря и разметали бы их по полю, как мы это делали с прежними врагами, но все испортил внезапный удар в наш тыл вражеской конницы. Пришедшие в наш стан жрецы с озера не рассказали нам о втором вражеском лагере, где находилась их кавалерия, которая и помешал моим колесницам одержать полную победу. Пока мои воины сражались с напавшими на нас всадниками, вражеские воины отошли от страха и стали нападать на нас. Над моим отрядом возникла угроза окружения, и я дал сигнал к отступлению.

- Что было дальше? – спросил Менес, после небольшой паузы.

- Противник не посмел преследовать нас из-за сильных потерь. Его конница даже не покинула лагерь, что дало нам возможность спокойно посчитать потери и перевязать раненых.

- Значит пехота чужестранцев, очень слаба? - продолжал расспрос Менес желающий узнать о враге как можно больше. Расена на мгновение вспомнил ощетинившийся копьями отряд возле вражеского полководца, который и нанес самый ощутимый ущерб его отряду, но мгновенно прогнал из памяти это видение.

- Да господин. Они не выдержали удара наших колесниц и сразу разбежались от моих воинов по лагерю в поисках спасения – воин говорил твердо и уверено, открыто смотря прямо в лицо Менеса. Только красные пятна вновь пошли по его молодому лицу, как бы выдавая старому полководцу его ложью.

Не желая признавать своего поражения от простых пехотинцев, будь они самими гоплитами македонского царя, Расена скрыл от Менеса правду боя. Если уж уступать, то только равному для себя врагу и поэтому он поспешил приписать свою неудачу коннице противника. Этим враньем молодой Расена пытался сохранить перед Менесом свое лицо, идя на поводу у ложных представлений молодости.

Главный колесничий внимательно посмотрел в лицо Расены, но тот ничем не выдал себя, продолжая открыто и честно, смотреть на Менеса. Полководец удовлетворился своими наблюдениями, приписав волнение и красные пятна лица, гневу Расены на Гохамбу.

- Хорошо, возвращайся к себе в отряд, – кивнул колесничий. – В самое ближайшее время мы преподнесем нашим врагам достойный урок, разом и навсегда расплатившись с ними за все их злодеяния.

- Значит, у соседей в военной тактике ничего не изменилось и нашему колесничему войску, они ничего не смогут противопоставить, - размышлял Менес, когда дверь за Расеной уже закрылась, и он остался один. – Значит, можно будет без боязни выводить на поле все наше войско для полного разгрома чужаков.

Так думал главный полководец Золотого царства, пребывая в ложном представлении о своем новом противнике. Ничего не зная ни о его сильных и слабых сторон, что самым пагубным образом сказалось на судьбе царства Ганы.

В этот день в македонском лагере царил большой праздник. Наконец-то состоялось соединение двух частей в единое целое. Кавалерия Гупты достигла реки и там обнаружила лагерь Лисимаха, чьи воины, миновав речные пороги, вступили на землю Золотого царства.

Их встреча состоялась поздно вечером, когда Гупта вывел свою армию к могучим водам реки, которую дети Леопардов упорно называли Гана. Обоим полководцам было, что порассказать друг другу. Их беседа затянулась до глубокой ночи, когда два стратега выработав план общего действия против царя Гохамбы.

Встреча Гупты с Лисимахом, о существовании которой никто из гарамантов просто не подозревал, стала неприятным известием для Менеса. Главный колесничий царства и думать не мог, что кто-то способен угрожать Золотому царству с севера. Никто не предполагал об угрозе со стороны детей Павлина. Между гарамантами и неграми давно было заключен договор о сотрудничестве и обе стороны его стремились соблюдать, и не вредить интересам друг другу.

Узнав о появления второго вражеского войска, Менес приказал казнить шпионов, которые оказалось плохо видели, плохо слышали и плохо считали. Посланные на разведку новые шпионы, вскоре донесли Менесу, что враг не так силен и могуч, как его разрисовали их незадачливые предшественники.

Как не глядели и не подсматривали разведчики сынов Леопардов, колесниц, у врага, они так и не обнаружили, что было бальзамом для души главного полководца царства. Пришельцы, также не превосходили армию сынов Леопардов по числу своих пехотинцев. Даже собравшись вместе, они уступали гарамантам в своей численности.

В распоряжении главнокомандующего Менеса было гораздо больше солдат, чем у противника. Да, в составе вражеского войска были лошади, но Менес не придал этому, большого значения.

В составе его армии были негры, пришедшие с морского побережья и вооруженные своим традиционным оружием дубинами и обожженными на костре копьями. Был корпус черной стражи, имевшей небольшие круглые щиты и бронзовые мечи, чему очень завидовали остальные чернокожие племена. Кроме того, у Менеса было большое войско самих гарамантов, потомки этрусков и сардов, а также колесничное войско.

Узнав о приблизительной численности войска противника и его состав, Менес решил дать чужестранцам генеральное сражение, выведя на поле боя всех своих воинов. для защиты столицы главнокомандующий гарамантов оставил минимум стражи, дополнив их отрядами вооруженных горожан.

Для защиты Ндолы с ее высокими и крепкими стенами этого вполне хватало. Все они были сделаны из огромных каменных блоков, наводивших на негров суеверный страх. Они считали, что только боги могут строить стены города из камней такого размера. Главные ворота города венчала арка, на которой были изображены два леопарда касающиеся друг друга головами. Нечто подобное было в ахейских Микенах и поэтому гараманты, очень гордились своим историческим наследием.

О приближении противника к Ндоле, Менесу заранее донесли дозорные. Они рассказали, что неприятель приближается к столице гарамантов двумя колоннами. Одна из них шли по царской дороге, вторая двигалась вдоль берега реки, наверняка точно зная, что столица Золотого царства находится рядом с рекой.

Общее расстояние между двумя колонами македонцев было меньше одного пешего перехода. Это полностью исключало риск разгрома гарамантами армий Гупты и Лисимаха поодиночке.

Главнокомандующий армии Золотого царства решил дать бой на подступах к Ндоле, благо для этого были все условия. Перед городом простиралась широкая равнина, на которой Менес без всяких проблеем, мог использовать свой главный козырь колесничное войско.

Все воины гарамантов и их союзников были полностью уверены в победе над чужестранцами. Многие гараманты постоянно шутили, спрашивая друг у друга, когда же, наконец, появится неприятель что бы пасть от их благородной руки.

Неудача Расены полностью была забыта, поскольку была приписана досадной ошибке жрецов, не известивших молодого командира о коннице противника. Бритоголовых соглядатаев виновных в этом деле, казнили два дня назад с полного согласия жрецов бога леопарда Хороса.

Строя войско перед боем, Менес ничуть не отклонился от привычного построения войска гарамантов. Впереди были выставлены сто боевых квадриг, а позади них растянулась густая масса воинов золотого царства. С копьями и мечами, луками и дубинками, все они с интересом наблюдали за противником, которого оказалось гораздо меньше чем защитников Ндолы.

Многие знатные воины гарамантов имели щиты, на которых красовались различные рисунки. Больше всего было щитов с изображением леопарда. Этим символом хозяин щита показывал, что посвящает всю свою воинскую славу богу Хоросу.

На щитах имелись также грифоны, сфинксы, а также дельфины и кабаны, которых гараманты изображали в память своих предков. С большой помпезностью к войску прибыл царь Гохамба. Его торжественно несли в позолоченном палантине рослые рабы, специально подобранные для этого дела и украшенные плащами с золотым леопардом. Для его величества был сооружен специальный помост, с которого он мог бы лицезреть победу его войска над захватчиками.

Враг, однако, не выказывал ни капли страха и нервозности. Еще рано утром пехотинцы противника покинули свой лагерь и быстро выстроились, демонстрируя выучку и сноровку. К удивлению Менеса вражеские воины образовали ровную единую линию, прикрывшись по фронту блестящими щитами и держа в руках длинные копья.

От их вида что-то тревожно кольнуло в груди старого полководца, но он поспешил отогнать это чувство, будучи уверенным, что его квадриги пробьют любой пеший строй. Так было всегда, так будет и теперь.

Однако чем ближе подходило войско Гупты к гарамантам, тем все больше и больше становилось тревоги на сердце у Менеса. Это была не та толпа воинов, о которой говорил ему Расена; гоплиты шли вперед четко и слаженно, ни разу не сломав своего ровного строя. Справа от центра двигались всадники, чей вид не доставил Менесу больших тревог, подобного он уже повидал сполна. Единственное, что его удивило так это луки за спинами всадников, вместо обычного для них копья.

Слева от центра также располагалась пехота несколько необычного вида. В отличие от сариссофоров Гупты, Лисимах выстроил своих гоплитов клином, отдав предпочтение старому изобретению фиванца Эпаминонда. Укрепив центр клина своими самнитами во главе с могучим вождем Бортариксом, стратег расположился в тылу гипаспистов вместе со своими телохранителями.

Все увиденное с каждой минутой все меньше нравилось Менесу, в его голове мелькнула шальная мысль отменить атаку отойти под защиту стена Ндолы, но только на секунду. Главный воевода Золотого царства глубоко вздохнул и быстро взмахнул жезлом, призывая воинов к атаке на врага.

Едва Менес подал знак, как все сразу пришло в движение. Квадриги уверено двинулись вперед, предоставив пехоте возможность догнать их.

Сытые и разогретые кони уверено мчались на врага, желая протаранить и разбросать в разные стороны выстроившихся против них солдат Гупты. Многие народы имели боевые колесницы, запряженные одной, двумя и даже тремя лошадьми, но только микенцы смогли создать боевую квадригу. То было страшное оружие для разрозненной массы пехоты, которая просто не имела возможности устоять перед столь мощным напором.

Колесницы гараманты по своему обыкновению разрывали войско противника на части, разрозненные ряды которого затем добивала подошедшая пехота. Иногда для них не оказывалось работы. Колесничие искусными маневрами на небольшом пространстве поля боя, сами добивали врага, обращая его воинов в стремительное бегство. Если обстановка была благоприятной, то колесничные и сами проводили преследование бегущего врага, благо им это было легко осуществить.

Так было ранее, но теперь гараманты столкнулись с более искусными бойцами, чем были они сами и их воинственные предки. Едва только квадриги приблизились к македонскому строю на пролет стрелы, как им навстречу взвилась смертоносная туча камней, дротиков, пельт и стрел. У легкой пехоты Гупта было большое преимущество перед атакующими квадригами, они метали свое грозное оружие во врага, не имевшего ни единой возможности уклониться в сторону.

Прекрасно обученные борьбе с колесницами, пельтеки и лучники спешили выбить именно первую линию квадриг, создавая для передвижения остальных колесниц непреодолимое препятствие. Открыв в бою у озера их слабое место, македонцы целились только в коней как наиболее массивную часть атакующей квадриги.

Не все получилось у пельтеков, так как они этого хотели. Часть квадриг сумела пройти их линию защиты и теперь приближалась к фаланге сариссофоров и клину Лисимаха. Но тут их вновь ждал неприятный сюрприз. Стратеги Александра не исключали возможность прорыва и поэтому временно заставили гоплитов задних рядов стать пельтеками.

Ветераны царских походов имели богатый боевой опыт и поэтому замена, вполне удалась. По команде простатов стоявших в передних рядах, они дружно метнули короткие копья в бешено мчащихся коней с минимального расстояния. Это был убийственный для квадриг залп в упор; по одной лошади целились несколько человек и промахнуться здесь, было просто невозможно.

Убитые или раненые кони моментально проседали, останавливались и от этого в большей части страдали возницы. Разогнав квадригу с огромной скоростью, не имея твердой опоры, они вылетали из колесницы на малейшем ухабе или крутом крене.

Несколько квадриг все же прорвались к рядам македонцев и со всего опора налетели на густую стену копий фалангитов. Конечно, в тех местах, где воины не успели расступиться, строй фаланги разваливался, создавая огромные завалы, из людей и бешено ржущих коней, но это были единичные случаи.

В большинстве своем, гоплиты удачно расступились и все прорвавшиеся в тыл македонцам квадриги были перебиты довольно мерзким способом. Навстречу мчавшейся колеснице выскакивали двое солдат с длинными и крепкими деревянными жердями, которые бросались под ноги коней и если лошади благополучно избегали встречи с ними, то обязательно налетали колеса повозки, и они почти все переворачивались.

Идущие во второй и третьей линии атаки квадриги пострадали еще больше и не, сколько от стел и копий противника, сколько от столкновений с остановившимися или перевернувшимися квадригами первой линии атаки. Не имея возможности из-за большой скорости свернуть в бок, колесничие налетали друг на друга или переворачивались при попытках возничих увернуть квадригу в сторону.

Молодой Расена, виновник этой трагедии, не остался в стороне и полностью испил чашу горя в этот день. Менес поставил его во главе второй линии атаки колесниц, и квадрига Расены завалилась на бок при неудачной попытке возницы уклониться от возникшего на их пути препятствия, в виде опрокинутой колесницы.

Он не успел схватиться за борт колесницы и от резкого толчка пулей вылетел из неё. Пролетев несколько метров, Расена со всего маха ударился грудью, о колесо лежавшей на боку повозки и в одно мгновение его ладное крепкое тело превратилось в окровавленное месиво из переломанных костей.

К огромному ужасу для Расены тело не повиновалось ему. Все что мог делать молодой военачальник, это только громко стонать от боли и взывать к приходу скорой смерти, которая избавила бы его от страшных мучений.

Бессмертные боги услышали его молитвы и направили к нему одного из галлов Бортарикса, что находился в первых рядах атакующего клина Лисимаха. Видя сильные мучения Расены, он одним ударом отрубил ему голову, которую тотчас насадил на пику и высоко поднял над головой для устрашения врага.

Все это произошло потом, а пока, преодолевшие завалы людей и лошадей, пехота гарамантов обрушились сариссофоров Гупты. Они уже успели привести в порядок свои потревоженные ряды от атаки колесниц и встретить врагов стройной стеной длинных смертоносных пик.

Со страшным грохотом и лязгом столкнулись два войска в схватке не на жизнь, а насмерть. Подобно могучему морскому валу обрушились гараманты на македонскую фалангу, желая разгромить и обратить в бегство чужестранцев, посмевших вторгнуться в земли Золотого царства, но македонский утес устоял под их натиском.

Как не были храбры и отважны воины царя Гохамбы, как бы, не были густы и плотны их ряды справиться с машиной смерти созданной царем Филиппом они не могли. Одной ярости и силы не хватило гарамантам преодолеть густой лес копий. Один за другим падали они под сокрушительными ударами укрывшихся за стеной щитов воинов сариссофоров, устилая своими телами подходы к македонской фаланге.

Впрочем, у гарамантов был шанс расправиться с македонским ежиком, попытавшись обойти его с фланга, и ударить врагу в спину. Численное превосходство позволяло им оттеснить нумидийцев и выйти в тыл фалангистам, но для этого нужно было иметь время и пассивность левого фланга македонского войска, но Лисимах, не дал Менесу такой возможности. Он бросил в атаку свой клин, против ударной и сокрушающей мощи которого, гарамантам не помогла даже их численность.

Врезавшиеся в плотные ряды наступающей вражеской пехоты, македонские гоплиты подобно огромному ножу мясника принялись безжалостно кромсать направо и налево ряды воинов гарамантов, не имевших единого строя.

Расположенные в центре ударного клина, самниты своими огромными секирами буквально сметали всех, кто оказался у них на пути, порождая сильный страх в сердцах сынов Леопардов. Один за другим летели наземь щиты с ликами леопардов и прочих мистических покровителей царства Ганы под ноги белокурым захватчикам. Тем самым как бы открывая перед защитниками Золотого царства страшную истину, что настал последний день, их существования.

Сокрушающие действия атакующего клина Лисимаха вызвали в рядах воинов гарамантов панику, плавно переходящую в ужас. Напрасно лучшие воины царства Ганы пытались остановить продвижение вражеских воинов. Издавна привыкшие к личным поединкам, они оказались бессильными против изобретения Эпаминонда, главной особенностью которого было коллективное действие.

Убив одного, или если повезет двух противников, воин гарамант неизменно погибал под градом ударов нанесенных другими бойцами клина. При этом натиск противника не уменьшался ни на минуту. Воины Лисимаха неудержимо разваливали войско Менеса с каждой минутой этой безжалостной и беспощадной схватки, с каждым пройденным ими вперед шагом.

Все время с начала пешего сражения, главный полководец Ганы в отчаянии метался между двух огней. Он, то гнал своих воинов в очередную атаку на копья фаланги сариссофоров, то пытался остановить прорыв неприятельского клина к себе в тыл. Менес старался из всех своих сил переломить ход сражения, но, к сожалению, все каждый раз закончилось плачевно. Не выдержав натиска клина Лисимаха, армия гарамантов раскололась надвое и к огромному ужасу главного полководца Ганы, острие вражеского клина вышло напрямую к царскому помосту, где завороженный страхом продолжал сидеть царь Гохамба.

Еще несколько минут назад царю казалось, что враг далеко. Что очень скоро славный Менес его остановит и погонит вспять, как вдруг, охранявшие царский паланкин стражники с пронзительным криком разбежалась и оказавшись один на один с врагами, Гохамба, воочию увидел солдат противника.

Огромные, с множеством кровоточащих ран на плечах и руках они сражались так, как будто были полностью невосприимчивы к боли. Вот копье одного из царских охранников пробило доспехи на плече светловолосого гиганта и прочно засело в теле, однако, вопреки всему воин не покачнулся от боли и не покинул свое место в строю. Выдернув из тела попавшее в него копье, он размахнулся и метко бросил его в своего обидчика.

Как бы подтверждая свою крепость, брошенное воином копье пробило доспех гараманта, и вышло у него из спины. Издав, громкий радостный крик раненый самнит, как ни в чем не бывало, поднял двумя руками свой боевой топор и обрушил его лезвие на свою новую жертву.

От увиденной картины у царя перехватило спазмом горло, и он только мычал от страха при виде надвигающейся на него смерти. Наконец Гохамба справился с собой, и судорожно схватив молоток и что было силы, ударил по гонгу, тем самым приказывая рабам унести свой паланкин, но было уже поздно.

Привлеченные ярким блеском золота царского одеяния и его свиты, самниты без команды сами устремились к паланкину царя Ганы и один из них, желая отличиться среди своих сородичей, бросил в Гохамбу легкий метательный топорик.

Для прибежавшего вместе со своими телохранителями на выручку царя Гохамбы Менесу, время в этот момент замедлилось. Как завороженный смотрел он на то, как брошенный самнитом топор, лениво описал плавную кривизну и угодил прямо в лицо, властителю Золотого царства, проломив лобную кость черепа.

- Хорос! Хорос убит! – истошным многоголосым ревом, прокатилось по полю сражения страшное известие. И если до этого момента сражавшиеся гараманты еще на что-то надеялись, то теперь, окончательно сникли и стали спешно покидать поле боя в надежде укрыться за могучими стенами Ндолы.

Бежали многие, но только не воитель Менес, чья воинская честь и доблесть приказывали ему защитить тело погибшего царя и доставить его в столицу. Позабыв обо всем на свете, гарамант кинулся к предводителю галлов Бортариксу, желая вступить с ним в честный поединок. Несмотря на не первую молодость, Менес был уверен, что справиться с невысоким, голым по пояс галлом, но вышло все на оборот. Брошенное в противника Менесом копье пробило легкий щит Бортарикса и повредило его левую руку. Взбешенный самнит обхватил свой огромный боевой топор и ринулся на своего обидчика, отбросив могучим ударом ноги случайно оказавшегося на его пути раненого гараманта.

Несмотря на многочисленные раны, Бортарикс хорошо двигался и владел руками. Приблизившись к противнику, он еще раз пронзительно взвыл и, вскинув топор вверх, намериваясь обрушить его на Менеса. Однако при этом галл не утратил бойцовой смекалки, ибо он только имитировал, что собирается нанести Менесу удар сверху. Едва тот закрылся щитом, как самнит моментально изменил направление удара и ловко опустил свое оружие на открывшуюся ногу врага чуть выше колена.

Остро отточенное лезвие смачно чмокнуло, разрубая мышцы бедра вместе с краем бронзового надколенника. Потеряв точку опоры, Менес рухнул и тут же был добит чей-то усеянной шипами палицей разбившей голову ганского полководца.

Разгромленное войско гарамантов спешно вливалось сквозь створки городских ворот в Ндолу. Бежали все, кто только успел унести свои ноги, со злосчастного поля боя оставив на поругание врага и своего царя и своего полководца.

Конница Масанисы спешно прорывалась к воротам столицы, спеша ворваться в Ндолу на плечах бегущих, но городская стража зорко следила за противником. И как - только нумидийские всадники создал реальную угрозу захвата города, немедленно закрыла ворота Ндолы ради спасения оставшихся людей.

Напрасно оставшиеся по ту сторону ворот беглецы взывали к милости стражников, дабы те впустили их в город. Стражи были неумолимы и делали вид, что не замечают страдания своих сограждан. Все кто в этот момент были на стенах Ндолы, со страхом смотрели, как вражеские всадники секут беглецов подобно траве и стараются отогнать их подальше от стен. Некоторые счастливчики сумели добежать к самым камням циклопической кладки и оказались в «мертвой зоне». Преследовавшие их нумедийцы были отогнаны от стен Ндолы градом стрел гарамантов и вскоре беглецы уже яростно карабкались на стены по веревкам и канатам сброшенных им вниз защитниками города.

Так же с затаенным страхом смотрели гараманты на стройные ряды вражеской пехоты приблизившейся к Ндоле все в пыли и крови. Не выпуская оружия из усталых рук, они внимательно смотрели на столицу гарамантов толи, любуясь ее красотой, толи чего-то дожидаясь. Защитники города так неотрывно следили за маневрами нумидийцев, что проглядели смертельную опасность.

Пока главные силы гарамантов и Гупты с Лисимахом сражались под стенами столицы Ганы отдельный отряд под командованием стратега Амфитриона, подошел к стенам Ндолы со стороны реки. Соорудив на скорую руку несколько плотов, они скрытно подплыли к стенам города и, высадившись на узкую полоску отмели, принялись забрасывать на них специальные штурмовые крючки.

В этих местах в стенах Ндолы не были ворот или калиток и потому никакой стражи там не было. Ловкие и сильные воины Амфитриона смогли без особого труда подняться на гребень стены, после чего стали крушить и поджигать все вокруг. Одновременно с этим, Амфитрион подал стоящим по ту сторону стен македонцам громкий сигнал трубами и в ответ услышал победный рев.

Только, только улегшаяся паника вызванная появлением македонцев у стен столицы, вновь со страшной силой охватила ряды защитников Ндолы, которые в большинстве своем были лишь мобилизованными гражданами и не имели военной выучки. Поэтому едва вражеские трубы запели с обеих сторон стен, а глаза увидали у себя в тылу пожары и неприятельских воинов, то стены Ндолы разом опустели. После этого Амфитриону не доставляло большого труда добраться до городских ворот и, перебив стражу, впустить в город нумидийцев.

Подобно бурной реке устремились всадники Масанисы внутрь Ндолы и очень скоро достигли царского дворца и храма Хороса, что находился напротив него. Грозно и величаво смотрели эти два здания на чужестранцев, но уже не было в городе былой силы гарамантов способной защитить от жадных и алчных глаз эти замечательные творения с сокровищами внутри них. Теперь, вместо них была просто напуганная толпа избалованных своим долгим благополучием людей, не способных если не постоять за себя, то хотя бы с честью умереть.

Когда солдаты Лисимаха и Гупты окончательно разгромивших воинов Менеса приблизились к Ндоле, все было кончено. Воины Амфитриона свирепствовали на улицах города, убивая всякого, кто только попадался им на глаза, а нумидийцы преследовали тех, кто сумел покинуть столицу через другие городские ворота.

Едва вступив в город, Лисимах немедленно приказал занять царскую сокровищницу и прекратить избиение горожан. Теперь они были его подданными, согласно именному указу царя Александра и новый правитель стремился показать свое лицо с лучшей стороны.

Так закончило свое существование, золотое царство Ганы, став отныне простой македонский сатрапией, под названием Африка.

Глава VI. Два хилиарха.

Хилиарху Запада Птоломею Лагу не спалось. Подобно скользкому угрю, он вертелся на своем ложе, пытаясь заснуть, но все было напрасно. Спокойный сон начал незаметно покидать его с того самого момента, когда он позволил этой обольстительной змее Европе сладко петь в свои уши. В те ночи, когда хилиарх посещал ее в укромном горном домике, искусительница отчаянно боролась за шанс возвращения в большой мир, умело, сочетая пылкость молодого тела и сладкой лести в уши сорокалетнего Птоломея.

Вначале это только забавляло хилиарха Запада. Исключительно ради интереса, он стал требовать от своей пленницы, все новых и новых любовных утех упиваясь своей властью над царевной. И не заметил, как это вошло в привычку, быстро переросшую в пагубную потребность.

И хотя его жена красавица Береника продолжала радовать взор македонца, как радовал быстро растущий наследник Птоломей Керавн, в душе у хилиарха поселился тайный червячок, который неизменно тянул его к Европе. Она лучше всех понимала его не только с полуслова, но даже с полувзгляда. Златовласая змейка моментально угадывала любое невысказанное им желание, и умело подстраивалась под настроение своего властителя. Подобное поведение в сочетании с молодым телом очень расслабляло Птоломея в его повседневных делах, и он, вопреки рассудку, зачастил к своей пленнице.

Саму Европу подобное положение дел очень устраивало, Птоломей был ей гораздо больше интересен не только как мужчина, но и как противник, которого следовало околдовать и завоевать в отличие от рохли Филиппа Аридея.

Ведя тонкую игру, она быстро избавилась от положения безропотной пленницы, незаметно перейдя к роли тайной, но полноправной жены хилиарха Запада. Неторопливо подготавливая почву, для своего возвращения в качестве властительницы Македонии и всех ею покоренных земель.

Теперь стража охранявшая дом нисколько не пугала Европу. Напротив, она сама попросила хилиарха удвоить охрану, опасаясь мести со стороны его жен, властной Береники и знаменитой гетеры Таис. Обе они жили в Пелле и тихо ревновали друг к другу из-за Птоломея. Каждая из них родила от хилиарха младенцев мужского пола, и теперь никто из женщин не хотел упустить своего житейского счастья.

На Таис уже произошло неудачное покушение, и расследование привело к дальним родственникам Береники, сумевшей с честью выйти из столь щекотливого положения, доказавшей мужу свою непричастность к покушению на Таис.

Птоломей охотно внял просьбе Европы и тем самым лишний раз подтвердил ее статус третьей жены. Едва царевна одержала свою первую победу в столь нелегкой и опасной игре, она незамедлительно стала распалять душу своего повелителя. Активно играя на его мужском самолюбии, говоря, что только он достоин верховной власти македонского царства и в этом ночная кукушка добилась хороших результатов.

И тут дело было не в особом таланте царевны обольщения и молодом теле, подобного добра у Птоломея было с избытком. Коварные слова Европы падали на тайную рану хилиарха, которая постоянно беспокоила его с двенадцати лет. Именно тогда он узнал от своей кормилицы, что его настоящий отец македонский царь Филипп, а не простодушный одного из племен Верхней Македонии - Лаг.

С этого дня в сердце Птоломея поселилась тайная зависть и скрытое соперничество к неожиданно появившемуся сводному брату Александру, которому по желанию судьбы достался титул наследника македонского трона. Только это, по мнению Птоломея, заставляло остальных учеников Аристотеля признавать первенство юного царевича над собой.

И Александр казалось, интуитивно чувствовал это, хотя ни словом, ни взглядом, Лагид не выдал себя, всегда исправно поддерживая царевича во всех его начинаниях. Все время знакомства и дружбы, царевич держал Птоломея возле себя, отдавая предпочтение другим. Так самым близким другом и любовником Александра стал незнатный Гефестион. Боевым наставником и верным телохранителем, стал брат царской кормилицы Черный Клит, а верным оруженосцем и единомышленником во всех планах и начинаниях был критянин Неарх.

Его же царского потомка, сводный брат назначил простым гетайром и отдал в полное подчинение Филоте, который постоянно доносил царю Филиппу. Как рядовой катафракт бился Птоломей на Гранике и Исе, осаждал Галикарнас и Тир и лишь однажды царь выделил под его начало отряд кавалерии, для занятия Дамаска, где находились сокровища Дария.

Только к средине персидского похода Птоломей сумел стать царским стратегом, с горечью и завистью, глядя на успешное возвышение выходцев из нижней Македонии Кратера и Пердики, а так же фессалийца Леонтикса. Каждый новый фаворит Александра вызывал у Птоломея глухую досаду на жизненную несправедливость. Один за другим поднимались по ступеням карьерной лестницы Мелеагр и Лисимах, Кен и Эринний, а он сын Филиппа, по-прежнему оставался на подхвате.

Только падение и смерть Пармериона и Филоты окончательно закрепило за Птоломеем статус стратега, который он буквально вырвал зубами у судьбы. Приняв самое активное участие в следствии по делу знатных македонцев.

Во время бунта солдат в индийском походе, Птоломей занял выжидательную позицию, в тайне надеясь на завершение похода своего неистового брата. Однако, эти несносные безродные выскочки Эвмен и Нефтех. спутали все карты и продолжали активно путать до недавнего времени. Слава, великому Зевсу уходя в очередной поход, братец забрал с собой египтянина Нефтеха, которого суеверный Птоломей опасался больше чем Эвмена. Бывший жрец, а ныне первый царский советник обладал опасным даром предвидения, в чем хилиарх имел возможность убедиться не раз.

Он был готов проставить на заклад свою голову против глиняного кувшина, что в деле подавления мятежа Антигона не обошлось без вмешательства бритоголового колдуна. Уж больно быстро Эвмен собрал свое войско, не дав пламени мятежа разгореться в большой пожар. Как будто заранее знал о планах Антигона и сумел загодя подготовить свой ответ, хотя по всем расчетом не должен был успеть. Ох, не должен

Птоломей тяжело вздохнул и, расставшись с надеждой на сон, продолжая свои размышления, повернулся на другой бок. Разбив Антигона, Эвмен нагнал страху на македонскую аристократию, мечтавшую о возвращении старых времен, и сильно насолил самому Птоломею, надевшемуся использовать мятеж для своих тайных целей.

Теперь, когда сводный брат, надолго застрял на конце Ойкумены, а возможно пропал в морских пучинах вместе со своим флотом, у хилиарха снова появился реальный шанс вернуть себе то, что ему принадлежало по праву крови с рождения. Однако на этом пути непреодолимым камнем для Птоломея стояла македонская аристократия, которая никогда не поддержала бы претензии хилиарха на верховную власть без веских доказательств. Для них он был лишь сыном Лага, потомка небогатого рода верой и правдой служивший главному притеснителю их родовых прав царю Филиппу, а затем Александру.

К большому сожалению, кормилица, открывшая Птоломею тайну его рождения, уже не было в живых. Она умерла, унеся с собой в могилу все возможные доказательства, а его относительное сходство с обликом царем Филиппом мало, чего стоило в глазах знатных македонцев, при наличии чистокровного наследника престола в лице сына Александра, царевича Персея.

Все это заставляло Птоломея искать обходные пути и наличие в его руках Европы, значительно облегчало его задачу. Ее разительное сходство с покойной женой Филиппа Клеопатрой, брак с царевичем Аридеем и благосклонный настрой старой македонской знати делали ее сильным козырем в тайной борьбе за трон.

Позволив ей вновь возникнуть из небытия, Птоломей решил использовать Европу в темную и после того как она сделает для него всю черную работу жениться на ней. Такой поворот дела позволял хилиарху получить трон Аргидов на вполне законных основаниях.

После не долгих разговоров обе стороны пришли к соглашению, и работа началась. В начале, особо доверенные лица хилиарха стали распространять среди македонской знати слухи о чудесном спасении царевны Европы.

Родовитые македонцы охотно слушали их, что было хорошим, знаком для заговорщиков, но этого было мало. Будучи выходцем, из родовитой среды, Птоломей прекрасно понимал, что для более полного и крепкого признания прав Европу на престол Аргидов, ей необходимо новый брак с любым принцем царской крови, поскольку в глазах старой македонской знати не пристало женщине в самолично добиваться царской власти.

Эти слова приводили царевну в ярость, поскольку она была фанатично убеждена в своем прирожденном праве на власть и была готова доказать это кому угодно с мечом в руках. Подобная глубокая вера в свою правоту, которую Птоломей наблюдал у своей пленницы длительное время, вызывало в душе у хилиарха чувство уважения, и он поневоле, стал относиться к девушке как равной себе по происхождению.

Для устранения трудности на пути Европы, хилиарх стал активно искать полноправного отпрыска царской крови, которого можно было использовать в этом деле как ширму подобной несчастному Филиппу Арридею. Надежно повязав его с Европой и сделать послушным орудием в исполнении своих тайных замыслов. И после недолгих поисков, такой человек нашелся, благо все живые представители царской крови были хорошо известны.

Им оказался македонец по матери и эпирот по отцу нынешний правитель Эпира, царь Эакид. Занимавший трон предков после добровольного ухода в оазис Амона, ранее правившей царством моллосов царицы Олимпиады.

На освободившийся престол Пирридов, в виду малолетства Неоптолема, сына погибшего царя Александра Эпиррота претендовали двое сыновей царя Аррибы, Алкет и Эакид приходящиеся погибшему правителю двоюродными братьями. В свое время по милости царя Филиппа они лишились права на верховную власть в Эпире, из-за своего малолетства. Когда же весть о царице Олимпиаде достигла их ушей, оба они поспешили к Александру с тем, что бы тот утвердил одного из них правителем эпиротов.

Желая непременно выиграть свое дело, Эакид обратился за помощью к Птоломею, который в этот момент занимал пост регента Македонии. Тот благосклонно выслушал эпирота и в нужный момент похлопотал за него перед царем Александром, что и решило дело в пользу Эакида. Так выдвиженец Птоломея стал царем моллосов, а его незадачливый брат Алкет, немедленно отправился в изгнание к иллирийцам, счастливо сохранив при этом жизнь.

Заняв трон Пирридов, Эакид прекрасно помня о своем долге перед своим покровителем, всячески стремился выказать ему свою преданность и расположение. В сочетании с полу македонским происхождением, Эакид был самой подходящей фигурой для большой игры хилиарха Запада.

С обретением нужной кандидатуры, Птоломей решил вводить в это дело свою пленницу. Поручив ее заботам своего верного слуги Эврикриту, хилиарх отпустил Европу на свободу с тем, что бы она побывала среди знатных македонцев, известных ему как скрытые сторонники Антигона. При этом Птоломей обставлял все дело таким образом, чтобы в случаи провала его замысла, все выглядело бы как хитроумные поиски затаившихся врагов Александра.

Европа блестяще справилась со своей задачей. Линкестийцы благосклонно приняли юную бунтарку, и обещали поддержать ее право на престол в обмен на ряд условий. Ранее тщательно проинструктированная хилиархом девушка согласилась с некоторыми из них, пообещав решить другие сразу после своего восхождения на престол. Примерно так же повели себя другие ветви македонской аристократии Тимеиды и Орестиды. Каждый из них хотел ухватить свой кусок власти, решив в темную использовать вернувшуюся из небытия мятежницу.

Когда Европа получила поддержку у верховных родов Македонии, то ободренная успехом царевна вместе с Эврикритом отправилась в Эпир, для знакомства с Эакидом. Ничего не подозревавший эпирот оказал ей самый теплый прием, чему способствовала устная просьба Птоломея переданная ему через своего доверенного лица Эврикрита. Правитель Эпира с радостью исполнил просьбу своего покровителя, поскольку это для него не составляло большого труда, гостья понравилась ему.

Встречаясь с владыкой эпиротов почти каждый день, своей красотой и обходительностью, Европа смогла быстро покорить его сердце и вскоре вошла к нему в полное доверие. Через месяц Эакид был уже готов не только заключить с ней брачный союз, но даже выступить на защиту ее прав на македонский трон с оружием в руках. Подобную храбрость эпироту придали слова Европы о поддержке ее прав македонскими родами, а так же явная тайная поддержка самого Птоломея, попросившего укрыть девушку в его стране.

После этого, главным противником для заговорщиков становился хилиарх Востока Эвмен. Он твердо стоял на страже интересов новых порядков Александра, и на чье место охотно бы сел Птоломей перед этим обязательно уничтожив чуждых македонцам Роксану и ее сына полукровку Александра.

Для обеспечения полного успеха заговорщиков, Птоломей специально возвысил из своего военного окружения стратега Кассандра племянника покойного регента Македонии Антипатра. Он неплохо показал себя в персидских кампаниях Александра, где проявил незаурядный воинский талант. Кроме этого лучшей кандидатуры на роль военного вождя в лице старой македонской знати было трудно отыскать.

Именно ему, Птоломей поручил набор нового войска, приказав стратегу выучить и подготовить этих воинов по образу и подобию старых македонских обычаев и правил, чем вызвал у ветерана прилив сил и энергии. За короткий период, Кассандр выполнил приказ хилиарха, соединив в одно целое македонскую фалангу, греческих наемников гоплитов и фессалийскую конницу придирчиво отобрав в свое детище самых лучших. Сейчас армия во главе со стратегом расположилась под Пеллой, готовая выступить в любую минуту по приказу хилиарха Птоломея.

Так хитро и прочно сплетал в единый клубок многочисленные нити заговора хилиарх Запада. Действуя исключительно тайно через подставных людей, стараясь как можно дольше оставаться в глубокой тени событий.

Теперь, тщательно прокручивая в голове все детали будущего мятежа, хилиарх приходил к радостному для себя выводу. На этот раз у Эвмена просто не будет шансов снова перейти ему дорогу и разрушить с таким трудом выстроенные планы.

Неожиданно где-то в глубине спальни раздался едва уловимый шорох и Птоломей вздрогнул. Ему вдруг явственно показалось, что он видит бритоголового Нефтеха, который мелькнул тенью и тут же пропал, успев снисходительно одарить македонца своей противной улыбкой.

От этого видения хилиарх подскочил в постели и с тревогой уставился в серый сумрак, старательно выискивая глазами своего тайного недоброжелателя и соперника. При этом его правая рука непроизвольно нырнула под подушку, где с недавних пор поселился острый кинжал. В тревожном напряжении минута проходила за минутой, но ничего нового Птоломей так и не увидел. Образ египтянина, находящегося на другом конце света явно привиделся ему. Когда Птоломей окончательно убедился в этом, он отшвырнул сжатый кинжал прочь, устыдившись своих ночных страхов.

Ночь была окончательно испорчена и Птоломей, так и пролежал с открытыми глазами до самого рассвета. Возможно, македонец не придал бы большого значения ночному случаю, посчитав это обычным переутомлением, но через день он увидел необычный сон.

Хилиарх Запада к ужасу для себя увидел, что он попал на суд перед великими богинями Мойрами. Они сидели на высоких тронах и одна из них, хриплым и гнусавым голосом зачитывала какой-то список. Прислушавшись, Птоломей с удивлением узнал перечень всех своих добрых и плохих дел, которые он совершал с младенчества и по сей день. Медленно и безразлично Мойра перечисляла своим сестрам все его деяния, о которых он уже порядком подзабыл.

Однако больше всего Птоломея поразил счетовод богинь, который был как две капли воды похож на Нефтеха. Стоя к хилиарху спиной, он с шумом передвигал на больших счетах влево и вправо белые, и черные костяшки, символизирующие добрые и темные дела хилиарха. Покрываясь холодным потом и дрожью, проснувшийся Птоломей еще долго вспоминал, как снисходительно улыбался Нефтех, отсчитывая на счетах судьбы деяния подсудимого, всем своим видом показывая, что окончательный результат ему хорошо известен и он отнюдь не в пользу Птоломея.

Как человек своего времени, хилиарх твердо верил в пророческие сны и потому расценил увиденный им сон как вещий знак свыше. Бессмертные боги явно хотели, что-то ему сказать, насылая зловредного египтянина в его сон.

Что бы окончательно разобраться во всем, не медля ни одного дня, Птоломей решил отправиться в Додону. Здесь у неподкупного оракула священного дуба, хилиарх решил узнать судьбу своих замыслов.

С малой свитой из двух человек, он прибыл в святилище Зевса Додонского и попросил жреца испросить великого бога об исполнимости своих замыслов. Седовласый жрец с пониманием кивнул головой и скрылся в святилище, дабы узнать волю бога по листьям древнего дуба. Минуты текли за минутами в страшном ожидании истин оракула, однако жрец не торопился выходить. Прошел час и весь хитон Птоломея покрылся противным липким потом, ноги затекли, но хилиарх смиренно ждал своего ответа. Наконец из глубины храма появился весь в белом жрец с дубовым посохом в костлявых руках.

Внимательно сверля Птоломея своими красными от напряжения глазами, он глухо изрек предсказание:

- Великий отец богов и людей услышал твой голос. Пытайся свершить задуманное, но находясь в тени своего брата, тебе будет трудно одержать победу.

Сказав это, жрец величаво развернулся и неторопливо удалился, оставив стоять пораженного в самое сердце заговорщика на моментально ослабевших ногах. Бессмертный Зевс объявил ему свою волю и теперь, нужно было принимать окончательное решение. Птоломей недолго колебался. Вначале он направил Эврикрита с тайным посланием к Европе, что можно начинать. После чего послал гонца к стратегу Кассандру с приказом о его временном назначении правителем Македонии, на время отсутствия хилиарха, поскольку он отплывал в Италию на северную границу царства. Там внезапно объявились дикие племена галлов и германцев, угрожающих спокойствию македонского царства.

Это был прекрасный повод остаться в стороне и вернуться в страну со свежим войском, которое не будет лишним при любом исходе мятежа Европы. Так думал хилиарх Запада, вступая на борт быстроходной триеры, которая должна была доставить его в Брундизий.

В отличие от Птоломея его визави хилиарх Востока спал прекрасно. Этому в определенной мере сопутствовала его близость с царицей Роксаной, а так же хорошие новости, которые почти ежедневно приходили к нему в Вавилон с разных концов огромного царства.

Главной хорошей новостью для Эвмена были слоны, с помощью которых он собирался противостоять Птоломею на случай его бунта. По правде, говоря, хилиарх лишь заимствовал идею у самого Александра, который потрясенный мощью этих животных приказал создать особый слоновий питомник на землях Гиркании. Используя теплый климат провинции и обилие кормовых трав, специально присланные из Индии люди содержали четвероногих гигантов для будущих сражений властителя Ойкумены.

Сам Эвмен узнал о существовании этого питомника совершенно случайно, поскольку по приказу царя он был скрыт от посторонних глаз. Хилиарх Востока, будучи ранее царским секретарем, внимательно следил за всеми текущими расходами и доходами своей половины империи и от его взора, не ускользнула столь большая трата денег неизвестно куда. Вскоре тайна была раскрыта и обрадованный Эвмен, приказал немедленно перевести этих царских питомцев для скорого исполнения своих прямых назначений. При этом погонщикам слонов был дан строгий приказ самым тщательным образом следить за здоровьем своих подопечных и не допустить их падеж во время перехода.

Недавно прибывшие к хилиарху гонцы сообщали, что стадо численностью в восемьдесят голов прекрасно переносит переход и в самом скором времени, окажутся на равнинах Месопотамии. Узнав об этом, Эвмен приказал выделить три сотни стрелков, которым предстояло воевать на этих животных. Кроме этого в царских мастерских началось изготовление легкой брони для слонов способную прикрыть шкуру животных от стрел и дротиков врага.

Видя слонов в битве при Гавгамелах, во время индийского похода и при осаде Карфагена, Эвмен был просто влюблен в серых гигантов, способных опрокинуть любую кавалерию или растоптать несокрушимую пехоту. Его сердце всегда учащенно билось, когда слоны наступали на его войско, и искренне радовалось, когда македонцы их обращали в бегство. Несмотря на этот хилиарх считал, что все их противники просто неправильно использовали эти идеальные орудия убийства.

Другой радостную весть пришла от скифов. Царь Силур согласился помочь своему старому другу Эвмену и прислал две тысячи своих всадников, в обмен на богатые подарки хилиарха. И пусть большая часть скифов были легковооруженная кавалерия с луками и маленькими щитами, Эвмен прекрасно знал, какой страшный урон могли принести скифские стрелы, пехоте противника, непрерывно атакуя неповоротливую фалангу. Не забывал хилиарх и о своей тяжелой коннице, столь удачно показавшей себя в сражении с Антигоном. Эвмен энергично наращивал численность и мощь катафрактов, отдавая им большую часть своего времени. Желая избежать возможного массового перехода своих солдат на сторону врага, Эвмен сознательно разбавлял свою кавалерию, а особенно пехоту смешивая в ней македонцев, греков и персов.

Прекрасно помня уроки Антигонова мятежа, хилиарх Востока громадное значение предавал разведке. Не ограничиваясь только одними македонцами, хитрый грек налаживал многочисленные контакты со своими соплеменниками, которые, пользуясь царскими льготами, буквально наводнили Сирию, создавая множество торговых поселений и маленьких городков. Купеческие караваны непрерывно курсировали между сирийским побережьем и Грецией, благодаря чему хилиарх был неплохо осведомлен обо всем, что происходило в Элладе и ее окрестностях.

Стремясь покрепче привязать к себе приморские города Малой Азии, Эвмен предоставлял некоторым из них щедрую денежную поддержку. Умело, сочетая политику кнута и пряника в отношении свободолюбивых греков, приучая их к мысли о выгоде пребывания под его рукой.

Единственным темным облачком на светлом фоне настроения хилиарха были его тайные отношения с Роксаной. Нельзя было сказать, что Эвмен увлекся ее подобно молодому юноше. Нет, все было гораздо проще и прозаичнее. Оказалось, что оба любовника, участвуя в управлении своей половиной огромного македонского царства, удачно подходят друг к другу, прекрасно понимая собеседника с полуслова.

За все время, проведенное вместе с Роксаной со времен мятежа, Эвмен быстро свыкся с ее постоянным присутствием рядом с собой и часто ловил себя на мысли, что относиться к ней не как к просто соправительнице, а законной жене. И близкие отношения между ними, были лишь простым жизненным продолжением.

Эвмен старался не думать, что будет с ними дальше, когда Александр вернется из своего дальнего похода и, несмотря на преданность хилиарха великому царю, в его душу упорно закрадывалось тайное желание, что бы все оставалось как прежде. Примерно тот же вопрос Эвмен иногда читал на самом донышке глаз своей подруги во время тайного свидания, который неизменно погасал после их близости.

Почувствовав твердую мужскую руку на своем хрупком плече, царица полностью отдала себя на милость волн судьбы, бурно живя только одним днем, переложив всю заботу о будущем на Эвмена. Довольствуясь пышностью царского дворца и воспитанием молодого царевича, Роксана как регентша подписывала любой указ Эвмена, полностью доверяя своему защитнику.

Мирно спал на своем ложе Эвмен, но его сон был чуток. Хилиарх прекрасно помнил предостережение Нефтеха.

Глава VII. Острова Блаженства.

Солдаты и матросы покорителя Ойкумены дружно трудились над сооружением очередной Александрии. Работа шла спорно и слаженно и не потому, что она была уже им хорошо знакома, но и из-за того, что давала возможность вновь долго стоять на твердой земле. Истомившись от постоянно качающейся под ногами скрипучей палубы, люди находили несказанное удовольствие от выпавшей на их долю работы. Теперь можно не торопиться с возвращением на корабли, а спокойно заснуть в свой палатке, в полной уверенности, что не налетит шторм и опрокинет судно.

И пусть выполняя волю великого царя, приходилось вырубать кусты и побеги молодого бамбука, это гораздо лучше, чем ежеминутно качаться в неуютной посудине, на просторах бездонного и бескрайнего океана. Выполняя приказ Александра, македонские воины и матросы нещадно обливались потом, покрывались соляной коркой и перегревались на солнце, но все это они в любой момент могли смыть и освежиться прекрасной родниковой водой из доверху наполненного медного чана.

После того как эскадра Александра удачно проскочила страшный морской ураган и достигла краешка неизвестной земли, плавание македонцев отнюдь не закончилось. Царский советник Нефтех упорно продолжал гнать македонские корабли на юг, где вот-вот должна была появиться долгожданная цель.

Утомленные мореходы недовольно ворчали, но подчинялись бритоголовому деспоту. Проплывая вдоль берега, который вновь подобно стреле устремился на юг, с бортов своих кораблей моряки с жадностью смотрели на далекие горы. Они были почти полностью покрытые зелеными джунглями, которые могучей волной спускались от самых вершин к морскому побережью.

Вредный египтянин разрешил мореходам ненадолго остановиться для пополнения запасов воды из местных родников, бьющие среди джунглей в большом количестве. Спустившихся на землю людей поразило буйное великолепие растительности, что сияла под жарким солнцем множеством сочных красок. Все цветы и кусты, деревья и сама трава имели необычайную густую насыщенность. К этим внеземным красотам следовало справедливо добавить множество кровососущих тварей и змей, обитавших под сенью многих деревьев.

Не давая уставшим морякам ни одного лишнего дня отдыха, Гегелох и бритоголовый деспот упрямо вели эскадру на юг, непрерывно твердя царю, что искомый остров Блаженства уже рядом. В это поверили уже все, включая скептиков географов, настолько разительно менялась природа за бортом с каждым продвижением в сторону юга. Ученых мужей захватил азарт первооткрывателя и исследователя новый земель, и теперь они наперебой умоляли царя поскорее высадиться на землю для всесторонних поисков и ознакомлений.

Долгожданную остановку они получили в тот день, когда идущая вдоль правого борта земля неожиданно для всех закончилась широким мысом и, сделав плавный поворот, стремительно устремилась на север такой же прямой стрелой, как и прежде. Гегелох немедленно отправил на разведку южного направления две биремы, но и без их доклада было ясно, что данная акватория - пролив. Впереди ясно просматривались массивные очертания далекого острова, отчетливо видимого с мачт кораблей.

- Вот остров Блаженства государь, - торжественно произнес Нефтех, указывая в сторону юга, - там согласно легендам синов живут счастливые люди.

- Может это только продолжение гигантского полуострова, вдоль которого мы все это время плыли согласно твоим утверждениям? – высказал предположение Александр.

- Нет, это истинный остров Блаженства, на котором бывали сины и о котором они сложили свои легенды.

- Тогда поскорее в путь, я хочу увидеть это место своими глазами – приказал царь, азартно пожирая глазами далекий берег, но Нефтех перебил его.

- Послушай меня государь. Твои воины от бесконечного плавания порядком устали, а нам неизвестно, что ждет нас на той стороне. Дай им недельный отдых, а затем уже переправимся на остров. Он никуда от нас не убежит, а наши путники отдохнут.

Александр быстро взвесил слова египтянина и одобрительно кивнул: - Хорошо, мы отдохнем, но это не будет отдыхом в тени деревьев. Я желаю возвести на этом берегу свою новую Александрию.

Так закончилось для македонцев нескончаемое плавание в сторону юга и началось активное покорение открытых земель. Местное население, обитавшее среди зарослей джунглей, было совершенно не похоже на синов. Цветом кожи, разрезом глаз и темными волосами они больше походили на индусов, но более темных. Одетые в одни набедренные повязки, они спешно убегали в джунгли едва только македонцы намеривались к ним приблизиться.

Всезнающий советник, на вопрос Александра о происхождении этих племен, туманно говорил о легендарной стране Лемурии, которая некогда располагалась в этих широтах и погибла в результате ужасного землетрясения много веков тому назад. Согласно сокровенным мифам передававшихся из уст в уста от одного поколения жрецов другому, на Лемурии обитали темнокожие люди, части из которых удалось спастись. Большинство из них перебралось на континент в частности в Индию, где организовали свои царства. Другая часть, по-видимому, остались на осколках своей прародины.

Охваченный былым азартом покорителя, Александр с нетерпением ожидал конца предварительного строительства Александрии, которой предстояло стать главным македонским форпостом на этих землях. Но при этом, царь не торопил понапрасну солдат, давая возможность им прийти в себя после столь долгого пребывания на море и вернуть свою былую форму и боевые навыки. Радостной отдушиной в период ожидания для царя стала разведка, благо македонцы научились вылавливать любопытных туземцев в зеленых джунглях.

Вскоре Александру стали известны приблизительные сведения об острове Блаженства. Тщательно допрошенные Нефтехом пленные показали, что за проливом находиться могучее царство Шривиджайя, под властью которого имеются еще два больших острова. Допрашиваемые часто путались и сбивались, но одно они называли точно, имя правителя острова Блаженства, царя Шайлендры. В его распоряжении было много воинов и множество быстроходных лодок. Шайлендру очень боялись местные племена, поскольку он часто совершал грабительские набеги через пролив.

Больше ничего из пленных выудить не удалось, но и этого вполне хватало для первого раза. Александр и Деметрий живо обсуждали вопросы тактики в отношении малайцев, именно та называли себя люди, живущие по обе стороны пролива. Они уже явно знали железо, о чем говорили клинки обнаруженных у некоторых пленных. Качество оставляло желать лучшего, и это несколько радовало македонцев.

Наконец долгожданный день настал, и корабли Александра покинули Александрию Южную, устремившись к долгожданной цели. О том, что у малайцев имелись быстроходные лодки, мореходы убедились при подходе к острову Блаженства, завидев приближающуюся армаду остроносых кораблей лодки, сначала панически разбежались в разные стороны, но затем стали осторожно приближаться, тщательно выдерживая при этом большую дистанцию.

Когда же один из дозорных кораблей решил сблизиться с ними, то на него незамедлительно обрушился град стрел, многие из которых долетели до судна и чудно украсили его нос и борт. Обрадованные столь удачным обстрелом, малайцы немедленно произвели повторный залп, а затем третий.

Македонский корабль продолжал идти на сближение, надежно прикрыв своих гребцов щитами. На палубе матросы спешно наводили катапульту, заряженную большим бревном. Стремясь попасть наверняка, механики упорно тянули с ответным залпом, порождая в душах малайцев уверенность в своем превосходстве. Они уже собирались дать новый залп, когда что-то огромное и блестящее вылетело с македонского корабля, что бы затем в щепки разнести одну из лодок противника, буквально разломив ее напополам.

Крик ужаса и скорби многоголосым эхом потряс лодочную флотилию, при виде столь стремительной гибели своих товарищей. Словно расшалившиеся воробьи, спасающиеся от лап кошки, они вновь бросились в россыпную и тем самым спасли себя от нового выстрела с македонского корабля. Выброшенное в их сторону бревно лишь упало возле кормы одной из лодок, окатив мощными брызгами ее гребцов.

Начало боевым действиям было положено самими малайцами, и поэтому Александр без всякого зазрения совести отдал приказ о преследовании врага. Могучие триеры вместе с царским флагманом немедленно устремились за дозорной биремой, азартно преследовавшей лодки противника.

Спасаясь от царских моряков, малайцы сначала привели македонскую флотилию в просторный залив, а затем, используя свою малую оснастку, устремились вверх по реке, чьи воды сбегали со склонов далеких гор с голубыми вершинами. Опасаясь засады или других коварных ловушек, Гегелох прекратил преследование и приказал легким кораблям произвести разведку прибрежных вод.

Александр и Деметрий с большим трудом дождались завершения промеров дна, словно два тигра, энергично передвигались от одного борта к другому, горящими глазами разглядывая наползающее на них зеленое царство. Здесь было все прекрасно, начиная от необычайно сочной травы с чудными цветами и кончая самими джунглями, в которых каждой дерево или побег активно боролись за место под солнцем.

Первые сюрпризы этого великолепия македонцы ощутили сразу после начала высадки. Оказалось, что место, выбранное разведчиками для десантирования, представляет собой огромное топкое болото, сверху заросшее мощным травянистым ковром. Солдаты сразу проваливались по колено в вонючую жижу и с большим трудом могли выбраться из природной ловушки.

Второе место высадки, выбранное Аристоником, было более удачным. Не мудрствуя лукаво, македонец направил свои корабли к устью реки и вскоре уже вывел своих солдат на твердый песчаный берег, от которого вглубь острова шла широкая дорога. Прошло более часа пока все царское воинство не выстроилось возле своего вождя, что бы затем в боевом порядке начать продвижение вперед.

Хорошо протоптанная дорога плавно вилась причудливой змейкой вдоль зеленых джунглей то, проскакивая между тщательно ухоженными полями то, взлетая на вершину небольшого холма. Македонцы шли настороже, готовые в любой момент принять бой или в случаи необходимости отступить под огненное прикрытие своих кораблей. С высоких веток деревьев постоянно кричали птицы, верещали потревоженные обезьяны, а под ногами трещали большие цикады.

Внезапно раздались громкие воинствующие крики и на гоплитов Александра, сначала обрушился град из стрел и камней, а затем из-за деревьев выскочило множество полуголых людей вооруженных маленькими деревянными щитами и искривленными мечами. В одно мгновение поблекли красоты местной флоры и фауны еще секунду назад ласкавшие взоры македонских солдат. Едва появился враг как, они моментально преобразились. Начиналось их любимое дело, ради которого они проплыли столько дней и ночей, война.

Еще воины продолжали держать над головой блестящие щиты, прикрывая свою голову от камней и стрел малайцев, а горластые простаты и гоместы, не дожидаясь команды сверху, уже начали проворно выстраивать ряды своих подопечных для отражения натиска врага. Гоплиты, опустили щиты и, обнажив мечи, привычно сомкнули свой строй единой фаланги, готовясь познакомить малайцев с правилами организованной рукопашной схватки. На левом краю фаланги встали пельтеки, а укрывшиеся за строем солдат лучники, принялись немедленно обстреливать набегавшего врага.

Сам Александр вместе с гипаспистами, расположился на правом фланге, отдав центр и левый край под командование Деметрия и Аристоника. В тылу остался небольшой отряд моряков, которых по приказу царя возглавил Нефтех. Советник, облаченный в полотняный панцирь который мог выдержать удар боевого топора, внимательно следил, что бы враг, не ударил в спину фаланги.

Малайцы подобно своре собак набрасывались на македонского кабана, пытаясь пробить железный строй гоплитов, и каждый раз откатывались, назад понося большие потери от мечей и копий Александровых воинов. Пельтеки Аристоника своими дротиками выбивали или ранили многих полуголых малайцев еще на подходе к железному строю македонцев. Луки стрелков Александра били дальше и мощнее против малайских лучников, стрелы которых не могли пробить броню противника.

Сам царь был как всегда верен себе. Не имея возможности сражаться конным, он отважно бился в пешем строю, оставаясь первым среди всех остальных. Мощно и быстро пробивал он своей чудесной саблей раскрашенные щиты врагов, при каждом ударе снося их головы вместе с цветастыми тюрбанами или одним взмахом отрубая кисти и руки своим противникам.

Один за другим падали на землю малайцы под ударами македонской фаланги, не смотря на свою отвагу и силу. Привыкшие сражаться общим навалом, где каждый был сам за себя, они не имели ни малейшего шанса разгромить пришельцев.

Бой длился чуть менее пятнадцати минут, ровно столько понадобилось македонцам для отражения бурного натиска малайцев, что бы затем самим перейти в атаку по приказу царя. Противник не выдержал наступления и вынужден был поспешно ретироваться под прикрытие стволов зеленых джунглей. Всего в этом сражении малайцы потеряли около трехсот человек, убитыми не считая пленных, тогда как в пассиве Александра числилось всего три погибших воина и восемнадцать раненых.

Скоротечность возникшего боя однозначно говорила, что он произошел чисто случайно и скорей всего, македонцы столкнулись с небольшим отрядом войска Шайлендра располагавшегося в этой части острова. Подтверждением этого стала деревня, которую македонцы вскоре обнаружили, возобновив движение вглубь Шривиджайи. Сделанные из бамбука и листьев хижины были пусты, хотя возле многих строений горел огонь, на котором совсем недавно что-то варили.

Солнце уже клонилось к закату и Александр, решил остановить свое продвижение, здраво рассудив, что в оставшееся время уже ничего важного для себя он уже не успеет совершить. Царь приказал разбить лагерь в покинутой деревне, предварительно выставив караулы и отправив гонцов к Гегелоху с известием о произошедшем сражении.

Пока шло обустройство солдат, царь, расположившись в самой большой хижине деревни, с помощью Нефтеха вел допрос пленных малайцев подобранных македонцами на поле сражения. Ориентируясь на дравидский диалект, советник с горем пополам смог задавать вопросы и получать ответы. Все это, правда, сопровождалось активной мимикой и энергичными жестами, чей язык был доступен всем жителям Ойкумены.

Потратив на столь необычный разговор много времени, советник смог выяснить, что на расстоянии одного дневного перехода находилась столица Шривиджайи Пагана. Там и располагался двор правителя острова Блаженства Шайлендры. Больше ничего вразумительного от пленных Нефтех не смог добиться и с этими скудными сведениями отправился к Александру. Тот внимательно выслушал советника, а затем спросил:

- Так благодаря чему, этот остров у синов получил прозвище Блаженства? Неужели только из-за местной красоты?

- Ты попал в самую точку государь. Для синов живущих только благодаря щедрости своих рек, точно так же как египтяне живут только за счет щедрости Нила, столь благоприятный климат и есть дар богов. Почва здесь не требует постоянного полива, дожди здесь раз в два-три дня. Природа столь разнообразна, что не заметить ее богатства просто невозможно. Ты обратил внимание, как мало здесь полей и больше всего пастбищ, где пасутся стада. Не удивлюсь, узнав, что местные жители ничего не сеют, а только собираю богатые дары природы, которые растут в нужном им количестве сами собой. Для вечно голодных синов подобный остров действительно полное Блаженство.

Александр помолчал, переваривая слова египтянина слегка прищурив глаза и чуть склонив голову на плечо. Слова Нефтеха действительно многое проясняли в столь запутанном названии. У каждой народности были свои видения блаженства в меру их потребностей.

- Скажи, а почему ты намекал, что островов Блаженства может быть несколько?

- На это натолкнули меня сказания синов. Они примерно одинаково описывали дорогу до мыса Меконг, но затем сильно расходились в описании искомого острова. Некоторые мореходы следую строго вдоль берега, вначале плыли на север, что бы сделать гигантскую дугу выйти к мысу, на котором ты основал Александрию Южную. Другие плыли нашим курсом, значительно сокращая свой путь к этому острову.

Третьих же еще до подхода к Меконгу мощный шторм уносил в южном направлении и вот они то, давали совершенно другие описания острова Блаженства. Все это натолкнуло меня, что островов может быть несколько, и я думаю, твои моряки без труда смогут выяснить это в самое ближайшее время.

- И где они могут находиться?

- Без всякого сомнения, на востоке и к югу от этого острова.

- А как его называют его сами жители?

- Суматра государь. Он действительно прекрасен, но меня сильно беспокоят его горы. Видишь тот слабый дымок, что вьется над одной из синих вершин. Без всякого сомнения, это вулкан из которого может изрыгаться огненная река, сопровождающаяся землетрясением. Подобную гору я видел на Сицилии, и, по словам местных греков, она часто приносила им много бед.

- Гибель Лемурии, не ее ли рук дело? – спросил Александр, моментально вспомнив прежний рассказ Нефтеха.

- Очень может быть, но с полной уверенностью я ничего сказать не могу – скромно ответил советник.

Была глубокая ночь, когда со стороны реки расположенной на приличном расстоянии от деревни и отделенной густой полосой джунглей раздались громкие торжествующие крики малайцев. Часовые забили тревогу, заполыхали костры и спящие солдаты начали спешно строиться для отражения нападения врага. Шли минуты, однако никто не метал в гоплитов камни и стрелы, и не спешил сблизиться для рукопашной схватки. Александр и его стратеги напряженно всматривались в темень ночи, пока Аристоник с сомнением не произнес: - Это у Гегелоха.

Подскочивший словно ужаленный змеей Деметрий требовал немедленной отправки подкрепления наварху, которого вне сомнения атаковали враги. Александр был склонен поддержать его, однако Нефтех смог переубедить его.

- Посмотри, какая темная сейчас ночь Александр! Облака закрыли нарождающийся серп луны от чего в двух шагах ничего не видно. Как могут твои воины идти в этой мгле, не боясь переломать по дороге к побережью свои ноги и руки. А вдруг у холмов их стережет засада? В этом мраке твои воины будут не те, что были при свете солнца, или их у тебя слишком много, что бы так легко можно было рисковать ими?

Александр резко вогнал обнаженную саблю в ножны, вздохнул и обратился к Деметрию:

- Я готов биться с любым врагом, который нападет на меня в любое время, но сейчас, Нефтех прав. Выступим, когда рассветет.

Деметрий бросил на советника обозленный взгляд, но был вынужден покориться воле царя.

А рано утром, когда Александр только что отправил отряд пельтеков во главе Деметрием, как спешно прибыли гонцы от наварха. Они сообщили, что этой ночью малайцы действительно пытались атаковать корабли Гегелоха с помощью плавучего огня. Глубокой ночью, они спустили в воды реки свои лодки наполненные горючим материалом и, оттолкнув на средину русла, подожгли. Весь этот плавучий костер быстро приближался к устью реки, где расположился царский флот с намерением коварно сжечь большие суда, против которых лодки малайцев не могли устоять.

К счастью судьба хранила Гегелоха. Получив от царя через гонцов известие о большом столкновении с противником, наварх большую часть судов отвел на ночь далеко в море, чем и спас корабли. На стоявших вблизи берега кораблях, стража вовремя заметила огненную опасность и подняла тревогу. Быстро оценив стремительно приближающуюся к ним беду, македонские моряки приняли единственно правильное решение. Они стали спешно рубить якорные канаты, стремясь отплыть как можно дальше от устья реки, отчаянно гребя веслами.

В этом противостоянии кораблей с наползающей огненной стихией все зависело только от слаженности и навыков всего экипажа, а так же от удачи. К ней можно было отнести течение реки, которое стало быстро разносить малайские брандеры, едва только они покидали устье реки. Несколько судов успели выиграть в этом поединке за счет скорости и маневренности своих триер. Они стремительно разбегались от горящих лодок на просторы моря. Там же где избежать столкновения было невозможно, моряки выставляли длинные шесты или запасные весла, стараясь или отпихнуть опасного соседа или в крайнем случаи удержать на безопасном расстоянии.

Некоторые матросы бросались в темные воды залива, и смело, подплыв к брандерам, пытались опрокинуть их или повредить ручными баграми. Все они прекрасно понимали, что счет идет на минуты, по прошествию которых у лодок прогорало дно, и они тонули вместе со своим содержимым. Конечно, потери среди моряков Гегелоха в эту ночь были, но только благодаря мужеству и самоотверженности мореходов, удалось избежать больших потерь и сохранить свои суда.

Едва Александр услышал эти вести, как он немедленно отдал приказ покинуть деревню и идти вглубь острова, дабы наказать врага за его деяния. Встреча с противником произошла в крайне выгодном для македонцев месте.

Спускаясь с очередных холмов, македонцы заметили огромную толпу малайцев движущихся им навстречу. По лесу копий поднятых над головой, разноцветным щитам и морю белоснежных тюрбанов, Александр догадался, что это главные силы царя Шайлендра. При виде врага мысли полководца моментально закрутились в неимоверном вихре, оценивая сложившуюся ситуацию, выстраивая диспозицию своего войска.

Справа и слева от дороги располагались не возделанные крестьянские поля, а уже привычные ковры зеленых трав, под которыми легко угадывалось вязкое болото. Это был самый лучший подарок для полководца, который очень сильно тревожился за свои фланги лишенные столь привычной для неё конной поддержки. Теперь он мог не опасаться бокового обхода и мог всецело предаться лобовой атаке.

Выстроив фалангу, македонец терпеливо ждал приближения пестрого воинства противника. Крикливые до поросячьего визга, малайцы быстро приближались к железному строю македонцев полностью уверенные в своей победе. Среди них выделялся воин громадного роста одетый в блестящую кольчугу, который стоял посреди войска и энергично потрясал большим мешком, зажатым в левой руке. Он что-то говорил и после каждого его слова, стоявшие рядом воины, взрывались громким хохотом или бранными криками.

Однако вскоре им стало не до этого. Едва только малайцы приблизились на пролет стрелы, как лучники Александра немедленно дали по врагу дружный залп, вслед за которым во врага полетели камни и свинцовые ядра пращников, и дротики пельтеков. Притихшие на мгновения под ударами легкой пехоты, малайцы разродились новыми яростными криками, после чего навалились на македонскую фалангу. Показывая этими, что ничуть не извлекли уроков из вчерашнего боя.

Визжащие и завывающие воины вновь пытались прорвать строй гоплитов, опираясь только на личную храбрость и численное превосходство. Все их действие сводилось к индивидуальным наскокам на монолит фаланги, которая подобно единому организму дружно сражалась, неотвратимо перемалывая силы атакующего её противника.

Ограниченные в маневре топкими болотами, малайцы были вынуждены сражаться на небольшом пространстве дороги, используя малую частью своих сил, которые при этом, сильно мешали друг другу.

В отличие от них, македонцы же, используя свою свободу на флангах, смогли легко увеличить плотность рядов воинов, подперев их пельтеками и лучниками, которые из-за спин гоплитов метали свои стрелы и дротики в ряды противника. Терпя неудачу в центре, малайцы все же попытались пройти по изумрудному травяному ковру, но быстро потерпели фиаско и вернулись на твердую почву.

Деметрий бился на левом краю македонской фаланги, демонстрируя своим и чужим воинам, умение рукопашной схватки. Никто из малайских воинов пожелавших вступить в бой со стратегом не мог противостоять ему. Эти несчастные либо падали мертвыми к ногам молодого македонца, либо спешно убегали назад, пытаясь руками зажать брызжущую кровью рану.

Именно к нему устремился гигант малаец, до этого потрясавший пустым мешком. Растолкав своих воинов, он стремительно атаковал Деметрия, обрушив на его щит свой огромный кривой меч. От подобного удара щит стратега прогнулся и треснул, однако, выдержав удар противника. Левая рука македонца предательски заныла, грозя в любую минуту повиснуть плетью и открыть врагу левый бок. Деметрий не стал дожидаться нового испытания своей защите и поэтому когда враг вновь атаковал его, стратег молниеносно сдвинулся в сторону и ударил своим мечом в незащищенный живот малайца. Тот моментально сложился пополам и, стремясь закрепить победу, стратег нанес удар по жилистой шее, а затем бедром отбросил в сторону мгновенно ослабевшее тело.

Увлекшись схваткой, Деметрий не заметил, как на него несется новый противник как две капли воды похожий на поверженного воина. Стратег поздно обнаружил эту угрозу; он только попытался прикрыться щитом от занесенного над ним меча. Но напрасно Деметрий ждал удара сверху, новый противник применил совершенно другую тактику. Как только македонец прикрыл щитом голову, малаец со всего маха нанес своей ногой короткий, но очень мощный удар, целясь в бедро Деметрия.

Столь неординарный метод ведения боя дал очень хороший результат. Не удержавшись на ногах, Деметрий упал на землю, больно ударившись спиной, обо что-то твердое. Малаец взмахнул мечом, что бы снести голову стратегу, но в следующий момент уже громко хрипел пробитым горлом, нехотя оседая на землю сраженный умело брошенным копьем. Это царь Александр, бившийся с врагами неподалеку, вовремя поспешил на помощь своему стратегу.

Видимо два погибших брата воина занимали высокое положение среди малайцев, поскольку их быстрая гибель произвели большое замешательство среди них. Александр моментально заметил это и приказал горнистам трубить атаку.

Гоплиты немедленно откликнулись на этот приказ и стали яростно теснить врага своими копьями. Всего пять минут смогли противостоять этому натиску воины царя Шайлендры, а потом стали медленно, но верно прогибаться под силой македонской фаланги. Активизировались пельтеки и стрелки, которые буквально завалили ряды малайцев дротиками и стрелами. Спасаясь от этого смертоносного ливня, воины противника инстинктивно отринули назад, что сразу породило давку и суматоху между передними и задними рядами. С каждой минутой все больше и больше народа вовлекалось в этот человеческий водоворот.

Македонцы еще сильнее навалились противника, и этот натиск окончательно переломил исход сражения в их пользу. Подданные Шайлендры стремясь спасти свои жизни, стали в панике отступать, совершенно не помышляя о продолжении битвы.

Александр велел преследовать противника до самых стен Пагани. Тяжелое вооружение гоплитов не позволило им ворваться в город на плечах бегущего противника. Легковооруженные малайцы бежали гораздо быстрее македонцев и поэтому, когда фаланга подошла к городу, его деревянные ворота были надежно закрыты, а на стенах стояли многочисленные воины.

Красота и великолепие Пагани представшее взору полководца поразили Александра. Все видимые из-за стен здания и их крыши были покрыты необычным резным узором, с который удивительно сочетались разноцветные краски и украшения. Покоритель Ойкумены еще любовался чудным видом столицы малайцев, а Деметрий и Аристоник уже яростно спорили, между собой как брать город. Один из стратегов послал рубить толстое дерево для тарана, а другой делать штурмовые лестницы. Однако обоих македонцев опередил Нефтех.

- Если государь ты хочешь получить дорогой подарок еще до захода солнца, прикажи своим воинам доставить к стенам города несколько огненных сосудов, которые я заранее приказал снять с кораблей на всякий случай.

Деметрий только хмуро скользнул взглядом в сторону привычно улыбавшемуся советнику и поспешил призвать к себе два десятка человек. Вскоре гоплиты, прикрывшись щитами подобно огромной черепахе, стали приближаться к деревянным воротам столицы. Вместе с ними подошли лучники, которые стали обстреливать стоящих на стенах воинов правителя Шриваджайя, заставляя их или уйти или вступить с ними в перестрелку. Этот нехитрый маневр, позволил македонцам с минимальными потерями приблизиться к стенам города, что бы затем, стоя за стеной из щитов, бросить четыре огненных сосуда на резные ворота города.

Яркий и быстро ползущий по окованным металлом воротам огонь, вызвал панику в рядах защитников столицы. Сразу же сбежалось множество людей, которые принялись лить воду в надежде потушить неизвестно откуда взявшийся огонь. Про македонцев они моментально забыли, что позволило им быстро отступить к своим главным силам, что вместе с царем с ухмылками смотрели за тщетными стараниями малайцев. Бедным азиатам было невдомек, что это адское пламя было невозможно потушить водой, от которой оно только еще больше разгоралось.

Когда посланные ранее Деметрием воины принесли свежесрубленное бревно, смолянистые ворота Пагани уже наполовину прогорели. Воины нанесли своим тараном только три удара, после чего часть ворот рухнула внутрь, попутно придавив кого-то из числа защитников города. Немедленно гоплиты пошли на штурм ворот, предварительно швырнув два оставшиеся сосуда в ряды воинов тесным строем стоящих по ту сторону ворот.

Этот было последней каплей ужаса и горя рухнувшего этим утром на головы несчастных малайцев. Пока они боролись с огненной стихией, противник смог легко преодолеть проем ворот и ворваться внутрь их столицы.

Через два часа все уже было закончено, Патана была полностью приведена к покорности и согласию с волей великого Александра. Правитель Шайлендра был представлен перед Александром с подбитым глазом и разорванной одежде. Его богато украшенный золотой венец правителя Аристоник почтительно положил к ногам царя, не сводя с него горящих восхищением глаз. Корона имела тонкий золотой ободок с множеством острых лучей, и была искусно украшена на всем своем протяжении большими синими сапфирами изумительной огранки, которая заставляла ярко сиять камни на солнечном свету.

Царь уже собирался помиловать Шайлендру, как к нему подошел Нефтех и стал тихим голосом, что-то говорить монарху на ухо, затем раскрыл холщевый мешок и вытащил из него небольшое золотое блюдо. При виде этого предмета пленник затрясся всем телом и побледнел.

Как выяснилось позже, советника очень заинтересовался, почему один из малайских воинов близнецов, так рьяно тряс холщевым мешком перед войском незадолго до своей гибели. Эту загадку египтянину помогли разгадать индийские купцы, которых он случайно обнаружил в толпе пленных малайцев, моментально выделив их по платью и украшениям. Один из них прекрасно говорил на фарси, и он, то поведал советнику любопытную историю. Когда Шайлендра узнал о вторжении в свои пределы белых чужеземцев, он публично приказал своим любимым братьям близнецам жестоко наказать незваных гостей. Корабли пришельцев следовало сжечь, а их самих полностью перебить, благо численность их была не столь велика как воинство Шриваджайи. Кроме этого правитель Пагани пожелал получить на золотом подносе голову предводителя белокожих врагов, для которой он приготовил место на колу возле отхожего места.

Услышав об этом, Александр произнес:

- Ну, раз ты захотел этого так тому и быть. Голова украсит этот кол, но только это будет твоя голова.

Монарх мигнул Леонтиксу и в туже минуту правитель Шайлендра стал на голову короче в назидание всем остальным малайцам о столь необдуманном желании, которое ненароком может свершиться.

Индийские купцы были очень словоохотливы и через них, Александр узнал много интересных вещей. Оказывается, они уже много лет торгуют с Шриваджайи, главными товарами которой являются различные специи. Здесь они произрастали в огромном количестве и стоили очень дешево. Позднее Александр убедился в этом, когда осматривал кладовые дворца Шайлендры. Здесь наряду с золотыми украшениями и драгоценными камнями в большом количестве находились специи, уже приготовленные на продажу. Столь большая популярность этих растений объяснялась их удивительной возможностью консервировать мясо и другие продукты на долгое время. Кроме этого большие гурманы еды индусы, добавляли их в пищу, от чего она приобретала необыкновенный вкус.

Пронырливые купцы уже давно освоили морской путь к Суматре, благо он был вдвое короче и более безопасным, чем путь от страны синов. Естественно все это держалось в строгой корпоративной тайне, тщательное сохранение которой приносила торговцам баснословные прибыли. На юге от Суматры располагается еще один большой остров Ява, где так же в большом количестве растут всевозможные специи, и деревья, чья кора помогает в лечении лихорадки.

Там правит жестокий властитель Сариопутри, который находился в постоянной вражде с Шайлендрой. Сидя в своей столице Магавати, он совершает частые набеги на земли Шриваджайи. Именно этим, по мнению купцов, и объяснялся успех Александра в завоевании Пагани, отражая последний набег Сариопутри, правитель Суматры, понес большие потери.

Покойный Шайлендра был очень предприимчивым человеком и взамен пряностей он требовал от индусов оружия, а так же предметов роскоши, которые Александр во множестве обнаружил в деревянном дворце правителя. Стремясь не выпустить из рук столь прибыльное дело, Шайлендра не разрешал индийцам плавать к Яве и вести торговлю со своим врагом.

Все это они поведали великому царю стоя на коленях, униженно кланяясь монарху в ноги, который восседал на своем походном троне во дворце Шайлендры. Допрашивающий их Нефтех зорко всматривался в лицо говорившего нагоняя страх на индуса и побуждая его к полной откровенности. Кроме этого советник поминутно заглядывал в пустую восковую табличку, как бы проверяя правдивость слов пленного со своими сведениями.

Не последним весомым аргументом в этом разговоре, был начальник стражи Леонтикс. Он стоял вместе с бритоголовым следователем и по движению брови мучителя больно бил индийца по пояснице тупым концом копья. Нефтех специально пригласил македонца на допрос, поскольку тот, на глазах пленных исполнив приказ Александра, казнил правителя Суматры.

Узнав все, что было необходимо, Александр приказал отправить пленных индусов на корабли к Гегелоху. Зная дорогу на север, они были очень ценны для македонца на пути его возвращения домой.

Глава VIII. Исполнение долга.

Широкая фригийская равнина под городом Ипсом была полна огней. Здесь готовились сойтись в смертельной схватке два войска, главным призом которой спокойствие и целостность державы Александра Великого.

Хилиарх востока Эвмен только, что проводил послов Эакида и Европы прибывших к нему для ведения мирных переговоров. Он принял их в своем шатре вместе с царевичем Александром. Царица Роксана не была допущена хилиархом на эту встречу, хотя, с самого начала находясь за плотным занавесом, и могла слышать каждое слово в слово. Что было сказано на этой встречи.

Эвмен важно и неторопливо выслушал речи Эребия и Полисфема, представителей старых македонских родов Линкестидов и Орестов. Оба посла с жаром доказывали хилиарху неотъемлемое право дочери Филиппа Европы и Эакида на власть в восточной части царства Александра, в противовес Роксаны и ее сына, которые из-за своего происхождения не могли быть ее, пусть даже номинальными правителями.

При этом Эакид и воскресшая Европа не претендовали на права малолетнего Персея продолжавшего находиться в Пелле под надежной охраной. Их вполне устраивал восток, и этим все было сказано.

Начавшаяся два месяца назад эпирская буза двух царственных особ быстро нашла отклик в Македонии и Фессалии, откуда к нарушителям спокойствия стало стекаться множество сторонников и сочувствующих им высокородных македонцев и фессалийцев. В их глазах Александр и его мать Роксана по-прежнему оставались чужаками получившие царские венцы не по праву, а по милости Александра. Его долго нет, а может и вовсе погиб, так пусть же власть возьмут чистокровные македонцы, по злой прихоти судьбы, обделенные в своих правах.

Так говорили красноречивые риторы на площадях Македонии и Фессалии и их слова находили отклик в сердцах некоторых слушателей, но не всех. Не поддержи их наглые притязания македонский регент Кассандр, временно оставленный в Пелле столь некстати уехавшим в Италию Птоломеем, так и сидели бы эти претенденты на власть в эпирской Додоне и о них мало кто бы знал. Но случилось то, что случилось, бунт быстро набрал силы, и остановить его было невозможно.

Подобно снежному кому, что скатился с горы, он собрал вокруг себя большое количество людей и Кассандр счел лучшим исходом переправить Европу и Эакида вместе со всеми их сторонниками на ту сторону Геллеспонта. И вот претенденты на царскую власть находятся во Фригии, и делают вид, что хотят уладить дело миром. Хотя о каком мире может идти речь и ребенку ясно, что приведенная к Ипсе огромная армия просто так отсюда не уйдет. Значит, драка будет не на жизнь, а на смерть.

Сидя на походном троне хилиарха, Эвмен внимательно слушал речи послов и не переставал восхищаться в глубине душе Птоломеем и Нефтехом. Первый вновь попытался заварить кровавую кашу чужими руками и при этом остается в стороне. Внимательно наблюдая за событиями из-за моря, чем кончиться очередной бунт заговорщиков. Второй же продолжал блестяще помогать Эвмену, находясь далеко за морем.

Хилиарх чуть усмехнулся, когда Эребий упомянул Птоломея, который, несомненно, поддержал бы права Европы и Эакида, будь он сейчас здесь. Эвмен на миг представил старину Лага радеющего за интересы мятежников, воистину это было бы интересное зрелище. Услышав эти слова, царевич Александр оскорблено заерзал на своем месте но, поймав требовательный взгляд хилиарха, успокоился.

Полководцу не были нужны словесные перебранки и оскорбления, от которых не было никакой пользы. Давая выговориться послам, Эвмен пытался выяснить что-то новое из того, что он уже знал от своих разведчиков. Когда Полисфем стал восхвалять силы армии Кассандра, хилиарх мысленно сравнивал их со списком заботливо составленный начальником его разведки Нор Халибом. Все полностью сходилось, и это вселяло надежду на успех.

Македонские сариссофоры, греческие гоплиты, хорошо разбавленные фракийскими воинами и эпиротами пришедших к Европе и Эакиду вследствие больших посулов. Плюс конница фессалийских катафрактов и конные отряды из Эпира. Посол забыл добавить критских стрелков и вспомогательный отряд иллирийских солдат, прибывший к мятежникам два дня назад.

Оценивая силы противника, Эвмен вновь и вновь перебирал свои войска, которые он сумел собрать к этому моменту. По численности они были примерно равны между собой, и все теперь зависело от талантов полководцев стоящих во главе войск. Как все же хорошо, что его силы встретили врага во все оружие и на полях Фригии, не давая на этот раз проникнуть пламени мятежа вглубь страны.

Эвмен внимательно слушал имена македонской элиты приславшей свои силы в поддержку соискателей высокого престола. То были отпрыски царей Тимфеи, которые еще прекрасно помнившие тот день, когда царь Филипп превратил древний род в своих данников. Из греческих полисов мало кто решился высунуться, помня тяжелую руку Александра и Птоломея энергично прополовших эллинский огород свободомыслия и независимости.

Послы, полностью исчерпав свой запас риторики и красноречия, замолчали, давая возможность хилиарху сказать свое слово. В шатре повисла напряженная тишина, все присутствующие смотрели на хилиарха востока, ожидая его ответа.

- Власть, возложенная на меня великим царем Александром, призывает меня полностью выполнить свой долг перед ним и его семьей. Поэтому в присутствии свидетелей я торжественно заявляю, что для меня нет никаких других законных царей кроме сына моего повелителя, царевича Александра и его матери царевны Роксаны. И мой долг до последнего вздоха с мечом в руках защищать их право на престол, да помогут мне в этом бессмертные боги Олимпа.

Сказанные Эвменом слова полностью лишали смысла ведения дальнейших переговоров и поэтому послы поспешили откланяться, что бы известить своих вождей о провале своей миссии.

У стоявшей за занавесом на ватных ногах царицы Роксаны, в течение всей беседы бешено колотилось сердце. Она страшно боялась, что Эвмен вдруг согласиться с требованиями послов, что означало неминуемую смерть ей и ее сыну. Роксана чуть не вскрикнула от радости, когда Эвмен отказал послам Европы и Эакида, после чего собрав в кулак всю свою силу, стала дождаться, когда шатер покинули все посторонние, включая царевича Александра. Только тогда, царица вышла из-за занавеса и позволив себе дать волю чувствам, обессилено рухнула в крепкие руки хилиарха.

От охватившего её волнения, Роксана никак не могла произнести ни одного связанного слова. Из ее горла выскакивали только горестные всхлипы вперемежку с рыданиями, а из глаз катились слезы. Эвмен тоже молчал, и крепко прижав царицу к себе, уверенным поглаживанием успокаивал её. Этим двоим, не нужны были слова, они прекрасно обходились и без них, великолепно понимая друг друга с полувзгляда.

Затрепетав в объятиях любимого человека, Роксана страстно припала к его шероховатым губам и двое любовников, слились в одном долгом поцелуи. Ах, как давно хилиарх не был близок с Роксаной, но сейчас он не мог позволить себе этой слабости. С явной неохотой Эвмен оторвался от царицы, нежно потрепал её щеку и ободряюще шепнул: - Я приду позже.

Роксана понимающе кивнула, и хилиарх поспешил проводить её за занавес. С минуты на минуту в шатер полководца должны были подойти таксиархи для выработки общей стратегии завтрашнего сражения.

Сразу после отбытия послов противника, хилиарх приказал произвести раздачу жалования воинам, справедливо полагая, что это еще больше сплотит ряды солдат вокруг него в столь важный момент.

Столь хитрый ход имел далеко идущие последствия; для хилиарха. Эвмен одновременно демонстрировал воинам свое полное доверие к ним как боевым соратникам, с которыми он завтра пойдет в битву. Вместе с этим, полководец точно знал, что теперь солдаты будут драться с врагом до последнего, отстаивая с оружием в руках свой обоз, где в походных сумках покоились их честно заработанные сбережения.

Начав воинский совет, Эвмен спросил таксиархов пехоты Каликрата и Полифема, о настроении среди их подопечных.

- Как отнеслись солдаты к появлению в нашем лагере лазутчиков противника призывавших переходить на сторону Кассандра? – задал очень волнующий его вопрос хилиарх, больше всего на свете опасавшийся удара в спину от своих солдат в предстоящем сражении.

- Они сами задержали их и передали в руки моей стражи хилиарх, – молвил Каликрат, – мои воины полностью преданы тебе и царевичу Александру и готовы доказать это в завтрашнем бою. Сам Одноглазый Антигон не смог поколебать их верность к тебе и наследнику Александру, а уж стратег Кассандр мало, что значит для них. Особенно после столь щедрой выплаты.

Все присутствующие понимающе переглянулись. По сведениям соглядатаев у мятежников было неважно с деньгами и для пополнения своей казны они основательно потрясли кладовые приморских городов Абидоса и Византия.

- Хорошо, - кивнул Эвмен, - твои слова греют мне душу. А как твои всадники? – поинтересовался он у Певкесты, командира катафрактов.

- Все готово для битвы хилиарх. Мои кавалеристы, как и прежде не подведут тебя в завтрашнем сражении.

Вслед за ним, не дожидаясь вопроса, подал свой голос скифский вождь Донафирс, присланный царем Силуром: - Мои всадники забросают стрелами любого, на кого укажет твой палец господин.

- Прекрасно, – подытожил Эвмен, – Я рад, что вы все готовы сражаться за справедливое дело и дело осталось лишь за малым победить.

Эти слова породили грусть в сердцах командиров прекрасно понимающих, что победить врага будет очень сложно. Эвмен прекрасно читал это на лицах своих товарищей.

- Наш враг ждет, что мы будем придерживаться победной тактики Александра, сильный правый фланг и неприступный пехотный центр. Я намерен отказаться от этой схемы и преподнести мятежникам небольшой подарок. Слушайте мой план.

Когда хилиарх умолк, почтение и трепет были написаны на лицах таксиархов, которые с большим интересом посматривали на индийца Тахмасиба, чьи слоны по замыслу Эвмена должны были сыграть главную роль в предстоящем сражении на равнинах Иса. Всех поразила смелость и новизна тактического построения, с которым Эвмен собирался завтра победить врага.

Посвящая таксиархов в свои замыслы, полководец ничего не сказал о флоте, который должен вскоре подойти к Эфесу во главе с правительницей Египта Антигоной. Исполняя приказ хилиарха, она тайно создала флот, с помощью которого Эвмен собирался полностью отрезать мятежников от Македонии в случаи, если война примет затяжной характер или для того, чтобы бежать с царицей и царевичем, если завтра его гениальная задумка не сработает.

Было уже далеко за полночь, когда Эвмен проскользнул в покои Роксаны с трепетом ждавшей его прихода. Как никогда нежна и чиста была их любовь в эту ночь. Оба хорошо понимали, что это может быть их последнее в жизни свидание, и поэтому в этот час они старались взять от жизни все возможное.

Не столь бурно проходила эта ночь у Европы. Пока Эакид и Кассандр обсуждали военные планы и последние донесения разведки, царевна была занята особым ритуальным гаданием. Вот уже несколько ночей подряд она видела во сне одну и ту же женщину, свою мать царицу Клеопатру. И хотя девушка никогда в жизни не видела ее лица, она точно знала это ее мать. Женщина ничего не говорила, а только с укором смотрела на Европу и осуждающе качала головой. При этом она делала некоторый знак рукой, как бы призывая Европу подойти ближе. Все эти видения крайне угнетающе действовали на царевну и поэтому, она решилась прибегнуть к помощи своего талисмана в тайную силу, которого она беспрекословно верила.

Оставшись одна, Европа извлекла из складок одежды свой оберег и произнесла над ним все положенные ритуалом заклинания, после чего тихо прошептала свой вопрос. Время, положенное гаданием для получения ответа уже прошло, но царевна все боялась прикоснуться к талисману, что бы узнать свое будущее, ибо вопрос был задан очень простой жизнь или смерть.

Наконец она рискнула прикоснуться к камню и радостно вскрикнула, талисман был очень горячим. Это говорило о том, что смерть девушки ее очень далека. Обрадованная результатом гадания царевна моментально уснула, едва только ее голова коснулась подушки

Ночь пролетела незаметно, и едва солнце озарило небосвод, в лагерях противоборствующих сторон закипела жизнь. Подобно разбуженному рою пчел воины покидали свои палатки, строились, завтракали, наполняя лагеря привычным гулом. Первыми свои позиции покинули кавалеристы спешившие занять заранее намеченные стратегами позиции перед началом сражения. Затем звенящей толпой лагерь покинула разношерстная пехота и все те, кто ее всегда сопровождал. После чего среди палаток наступала тишина вперемешку с тревогой.

Самые последние лагерь хилиарха покинули индийские слоны. Вместо обещанных восьмидесяти животных их было семьдесят пять голов, поскольку по неизвестно причине пять зверей неожиданно заболело и сдохло. Это известие сильно расстроила хилиарха, хотя число погибших боевых слонов не сильно затрагивало его планов сражения.

Оба полководца быстро и грамотно выстроили свои армии. Кассандр, как и предполагал хилиарх, отдал предпочтение обычному македонскому построению; фаланга по центру с сильным правым краем. Там полководец поставил ударный отряд катафрактов во главе с Эмпедоклом фессалийцем. Свой левый фланг с союзной конницей он доверил Кимону эпироту, близкого родственника Эакида.

В отличие от него, Эвмен решил частично отойти от столь излюбленного шаблона Александра и рискнул разбить своих катафрактов на два неравноценных отряда. Главный отряд под командованием Певкесты он разместил на своем левом фланге, намериваясь противостоять на этом месте удару фессалийцев, тогда как малый отряд во главе с Хриосидом хилиарх объединил со скифами и выставил на своем правом фланге. Сариссофоры Каликрата и гоплиты Полифема надежно закрыли центр, готовые сойтись с противником в лобовой атаке.