Едва только стало ясно, что лихим наскоком невозможно прорвать оборону противника, не желая отступать, скифские кавалеристы стали спешно сходить, с лошадей, чтобы схватиться с врагом в пешем строю. Расшвыряв, где только было можно коварные доски, а если этого нельзя было сделать то, идя прямо по телам своих павших товарищей или лошадей, скифские воины, под градом вражеских стрел и дротиков устремились на врага, страстно желая во, чтобы то ни стало одержать победу сегодня и сейчас же. Натиск их был столь яростен и силен, что гоплиты Эвмена были вынуждены отступить, позволив врагу, мелкими группами проникнуть в лагерь.


Невзирая на ощутимые потери, скифы неистово атаковали врага, твердо веря, что сегодня победа будет за ними. Подобно весенним ручейкам, которые, обтекая снежные сугробы, вставшие на их пути, упорно продолжают своё движение вперед, скифы норовили обойти железные ряды своих врагов и атаковать их с фланга и тыла.


Казалось, что ещё немного и победа будет степняками, но в это время, разрозненными отрядами, в лагерь стали возвращаться пехотинцы, ранее отправленные стратегом для охраны переправы. Несмотря на усталость от быстрого бега, они без всякой раскачки сразу вступали в бой, сводя на нет прежние успехи скифов.


С новой силой вспыхнула жестокая схватка, в которой никто не хотел уступать. Сраженные бойцы падали на землю, обильно поливая её своей кровью, стремясь перед смертью нанести врагу максимальный урон. На стороне степняков было численное преимущество и безудержный кураж смертного боя, эллинам же способствовало ограниченное пространство пригодное для атаки, которое не позволяющее врагу использовать свой численный перевес и использовать конницу.


Казалось, что схватка вот-вот достигнет своей точки накала и одна из сторон возьмет вверх, но минуты шли за минутами, а перелом в сражении не наступал. Любая из сторон могла одержать победу в этой схватке на валу. Это хорошо понимали и скифы и эллины, что заставляло их упорно продолжать бой несмотря ни на что.


За криком голосов и звоном оружия, мало кто из воинов обратил на гулкий топот лошадиных копыт, который стремительно приближался к лагерю со стороны переправы. Это Александр, быстро оценив всю ситуацию, бросил в атаку свою кавалерию, не дожидаясь окончания переправы катафрактов. Вместе с сорока восьми катафрактами, царь лично ринулся на скифов, чей предводитель ошибочно предполагал, что еще имеет некоторый запас времени.


Увлеченные атакой, воины Садала просмотрели подход новых сил противника и были захвачены в самом неблагополучном для себя моменте. Большая часть их спешилась и поэтому не смогла быстро вернуться в седло для отражения вражеского удара.


Выпущенный скифами рой стрел, не мог остановить македонскую кавалерию, которая, выстроившись «свиньёй» стремительно наваливалась на незащищенный фланг скифского войска, скученного перед лагерем Эвмена. Во главе наступающей кавалерии находился отряд катафрактов, которому была отведена роль мощного тарана. Дилмахи, конные стрелки и скифы Спарага должны были постараться, как можно надежнее прикрыть это маленькое ядро во главе с Александром.


Скифы успели только трижды выпустить свои стрелы по приближающейся коннице врага, и ни одна из этих стрел не попала в Александра. Заметив среди атакующих кавалеристов, скифские колпаки и опознавательные значки всадников Спарага, воины Садала обратили весь свой пыл именно на них, в пылу ненависти к ним, не распознав в отряде катафрактов главную для себя угрозу. Из всего войска, именно скифские всадники понесли главные потери в этом сражении.


Воспользовавшись столь грубой ошибкой скифских стрелков, катафракты смогли беспрепятственно сблизились с ними, чтобы потом, в считанные минуты, стремительно и бесповоротно развалить скифское войско на две неравные части и начать его избиение.


Царь Садал с честью встретил свою последнюю минуту. Поняв, что все потерянно, он не стал искать спасение бегством а, выкрикнув боевой клич, ринулся в самую гущу схватки. Отважно сражаясь с врагом, он убил трех катафрактов вместе с сотником Гегелохом, так же ранил в бедро самого гиппарха Герона. Скиф страстно желал сразиться с самим Александром, но Мойры сулили ему иной жребий. Дурную услугу скифскому царю сослужил его позолоченный шлем украшенный красным плюмажем. Именно он привлек внимание одного из македонских стрелков, вооруженного тяжелым арбалетом синов.


Верно, определив в Садале важного человека, он точно выстрелил по блестящему шлему и вылетевший из лагеря Эвмена тяжелый арбалетный болт снес скифскому царю голову, швырнув её под копыта дерущихся всадников. Как не искали её потом, так и не смогли найти, хотя Александр обещал щедрую награду тому, кто её найдет. Само тело Садала было опознано только по богатому поясу для ножен и сапогам, в один из которых была засунута царская булава, знак власти.


Застигнутое врасплох, скифское войско почти всё полегло на поле бани вместе со своим царем. Разгоряченные схваткой с защитниками лагеря, скифы не успели вовремя вернуться в седла, за что жестоко поплатились. Часть из них была убита македонскими солдатами при отступлении с вала, другие были затоптаны конями или сброшены в ров, и только небольшая часть воинов смогла встретить врага сидя на коне.


Общие потери двух сторон составляли пропорцию 1:3 в пользу армии Александра и было обусловлено не столько мастерством македонских солдат, сколько внезапностью атаки кавалерии и хорошо организованной обороной лагеря. Состоись эта битва в чистом поле, соотношение потерь могло быть иным.


Все немногочисленные пленники, которые были захвачены в этом сражении, были отданы Александром царевичу Спарагу, который, мстя за потери в рядах своего войска, приказал их немедленно умертвить во славу бога войны Папайя. Связанных скифов ставили на колени перед воткнутым в землю мечом и быстро перерезали горло, щедро окропляя кровью, землю перед жертвенным атрибутом.


Если солнце над Истром после победы Александра, только собиралось заходить, то на берегах Нила, оно уже скрылось за горизонт, погрузив новую столицу Египта в ночные сумраки.


Ярким огнем горели окна дворца правителя страны, рыжеволосой Антигоны, которая только, что получила письмо от своего мужа Нефтеха. С самого момента возвращения Александра и его спутников из далекого плавания, она так и не видела своего супруга. Только письма крепкой нитью связывали этих двух людей, все годы разлуки.


Присланное письмо было запечатано красной печатью с оттиском скарабея, что было тайным знаком Антигоне о важности полученного ею послания. Однако, если чей-то посторонний взор, случайно или преднамеренно проник бы внутрь и прочитал строки письма, ничего важного и тайного, он в них не нашел бы. Все тайные мысли, которые доверил этому свитку Нефтех, были начертаны на нем специальным раствором, делающий буквы невидимыми после его высыхания.


Сломав печать, Антигона неторопливо развернула свиток и осторожно поднесла к углям потухшей жаровни, чтобы прочесть истинное письмо мужа. Под воздействием тепла, скрытые символы моментально почернели, появившись на листе папируса. Тайное послание Нефтеха включало в себя всего одно слово, которое читалось как Эвридика. Кроме этого сбоку от имени бывшей царицы, а ныне главной жрицы оазиса Амона, красовался круг, украшенный двурогой луной.


Дрожь и трепет пробежали по пальцам правительницы, когда она осознала, что хотел ей сказать Нефтех, находясь за многие стадии от неё. Муж подтвердил, то, о чем она давно догадывалась и чего опасалась, с того самого момента, как нога македонского монарха ступили на землю Суз.


Бывшая царица стала слишком опасна для Нефтеха и его жены, и царский советник, настойчиво советовал убрать её, как можно скорее. Уж слишком много она могла рассказать Александру, очутившись хоть на минуту рядом со своим великим мужем. Тогда бы головы обоих супругов, непременно скатились с их плеч под мечом царского палача. Впрочем, в царском заплечном арсенале было множество иных способов лишения человека жизни.


Антигона не могла знать тех причин, которые побудили её мужа отправить ей это письмо, подводившее черту под жизнью Эвридики, но она была твердо убеждена в правоте его действий. Уж слишком большие были ставки в игре, которую вот уже который год, скрыто, вела эта супружеская пара.


Коротко вздохнув, правительница бросила папирус на горячие угли и внимательно наблюдала за тем, как он превратится в пепел. Приученная всей своей непростой жизнью к осторожности, она не хотела оставлять ни единого следа своей тайной жизни. Убедившись, что огонь полностью уничтожил послание её супруга, Антигона села в плетеное кресло и уставившись в темный проем окна своей спальни, стала думать, как быстрее претворить в жизнь послание мужа. Всё дело заключалось в том, что обозначенная царица Эвридика находилась в стенах храма Амона, который благодаря стараниям Антигоны превратился в специальную тюрьму для элитных лиц женского пола царствующего рода. Именно туда, в своё время была отправлена Олимпиада, а вслед за ней царица Эвридика и бунтарка Европа.


Находившийся посреди бескрайней пустыни оазис, был идеальным место для почетной ссылки знатных особ. Кроме того, статус верховной жрицы бога Амона, которому очень благоволил Александр, не позволял, и помыслить ничего дурного, связанного с принятием царственных особ этого почетного титула. В свое время Антигона хотела отправить туда и Клеопатру но, хорошенько подумав, отказалась от этой затеи. Наличие в стенах оазиса сразу двух высоких особ, было абсолютно несовместимо ровно, как и наличие в одной берлоге двух медведей.


Верховный жрец Херхорн хорошо грел руки на тайной жизни своего храма. За каждого царственного пленника, он ежемесячно получал значительную сумму в звонкой монете и был очень заинтересован в долгой жизни своих подопечных.


С помощью голубиной почты, дабы не вызывать подозрения в связи с оазисом, Антигоне предстояло вступить в торг, который бы убедил Херхорна отправить венценосную дочь по стопам её великой матери.









Глава IV. Судьба Ольвии.








Больше месяца прошло с того дня как ольвийские союзники, скифы царя Садала были разбиты в устье Истра. За это время войско великого Александра дошло до реки Тирас переправилось через него, приведя к покорности города Тира и Никоний, что расположенные вблизи его устья. Узнав о печальной судьбе степного воинства, наводившего ужас на прибрежные поселения, греческие полисы Тираса, поспешили выслать своих послов навстречу великому полководцу. Облаченные в белые одежды, покрыв голову зелеными венками, лучшие люди полисов смиренно стояли перед шатром великого царя в ожидании того момента, когда он их примет.


Пока они ожидали аудиенции монарха, к ним подошел скиф Акрос, близкий товарищ царевича Спарага, который сильно напугал посланников своей шуткой.


- Эй, Гамес! – воскликнул он, обращаясь к другому скифскому воину, вместе с ним пришедшему посмотреть на богато одетых парламентеров, – посмотри какое богатство стоит перед нами. Клянусь великой Таби, за их головы можно будет выручить целых два таланта золотом! Неси веревки, и если царь откажет им в своей милости, они наши.


Все это было сказано на скверном греческом языке, но парламентеры прекрасно поняли смысл сказанного Акросом и заволновались. Для скифов, торговля пленными людьми было вполне привычным и прибыльным делом. Поэтому когда полог царского шатра наконец-то распахнулись перед изнывающими от неизвестности послами, они с большим облегчением шагнули внутрь, спеша спрятаться от хищного взгляда степняков.


Царь был милостив с ними и довольствовался от жителей полисов признанием своей власти и получения провианта для своего войска. Оно вновь было разделено на две части; морскую и сухопутную, и двигалось вдоль побережья, постоянно поддерживая между собой связь с помощью огня и дыма.


Когда конница Александра миновала Никоний, в боевой стан македонцев прибыло посольство от скифского вождя Таксакиса, владыки местных земель. Каллипиды, как их называли греческие колонисты, в отличие от скифов Садала обитавших в междуречье Истра и Тираса, были более миролюбивыми племенами склонных больше к торговле, чем войне. Поэтому, когда степные гости оказались в царском лагере, им было продемонстрировано уважение, но без заискивания, степенная сдержанность, но без проявления гордыни.


Гости по достоинству оценили такой прием и остались, им довольны. Как и много лет назад, когда Александр впервые подступил к берегам Истра, между двумя сторонами был заключен мир о дружбе и мирной торговле. Царь сразу заявил, что идет наказывать ольвийцев за гибель своего стратега и не собирается претендовать ни на одну пядь скифских земель. Все, что ему было нужно, это свободный проход вдоль берега моря и ничего более.


Общаясь с послами Таксакиса, монарх не опустился до банальных угроз в стремлении получить желаемое, однако, постоянно демонстрируя каллипидам, что в случаи необходимости готов скрестить оружие с кем угодно.


Когда послов доставляли к шатру великого полководца, их специально провезли мимо шатров и палаток воинов Спарага, возле которых были выставлены колья с насаженными на них головами убитых воинов. Послы не подали вида но, судя по глазам и лицам, увиденное ими зрелище потрясло их. Ведь многих из убитых, чьи головы украшали шесты, были хорошо известны им.


Скрытый шантаж вполне удался, и по прошествию двух дней к Александру явился сам Таксакис, с которым и был заключен почетный, вечный мир. Скифский вождь с большим почетом принял договорную грамоту из телячьей шкуры, обильно украшенную золотыми нитями и скрепленную печать с золотым царским орлом.


В знак мира и дружбы, Александру был подарен конь скифской породы, а в ответ царь одарил вождя каллипидов золоченым фракийским оружием, что вызвало неподдельную радость в глазах Таксакиса. Скифский вождь покидал лагерь македонского царя в очень приподнятом настроении. Его статус вождя был полностью подтвержден могучим победителем Садала, без малейших дипломатических потерь.


Лакротид, архонт Ольвии внимательно разглядывал со стен мятежного города дорогу, по которой скоро должно было показаться вражеское войско. О его приближении успел просигналить дымом один из сторожевых постов, которые вот уже месяц, по приказанию архонта были вынесены далеко за пределы города, с целью не допустить внезапного нападения врага.


Никто из караульного поста, запалившего тревожный огонь, не прибыл к воротам города после подачи сигнала. Напрасно городская стража ждала своих воинов, до последнего момента держа открытой одну из потайных калиток в городской стене.


- Они честно исполнили свой долг перед городом – произнес Лакротид, когда начальник стражи, толстый Эврисфей доложил архонту печальную весть – прикажи усилить посты и выведи на стены лучников. Возможно, македонец решит атаковать Ольвию схода, приступом. Это очень в его манере брать города.


Эврисфей спешно ушел, и архонт вновь остался на главной смотровой башне наблюдать за зеленым горизонтом. Вот уже восемнадцать лет, как Лакротид верой и правдой служит своему городу на самых разных высоких постах Ольвии, а последние семь лет, бессменно исполняет обязанности архонта. И пусть это не он, почти двадцать лет назад, отдавал приказ о посылке тайного посольства к скифам против Зопириона, архонт прекрасно понимал, что царь царей Александр покарает его, как и всех остальных жителей города, за кровь своих солдат, пролитую ради свободы Ольвии.


В том, что македонец так и не иначе, Лакротид не сомневался ни одной минуты. Судьба скифов, а так же демонстративная казнь посольства города, направленного Ольвией во вражеский стан, не оставляли ни единого сомнения в душе архонта.


Стоя на смотровой башне, ольвиец прекрасно осознавал, что ни высокие стены города, ни глубокий ров, широкой лентой опоясывающий Ольвию на всем её протяжении, не смогут защитить город от врага, при длительной осаде. У македонцев была слишком хорошо развита осадная техника и судьба Галикарнаса, Тира, Газы, Карфагена и прочего множества городов, покоренных Александром, была хорошо известна архонту.


- Месяц, два, ну от силы три месяца и Ольвия падет к ногам всесильного царя, как падает под своей тяжестью переспелый плод с ветки дерева, к ногам человека, - думал Лакротид, переживая за судьбу родного города. – Единственный способ переиграть Александра, это ведение активной контригры, в которую входило нанесение по войску врага одновременного удара с фронта и тыла, в самый неожиданный для него момент.


- Да, неожиданный момент, к которому сын Зевса будет не готов опробовать на себе острие наших клинков и стрел наших союзников. Изнеженный азиатской роскошью и успокоенный славою своих былых побед, Александр будет слаб. Вот тогда мы, и узнаем, как сильно любят его вещие Мойры - торжественно прошептал архонт.


Шум быстрых шагов отвлек Лакротида от его важных дум. Это другие члены ареопага торопливо поднимались в смотровую башню, чтобы обсудить с архонтом тревожную новость.


- Враг приближается, архонт – писклявым дискантом проговорил Мирсил, который все время пребывания Лакротида у власти, тайно интриговал против него в совете, метя на его место. Архонт прекрасно знал об этом, но деньги и связи, которыми обладал этот гадкий человек, не позволяли Лакротиду разделаться с ним.


- Да, Мирсил. Македонец скоро появиться на горизонте, и ты сможешь лично лицезреть его непобедимое войско – холодно произнес архонт, не удостоив интригана взгляда.


- И что ты намериваешься сделать?! – испугано спросил Мирсил – ты собираешься сражаться с врагом.


- С ним бесполезно сражаться дорогой мой Мирсил – менторским голосом ответил архонт. – Как бы, не многочисленно было бы наше городское войско, и как бы ,не храбры были бы наши гоплиты, македонская фаланга с катафрактами неизбежно разгромит их в любом сражении.


- Значит, нам предстоит сесть в осаду? – вступил в разговор Троил, другой член ареопага. К нему Лакротид так же не очень лестно относился, как и к Мирсилу, хотя прямых столкновений с главой гильдии купцов у архонта не было. Почтенный и благообразный Троил, мог с чистой совестью предать и продать кого угодно, если это ему было выгодным.


- Конечно, можно сесть в осаду в надежде на крепость стен и меткость наших стрел, но не более чем, на два месяца, после этого Ольвия падет.


- Что же тогда нам делать?! Послать новое посольство или сдаться на милость победителей?! – бесился Мирсил, чем доставлял скрытую радость архонту.


- И то и другое бесполезно – холодно рубил Лакротид – послов он посадит на колья или распнет на крестах, как в прошлый раз. А город наш вместе со всеми его жителями, Александр обрек на уничтожение.


- Так что же ты собираешься делать!? - взвизгнул Мирсил, и в смотровой башне Ольвии повисла тишина. Архонт мстительно молчал, наслаждаясь мигом своего торжества и полным бессилием своего старого завистника. От страха и осознания собственного бессилия, Мирсил то краснел, то бледнел, покрываясь липкой испариной.


- Действительно, что ты собираешься предпринять архонт? – спросил Троил, прерывая минуту славы Лакротида.


- Я не собираюсь. Я уже сделал – с достоинством произнес Лакротид, вновь вернувшись к созерцанию горизонта.


- Ну, и? – не выдержал Троил.


- Прошлой ночью я послал гонцов к царским скифам за помощью. От имени города я посулил им двести талантов золота, если они придут на защиту Ольвии в течение двух недель с момента прибытия гонцов.


- Двести талантов, о боги!!! Да как ты смел, сулить этим варварам такую сумму!!! – взорвался с новой силой, притихший было Мирсил – да кто уполномочивал тебя на этот шаг, нечестивец!


Лакротид резко обернулся и, вперив в Мирсила яростный взгляд, сделал в его сторону один энергичный шаг. От неожиданности и страха, член ареопага Ольвии, поперхнулся своими гневными тирадами на полуслове и мгновенно отпрянул от пышущего злобой архонта.


-Ты благородный Мирсил явно предпочитаешь, чтобы казна города и прочие сокровища Ольвии достались македонцам!? Или погоня за выгодой и барышом помутило твой рассудок!? Я уже ясно сказал тебе, что город не в состоянии в одиночку справиться с Александром! Неужели ты этого до сих пор не понял! Нам нужны любые союзники, и я предпочитаю вновь заплатить золото скифам, нежели отдать его врагу!


- Но двести талантов золотом!! Как можно сулить такие деньги без одобрения ареопагом – упрямо не соглашался Мирсил юркнув за спину Троила.


- Уймись Мирсил! – прикрикнул торговец, а затем осторожно спросил архонта – ты действительно собираешься им платить такие деньги?


- Я щедро посулил им двести талантов в надежде на их жадность Троил. Никто и никогда не платил кочевникам такой суммы, и их вождь Теродам это знает. Поэтому я думаю, он не будет долго колебаться и приведет под стены Ольвии своих воинов, благо идти им не особенно далеко.


- Но почему ты не послал гонцов в Тавриду? В Неаполь, к царю Орику? Их мечи явно обошлись бы нам гораздо дешевле, чем услуги Теродама – встрял с вопросом Мирсил.


- Тебе же сказали уняться и слушать других! – рявкнул архонт и Мирсил проворно юркнул обратно за спину Троила.


- У Орика нет такого количества воинов как у Теродама. Влекомый блеском золота, он обязательно приведет с собой своих союзников будинов. Чем больше будет варваров, тем лучше для дела. Как только они придут с берегов Борисфена, мы вместе ударим по Александру и зажмем его с двух сторон.


К этому времени, они будут полностью заняты осадой, и мало помышлять об охране своего тыла. Главный удар нанесут варвары, мы только свяжем македонцев своей вылазкой в нужный момент и не дадим развернуть их знаменитую фалангу.


- Значит, наши силы понесут минимальные потери, а весь урон ляжет на плечи кочевников - быстро подытожил Троил и архонт кивнул головой.


- Если скифов падёт очень много, то и платить им можно будет меньше – развил свою мысль торговец.


- Или совсем не платить, в зависимости от потерь. Теродам не сможет взять город, а долго оставаться возле Ольвии ему не позволит Таксакис, ведь это его земли. А если между ними возникнет война, так это будет нам только на руку.


- Ты гений архонт! – воскликнул Троил.


- Я это знаю – скромно ответил Лакротид, скрестив руки на груди и повернувшись в сторону поля.


- А может нам стоит поискать союзников в другой стороне – напомнил о своем существовании Мирсил. – Может, следует обратиться к ареопагу Херсонесу или Боспору и нанять их воинов?


- Боспор и Херсонес никогда не были нам друзьями. Мы всегда были для них только богатыми конкурентами. Думаю сейчас, многие из них потирают руки и хлопают в ладоши при виде нашего положения.


Нет, от них мы не дождемся ни одного гоплита или лучника. Если ты, боишься за свою жизнь, то можешь сложить с себя звание члена ареопага города и по морю отбыть в Херсонес или Боспор. А может в Танаис или к гипербореям. Выбор за тобой, ведь у нас демократия – язвительно бросил архонт.


- Чтобы я снял с себя звание члена ареопага?! Не дождешься! – гневно выпалил Мирсил. Он еще что-то хотел добавить, но вовремя осознал что, вступив в словесную перепалку с Лакротидом, окончательно потеряет своё лицо, в присутствии другого члена ареопага.


- А если македонец вступит в сговор с царскими скифами и они объединяться против нас? – спросил Троил, быстро просчитывая все возможные варианты – что тогда?


- Это вряд ли. Александру они совершенно не нужны ни как союзники, ни как друзья. А делиться своей добычей, со скифами, на это царь никогда не пойдет. Уж слишком мелки они перед всем его величием. Нет, этот союз невозможен по своей природе.


Разговор властителей города нарушил гонец, прибежавший из порта от наварха Леонтикса.


Со стороны моря к городу подошли военные корабли под флагом Александра. Они не приближаются к порту, предпочитая курсировать на расстоянии двух пролетов стрелы, – доложил запыхавшийся гонец.


- Бедный Мирсил. Теперь ты не сможешь воспользоваться правом выбора – сочувственно хмыкнул архонт, а затем скомандовал гонцу – передай, Леониду чтобы внимательно наблюдал за маневрами триер противника. Я не исключаю возможности морского штурма.


Александр появился у стен Ольвии только ближе к вечеру. Вначале на горизонте стали заметные клубы пыли от идущей к городу пехоты, которые роились и становились гуще по мере приближения вражеского войска к Ольвии. По бокам от пехотинцев двигалась многочисленная конница, о силе и мощи которой Лакротиду было много известно. С опаской и ненавистью глядел он на главную ударную силу противника, подарившей Александру столько славных побед.


Зоркий глаз архонта Ольвии несколько раз смог разглядеть среди всадников, красный плащ македонского царя, который был своеобразным указателем как для своих, так и для чужих воинов. Если бы на вооружении городской стражи были бы дальнобойные скорпионы, архонт не раздумывая ни секунды, отдал приказ открыть огонь по красному плащу, но к огромному разочарованию Александр был недосягаем.


Противник не беспокоил ольвийцев ровно три дня. Со стен города было хорошо видно, как воины Александра, разбив походный лагерь, энергично занимались обустройством, постоянно что-то сооружая. Все противостояние двух сторон, заключалось в перестрелке ольвийцев со скифскими конными лучниками, чьи разъезды уже в первый день появления Александра, взяли город в плотное кольцо блокады.


Стоя на смотровой башне, с видом человека знающего нечто большее, чем все остальные и у которого дела идут, именно так как он и предполагал, Лакротид старался внушить ольвийцам уверенность в благополучном исходе дела. Но это было только внешнее спокойствие, тогда как в глубине души архонта скреблись кошки. Не будучи военным человеком, до мозга костей, но много повидавший в жизни, Лакротид явственно чувствовал, что враг замышляет какую-то пакость, смысл которой постичь он не в состоянии. Стремясь упредить врага, архонт увеличивал дозорную стражу и приказал держать в постоянной готовности огонь под котлами со смолой и водой и с нетерпением ждал ответного хода Александра.


Это случилось ночью, третьих суток осады, когда истомившегося ожидание архонта, поднял с походной постели крик стражи: - Македонцы заваливают ров!!!


Действительно, под покровом ночи, воины Александра торопливо забрасывали глубокий ров, прямо напротив главных ворот. Одновременно с этим на защитников стен обрушился град стрел и каменьев, выпущенных из баллист и катапульт, придвинутых Александром к стенам города. Их было немного, но постоянно падающие с неба смертоносные гостинцы сильно затрудняли воинам Лакротида вести прицельную стрельбу по противнику заваливающего ров, всякой всячиной.


Македонцы закончили свою работу поздно утром, но к удивлению осажденных штурма не последовало.


- Что вам не ясно!? – гневно Лакротид членам ареопага сбившихся вокруг него, на смотровой башне – Александр собирается начать штурм Ольвии, через ёё главные ворота. Именно для этого он завалил ров на небольшом промежутке. Но не стоит бояться, штурм начнется не скоро.


- Ты в этом уверен? – с опаской спросил архонта Мирсил, и все члены ареопага с надеждой ждали ответа Лакротида.


- Вполне. Посмотрите на ширину завала. Здесь едва можно будет установить таран с прикрытием для разбивания ворот, не говоря уже об осадной башне. Её уже точно никак нельзя будет подвести к воротам или стенам рядом с ними. Нет, македонцу предстоит ещё очень много работы для проведения штурма, а к этому времени я думаю, подойдут скифы.


Все старейшины города немедленно устремили свои взоры на заваленный ров и убедились в полной правоте архонта.


- А если воины Александра воспользуются ручными таранами или штурмовыми лестницами? – не сдавался Мирсил.


- Страх перед врагом видно сильно помутил твой разум уважаемый Мирсил – насмешливо отвечал архонт.


- Ворота города сделаны из дуба, вымоченного в специальном растворе, и окованы железом. Пробить такое дерево ручным тараном очень трудное и долгое занятие. Даже под прикрытием баллист и катапульт, Александр потеряет половину армии, прежде чем сумеет пробить наши ворота. Что касается лестниц, то на таком узком участке атаки, можно отразить нападение самого Геракла; так не выгодно положение штурмующего и непреодолимо обороняющихся.


- Твои слова да Зевсу в уши! – хмуро бросил пристыженный Мирсил и ринулся прочь из башни, сопровождаемый насмешливыми взглядами членов ареопага.


- Я рад, что в такое тяжелое время для Ольвии, пост архонта занимаешь именно ты Лакротид – сказал Троил и все стоявшие рядом старейшины подержали его слова.


Триумф архонта над своим старым врагом продлился ровно одни сутки, к исходу которых всем стало ясно, как жестоко ошибся Лакротид в своих оценках силы и умения Александра. Выставив напротив городских ворот две большие катапульты, македонцы начали их обстрел огненными горшками.


Используя возможность катапульты вести настильный обстрел, царские механики за короткое время буквально залили створки ворот адской смесью, которая немедленно приступила к пожиранию дубовых створок, на чью особую стойкость так надеялся архонт.


С ужасом наблюдала стража, как огонь расползается по всей поверхности главных ворот, легко плавя полоски железа и уничтожая дерево. Напрасно многие ольвийцы пытались самоотверженно сбить пламя, опрокинув вниз чаны с водой. Многие из них становились жертвами македонских лучников, а та вода, что попала на огонь, к ужасу и удивлению воинов совершенно не тушила его, а лишь способствовала его большему распространению по обреченным воротам.


Македонцы внимательно наблюдали за деянием своих рук, не забывая время от времени, выстреливать из катапульт новые огненные снаряды, не давая огню потерять свою силу.


Прошло чуть менее часа с начала обстрела, а главные ворота уже были полностью объяты пламенем и громко трещали, хороня в сердцах защитников последнюю надежду.


Лакротид уже давно понял ошибочность своих прежних расчетов и лихорадочно искал спасительный выход из этого смертельного противостояния с македонской осадной техникой, о которой много говорили, но мало кто мог похвастаться, что видел её в действии.


От идеи возведения напротив ворот новой стены, что обычно применяли осажденные при угрозе прорыва противником внешних стен, очень быстро пришлось отказаться. Осадные механики Александра видно хорошо знали свою работу, поскольку едва только горожане по приказу архонта начали возводить стену, как они были обстреляны из баллист огненными снарядами.


Большинство горшков с зажигательной смесью упало на зубцы и гребень стен, поразив при этом несколько защитников Ольвии и основательно залив жидким огнем камни внутренней кладки, ступени лестниц ведущих наверх, а так же каменные плиты мостовой возле главных ворот.


К огромному ужасу воинов и горожан, камни под воздействием ужасного огня начали трескаться, лопаться и крошиться, но самое ужасное было в другом. Известь, используемая строителями в растворе, цементирующем камни стен, неожиданно стала гореть, выделяя едкий удушливый дым, который под угрозой отравления, заставил ольвийцев искать спасение вдали от ворот.


Архонт яростно кусал губы от осознания, что у него остаётся только один шанс, встретить врага на улицах города и попытаться выиграть хотя бы один день жизни для Ольвии. Гнев и злоба душили его от осознания своего бессилия перед силой войска Александра, который воюет совершенно не так, как того ожидал Лакротид.


В этот трагический момент к архонту сквозь толпу воинов прорвался Мирсил, пользуясь статусом старейшины.


- Где она твоя хвалена оборона!!? – гневно выкрикнул он Лакротиду с налившимся от крови лицом. – Где твои спасители скифы, которым ты посулил сто талантов!!? Где…


Что хотел спросить Мирсил у архонта, так и осталось тайной, поскольку тот прервал его гневную речь резким ударом кулака, отбросивший незадачливого обвинителя на воинов, стоявших за его спиной. Лакротид вложил в удар всю ненависть и злость которую он питал к Александру и ему сразу полегчало на душе.


- Унесите это паникера домой! – грозно приказал он войнам, подхватившим, потерявшего от удара сознание Мирсила – а не то я его пришибу ненароком.


- Македонцы строятся! – донесся с наблюдательной башни голос дозорного, и все разом позабыв о Мирсиле, сжимая оружие, бросились поближе к воротам.


Александр действительно подвел к стенам города свои вооруженные отряды, но от активных действий по штурму стен Ольвии воздерживался, ожидая, когда горящие ворота рухнут к его ногам. Что бы ускорить этот момент, царские механики вновь задействовали катапульту, заменив, на этот раз огненные заряды тяжелыми камнями.


Мерно застучали метательные снаряды по горящему дереву и вскоре, одна из створок ворот рухнула от удара камня, открыв тем самым вражеским солдатам путь внутрь города. Зазвучали трубы и македонские воины, под прикрытием лучников ринулись на штурм города рискнувшего когда-то противостоять потрясателю Вселенной.


Словно огромные металлические змеи, вползали отряды македонцев внутрь обреченного города, невзирая на летящий, на них со стен Ольвии огонь, камни и стрелы. Ничто в мире не могло остановить этот яростно ревущий людской поток, бросившийся в смертельно опасный бой по приказу великого царя Александра. Македонцы и греки, фракийцы и галлы, персы и скифы, все устремились вперед, желая первыми ворваться в Ольвию и заслужить милость своего любимого монарха.


Уже к вечеру Ольвия пала. Ещё корабли Александра не могли войти в гавань порта из-за сопротивления береговой стражи, так и не убравшей защитные цепи перед ними. Ещё в некоторых городских кварталах возникали спорадические схватки между уцелевшими защитниками города и воинами Эвмена грабивших Ольвию и насиловавших её жителей. Но уже была занята базарная площадь и взяты штурмом и разрушены здания ареопага и арсенала, где принял свой последний бой архонт Лакротид с остатками гарнизона.


Забаррикадировавший входную дверь арсенала, и судорожно глотая воздух пополам с клубами удушливого дыма от горящей крыши, Лакротид напрасно надеялся услышать весть о появлении в тылу у противника орд скифов. Он так и умер, задохнувшись от гари со слабой надеждой, что все в самый последний момент может измениться. Всё было напрасно, царь Теродам так и не появился под стенами Ольвии со своими конниками. Однако старания ольвийского архонта были не напрасны.


Скифы появились вблизи разграбленной Ольвии ровно через три дня от момента её падения. Их было около двух тысяч и больше половины из них, имели тяжелые доспехи. Маленькие металлические бляшки были искусно нашиты на кожаную подкладку и покрывали защитным слоем не только грудь и спину всадника, но даже и его кожаные брюки. Ударь эта конная сила в спину македонцам во время штурма, и тогда было бы очень трудно предсказать исход, несмотря на всё воинское искусство солдат Александра. Сам царь, произнес эти слова вслух, внимательно разглядывая кавалеристов появившихся под стенами Ольвии с того берега Гипаниса.


Почти каждый воин имел шлем, который был сделан либо местным умельцем и имел круглую форму, либо куплен у греков и, как правило, с беотийским гребнем. Щиты у царских скифов были деревянными, но укрепленные металлическими пластинами, что позволяло выдержать удар вражеского копья или меча. Все всадники были вооружены копьями и дротиками, которыми они забрасывали врага, находясь на средней дистанции боя, чтобы затем, в ближнем бою поразить противника мечом или боевым топором, в зависимости от ситуации или предпочтения самого всадника.


Металлические наплечники надежно защищали скифских воинов от ударов вражеских мечей, а так же палиц или двубортных секир, которым скифы часто отдавали предпочтение в ближнем бою. Кроме этого у каждого из всадников имелся традиционный лук и полный стрел колчан.


Благосостояние того или иного воина можно было безошибочно определить по его доспехам. У многих из всадников металлические пластины были позолочены, ровно, как и наборные пояса, на которых весели короткие мечи акинаки. Некоторые из скифов, имели на ногах греческие поножи, которые прикреплялись прямо на кожаные штаны, что придавало им несколько комичный вид, но имело очень большую пользу в бою.


Скифских вождей можно было узнать по золотым браслетам на руках, а так же по массивным золотым гривнам и металлически ожерельям, которые украшали их грудь или шею. Кроме этого их деревянные щиты, покрытые кожей и металлической окантовкой по бокам, украшали золотые олени или пантеры, укрепленные мастерами оружейниками прямо в центре.


Самого царя Теродама отличало от его вождей только широкий кожаный шеврон на груди, выкрашенный в красный цвет и покрытый золотой фольгой. На голове властителя скифов не было шлема, и лоб его украшала широкая кожаная лента, богато украшенная изображением оленей, пантер и прочих степных животных.


Подойдя к македонскому лагерю на полтора пролета стрелы, они внимательно разглядывали чужестранцев, которые лишили их возможности заработать сто талантов золотом.


Видя разрушенные ворота Ольвии, её закопченные каменные стены, скифский вождь не рискнул атаковать лагерь Александра с ходу и тем самым совершил роковую ошибку. Уже через тридцать минут, после появления кавалерии противника, македонское войско уже было полностью готово к бою, хищно ощетинившись стройными рядами копий и щитов, надежно прикрытое по бокам своей кавалерией.


Слишком поздно понял Теродам свою ошибку, но упущенной возможности было не вернуть и после небольшого совещания, скифы направили к Александру для переговоров, царского сына, молодого Орика.


Выказывая македонцам своё полное превосходство, скифские парламентеры чинно приблизились к воротам лагеря и на хорошем греческом языке, потребовали себе переговорщиков.


- Я Орик, уста своего отца Теродама, великого вождя скифов, хочу видеть вашего вождя, чтобы получить от него ответы на вопросы моего отца – выкрикнул скиф гордо подбоченясь в седле, демонстрируя стоявшим в воротах македонцам свой богатый золотом доспех.


Александр, находившийся в передних рядах своего войска, немедленно выехал вперед и, подняв вверх правую руку, произнес.


- Я, Александр, царь македонский и всей Ойкумены, слушаю тебя Орик, сын царя Теродама.


Услышав, что чужестранец отказывает его отцу в титуле великого царя, гневно блеснул глазами, но не стал вступать в словесную перепалку.


- Великий царь скифов, извещает тебя царь Александр, что архонт Ольвии Лакротид обещал ему сто талантов золотом, если тот приведет всё войско скифов к стенам города. Войско прибыло и хочет получить свои деньги.


Слова царевич Орика вызвали легкую усмешку на губах Александра. Все степняки с кем ему приходилось ранее общаться, занимались элементарным вымогательством. Показывая не извлеченный из ножен меч, они неизменно предлагали купить его спокойствие, придавая своему шантажу различную словесную форму в зависимости от обстоятельств.


Сейчас, слушая задиристые слова Орика, царь решал для себя непростую задачу. С одной стороны, он был готов заключить мир со скифами Теродама, чтобы иметь спокойный тыл во время пешего похода в Таврию. Ради этого, он был готов поделиться своей боевой добычей в разумных пределах, не ущемляя при этом долю простых солдат и командиров. Но с другой стороны, зная от Нефтеха и скифского царя Таксакиса, что царство Теродама переживает не лучшие свои времена, не собирался особо миндальничать со степными попрошайками.


- Может мои слова, несколько разочаруют царя Теродама, но архонт Лакротид мертв, и не сможет выполнить своего обещания по выплате золота. Если царю будет угодно, я охотно отдам ему голову этого человека, как ту малую плату, на которую он способен в своем нынешнем состоянии.


Гнев и ярость, промелькнули по красивому смуглому лицу царевича, и он не собирался скрывать свои эмоции.


- Ты видно плохо понял царь Александр, слова моего отца. Он привел своих всадников к стенам Ольвии согласно просьбе грека и ему все равно, кто заплатит скифам сто талантов золотом. А голова Лакротида не стоит таких денег, к тому же уже порядком протухшая.


Скифы царского конвоя позволили себе улыбнуться шутке Орика, не обронив при этом ни единого слова.


- Я готов заключить с царем скифов договор о мире и дружбе, как я заключил его с царем Таксакисом и другими правителями племен живущих по эту сторону Истра. И в знак уважения и признательности, я готов послать царю Теродаму богатые подарки, аналогичные тем, что были посланы другим правителям.


- Мой отец Теродам, повелитель могучих царских скифов, от стрел и клинков которых позорно бежал перс Дарий. И ему не нужны твои подарки царь Александр, как прочим правителям. Он уже сказал свое слово и не намерен его менять. Сто талантов золотом – громко и жестко выкрикнул Орик, властно поигрывая золоченой плеткой.


Дерзкие слова посла всколыхнули гнев в сердце великого полководца. Уже много лет с ним никто не позволял себе так говорить. Александра очень подмывало отдать приказ поднять дерзкого мальчишку на копья, но эллинское воспитание Аристотеля, не позволили царю отдать этот приказ в отношении посла.


Уже приняв для себя окончательное решение, македонский монарх все же продолжил переговоры с молодым скифом.


- Сто талантов золотом, это слишком большая цена даже для царя Теродама. Никто из скифских правителей не получал таких денег, за то, что он не сделал.


- Это цена того, что он может сделать! – пригрозил Орик, – посмотри как огромно наше войско.


- Войско скифов действительно велико, но я, повелитель Ойкумены привык брать и даровать, а никак не платить. Если царю Теродаму не угоден мир и дружба со мной, это его выбор, но я хотел бы услышать последнее слово от него самого, а не от его говорящих уст.


Кровь гнева прихлынула к лицу царевича, он очень хотел ответить македонцу дерзкими словами, но отправлявший его послом Теродам, зная вспыльчивый характер Орика, сильно ограничил волю своего сына и тот не посмел перечить воле отца. Поборов приступ гнева, стараясь быть как можно спокойнее, Орик произнес


- Я передам царю Теродаму твоё желание царь Александр. Скоро, совсем скоро, ты услышишь его ответ.


Был ли это явный вызов македонскому правителю или что иное, никто не успел понять, поскольку из-за спины Александра, неожиданно выехал царевич Спараг, на шеи коня которого красовалась целая гирлянда отрубленных кистей воинов противника.


Орик моментально узнал в Спараге, кавказского скифа, от чего волосы на его загривке буквально приподнялись. Неистово сверля Спарага яростным взглядом, сын Теродама выкинул вперед руку и выкрикнул, обращаясь к Александру.


- Отдай мне этого человека! Он мой раб по своему рождению!!!


Ни один мускул не дрогнул на лице Спарага, презрительно глядя в лицо скифского царевича, он крикнул Орику как равный равному человеку.


- Никто не смеет ничего требовать от великого царя, даже ты сколот!


- Как ты смеешь пес открывать свой грязный рот в присутствии своего хозяина! На колени!!! – неистовал Орик, но в ответ получал только презрительные ухмылку Спарага. Не помня себя от гнева, царевич схватил приторенный к седлу боевой топор и без размаха с силой метнул его в ненавистное лицо. Подобно золотой молнии сверкнуло на солнце скифское оружие, но Спараг был начеку и вовремя успел прикрыться металлическим щитом. Острый наконечник топора, гулко ударив по железной пластине смог, пробить её, прочно завяз в дубовых досках, не причинив Спарагу особого вреда.


Отбросив на землю поврежденную защиту, царевич сам перешел в атаку и, схватив лежащий поперек седла коротки арбалет, разрядил его в сторону обидчика. Сын Теродама продемонстрировал не менее искусную сноровку, чем его противник, быстро прикрывшись щитом, но арбалетный болт разнес его в щепки и, пробив царский доспех, засел в груди Орика.


Увидев, что царевич зашатался и его доспех окрасился кровью, старый царский телохранитель Фидал перешел к решительным действиям. Метнув в обидчика тяжелое копьё, он одновременно ухватил под уздцы жеребца царевича и стремительно поскакал прочь, от македонского лагеря.


Спараг вновь удачно увернулся от летящей в него смерти, припав к гриве своего коня, и копье Фидала просвистело над ним, найдя свою жертву среди фракийцев, стоявших рядом со скифом.


- Не стрелять! – крикнул Александр и вскинутые вверх луки, покорно опустились вниз, позволив скифам беспрепятственно достигнуть рядов своего войска.


Долгое время скифы и воины Александра стояли друг против друга, готовые броситься в бой, но команды идти в атаку не последовало. Теродам, оценив силу врага, отвел своих всадников подальше и начал совещаться с другими вождями. Так прошел час, полный тревог и напряжения, после чего к Александру поскакал одинокий всадник.


Он смело подъехал к самому македонскому царю, и ничуть не страшась направленных в его сторону луков и копий, обратился к Александру.


- Царь скифов Теродам требует от тебя царь Александр, голову своего раба посмевшего поднять руку на его сына.


- Это всё? – холодно молвил царь, глядя в косматое лицо скифа.


- Не знаю – честно признался тот – но без неё, мой господин не будет вести с тобой никаких переговоров, царь Александр.


- Передай своему царю, что я никогда не торговал головами своих боевых товарищей – сказал Александр.


- Это твое последнее слово? – с нажимом произнес скиф, и царь утвердительно кивнул головой.


- Да последнее.


- Тогда до встречи на том берегу реки! – грозно выкрикнул парламентер, и проворно развернув свою лошадь, стремительно поскакал к Теродаму с вестью о войне.







Глава V. Покорение Великой Скифии.







- Скажи Нефтех, что ты знаешь о царских скифах? Об их обычаях, традициях, а так же о военном деле?– спросил Александр своего бритоголового советника, озирая бескрайни пространства южной степи. Сидя в прохладной тени своего шатра, разбитого слугами во время очередного привала македонского войска. Шел уже пятый день пути, после того как за спиной царских солдат остался полноводный Борисфен, и войско великого полководца двигалось по направлению к Тавриде.


Успешно преодолев последнюю водную преграду на своем пути с помощью кораблей, царь отпустил большую часть своего флота, оставив в своем распоряжении несколько боевых триер. Им было приказано идти вдоль морского побережья и постоянно поддерживать связь, с помощью сигналов с дозорными всадниками, которые были специально выделенные царем для этой цели.


- Увы, государь. Я вряд ли я смогу сказать о скифах царя Теродама большего, чем сказал о них господин Геродот в своих описательных книгах по истории – честно признался египтянин. – Известно, что они считаются самыми главными из всех трех скифских союзов, сложившихся ещё со времен великого Геракла. Ранее, власти этого союза подчинялись земли от берегов Гипаниса до самого Танаиса, в то время как другие племенные союзы владели только степями Тавриды и землями от Гипаниса до берегов Истра. Именно с царскими скифами воевал персидский царь Дарий и потерпел своё знаменитое поражение. Но вот уже много лет, со стороны Танаиса, их активно теснят новые племена, с которыми находятся в родстве кавказские скифы царевича Спарага.


- Мне это тоже известно Нефтех, ровно, как и уловки к которым прибегло воинство Теродама. – хмуро бросил монарх. Скифы вот уже четвертый раз донимали македонское войско постоянными наскоками своей легкой кавалерией. Большое дело в отражении их внезапных атак сыграла македонская конница и в особенности скифы Спарага. Исповедуя одну и туже тактику, что и воины Теродама, они легче других конных соединений отражали наскоки кавалерии противника, которая после короткой свалки, стремительно отступала, явно заманивая македонцев в глубь степи.


Александру, была прекрасно знакома эта уловка степняков, и он отдал приказ, строжайшим образом запрещавший кавалерии далеко отрываться от основных сил. Конечно, очень чесались руки вступить в бой с кавалерией противника, но всю инициативу связывала пехота Эвмена, которая вместе с обозами располагалась в центре походной колонны, со всех сторон прикрытая конницей.


- Нам ещё предстоит не менее двенадцати дней пути до перешейка Тавриды, а эти дикари разоряют все на нашем пути, оставляя после себя только голую землю – недовольно сказал Александр, получивший недавно донесение о том, что все питьевые источники забиты трупами павших животных и совершенно не пригодны для питья.


- Ты был прав, когда требовал взять максимальный запас воду на берегу Борисфена. Благодаря этому мы пока еще не испытываем острой нужды в питьевой воде, как и корме для животных


- Теродам полностью повторяет главную тактику своих предков одержавших таким образом победу над Дарием. Быстрые изматывающие наскоки и создание максимум трудностей с фуражом и провиантом – невозмутимо ответил Нефтех.


– Думаю, что водных запасов нам хватит, чтобы достичь перешейка, но ведь главное не в этом.


- Да воды нам должно хватить, однако главное дело не в этом – грустно констатировал царь. - Как ты, верно, заметил Теродам, упорно держится тактики мелких стычек, отказываясь от генерального сражения. Отступая на восток и выдерживая интервал, расстоянием в один день между нами, Теродам остается для меня постоянной угрозой. И мне совсем не улыбается Нефтех, возможность оказаться зажатым на перешейке, ведущем в Таврию, с одной стороны воинами Теродама, а с другой всадниками властителем таврических степей царем Панасогора. Против такого количества конных воинов мне будет очень трудно выстоять. В этой тревожной правде, я признаюсь тебе с болью в сердце.


- Союз двух оставшихся в живых скифских царей это конечно большая сила, даже для нашего войска – согласился Нефтех - но возможно есть возможность разбить их по одиночке до того как наше войско подойдет к перешейку.


- Как это сделать Нефтех? Бросить пехоту на произвол судьбы и устремиться в погоню за противником. Именно этого царь скифов и ждет от меня.


Соорудить ложный лагерь с большим количеством вина, как это сделал царь Кир, и напасть на них когда они перепьются? Это мне уже предложил Герон, но я был вынужден отклонить эту идею. Скифы за всю свою историю дважды попадали в винную ловушку и в третий раз точно не попадут. Не стоит считать своего врага глупее себя.


- Мне кажется, есть возможность заставить скифов сразиться с нами в большой битве – осторожно произнес бритоголовый советник.


- Ты явно перегрелся на солнце мой дорогой Нефтех. вспомни Дария, который гонялся за скифским войском и так не смог навязать им решающего сражения. Или может быть, ты плохо читал Геродота и других ученых историков? – спросил монарх.


- Нет, господин. Именно история царя Дария, изложенная Геродотом, как раз и натолкнула меня на одну очень смелую и рискованную мысль.


Александр моментально утратил апатию и насторожился подобно боевому коню, услышавший звук тревожной трубы. Египтянин всегда говорил дело. В этом царь уже неоднократно убеждался.


- Вспомни, что ответил Дарию скифский царь Иданфирс, когда тот прислал ему письмо с упреками в нежелании сразиться. «Если ты хочешь испробовать силу нашего оружия, то попробуй осквернить могилы наших предков». Царь Дарий не рискнул это сделать и, в конце концов, силы его войска были основательно подорваны многочисленными набегами скифской кавалерии.


- Что же ты предлагаешь мне разрывать их погребальные курганы, в надежде на скорую битву с Теродамом? – с негодованием бросил упрек, собеседнику Александр, указывая рукой на два больших погребальных кургана видневшихся слева от македонского лагеря.


- Зачем эти курганы? – удивился египтянин. – В шести днях пути отсюда, в Борисфен впадает река Герро, на берегу которой находятся древние захоронения скифских царей, о которых и говорил Иданфирс.


- Я думаю, что тебе следует послать Теродаму гонца, с известием о твоем желании вступить в честный бой, который и выявит среди вас победителей. Если же скиф отклонит твой вызов, то тогда ты двинешься к Герро, чтобы разорить погребения его предков и тем самым заставишь его, скрести с тобой оружие.


Для степняков, подобный вызов очень хлесткая пощечина по их самолюбию и каковы бы не были тактические планы скифского вождя, он будет вынужден принять твой вызов. Ибо простому скифу, никак нельзя объяснить мудрыми военными выкладками, причину, по которой, чужеземец так бесславно унижает их царя.


- Твой гений, продолжает удивлять меня Нефтех. даже прочитав всю историю Геродота не один раз, я никогда не додумался, что можно так сыграть на чувствах противника – радостно воскликнул Александр.


– Решено, завтра же отправляем послов к Теродаму и готовимся к жестокой битве. Не думаю, что после таких слов, ярость не вскипит в сердце владыки сколотов.


Сказано, сделано и уже утром следующего дня, два всадника с коротким письмом для Теодорама, устремились вдогонку за отступавшим войском противника. Из любви и уважению к Александру, они сами вызвались отвезти царское письмо, владыке скифов, хорошо понимая, что могут не вернуться из своей миссии.


Как не странно, но скифы доставили их к шатру царя Теродама в целости и сохранности. Оставив оружие снаружи, гонцы вошли внутрь и, не доходя десяти шагов до вождя сколотов, передали ему послание Александра. На их счастье Теродам не владел грамотой, точно так же как и его соратники, стоявшие вблизи его трона.


Поэтому, дабы не демонстрировать своё невежество, Теродам не взял в руки послание Александра, и гордо выпятив вперед тяжелую массивную челюсть, властно произнес:


- Ваш хозяин скоро узнает мой ответ! – чем вызвал радость в рядах всех присутствующих. Скифы радовались столь удачному, по их мнению, ответу царя, а гонцы, что в царский лагерь они вернуться сами, а не их отрезанные головы, завернутые в полотняный мешок.


Когда толмач перевел владыке царских скифов письмо Александра, реакция царя была вполне ожидаемая. Лицо скифа покрылось красными пятнами, ноздри от гнева раздулись, а глаза метали грозные молнии.


- Клянусь Великой богиней матерью Табити и богом Папеем, что македонец жестоко заплатит мне за свои жалкие угрозы! – гневно выкрикнул царь, полностью позабыв о своих прежних планах по изматыванию противника частыми наскоками.


- Таргитай! – приказал он своему главному воеводе – прикажи к завтрашнему полудню, собрать всех моих воинов способных носить оружие. Мы проучим зарвавшегося македонца, осмелившегося угрожать священным могилам наших предков. Я растопчу его мощью своих дружин так, что от наглеца не останется мокрого места. Пленных не брать!


Таково было повеление Теродама и точно в назначенный им срок всё войско скифов было построено перед его шатром. В основном это были всадники, но среди них, подобно могучим островкам в широком море, стояли и пешие отряды, вооруженные копьями и мечами. Им предстояло двигаться пешком или на повозках, которые в большом количестве имелись в распоряжении скифского царя.


Два дня длился марш бросок войска сколотов, на встречу армии Александра. Был уже вечер, когда разведчики донесли царю, что враг обнаружен там, где и предполагалось. Македонцы разбили хорошо укрепленный лагерь и терпеливо ожидали появление противника.


Следуя примеру неприятеля, Теродам, так же разбил лагерь, предварительно окружив его своими повозками, скрепленными между собой цепями и канатами. Это был прием обороны, хорошо проверенный за многие годы степной войны.


Ночь прошла спокойно, и едва только солнце выглянуло из-за горизонта и стало стремительно подниматься ввысь, как скифы стали покидать свой лагерь. Теродам бодро раздавал команды своим командирам по построению войска, хотя в глубине его души, ворошился скользкий червь сомнения. Царь уже не раз пожалел, что отдал приказ о нападении на Александра, хорошо понимая, что потери от этой битвы могут серьезно поколебать могущество сколотов в великой степи.


Теродам ничуть не отступил от своей обычной схемы построения войска. Всю свою пехоту, под прикрытием легкой конницы он разместил по флангам, тогда как в центре расположил свой главный ударный кулак, тяжелую кавалерию, с помощью которой он неоднократно проламывал греческие фаланги, боспоритов и херсонесцев. Точно так же был разбит и Зопирион, посмевший вторгнуться во владение Садала и жестоко поплатился своей головой и жизнями своих гоплитов.


Царь был полностью уверен, что и на этот раз скифские боги не оставят щедрой милостью своих потомков, даруя им победу над врагом. Соблюдая древний обычай, Теродам щедро напоил священный клинок скифов жертвенной кровью рабов, которые всегда были у скифов наготове для этого случая.


Стоя в окружении воевод, владыка скифов внимательно наблюдал за действием противника и по мере того, как ряды македонцев обретали стройность и четкость, на губах Теродама змеилась радостная улыбка. Враг так же не отошел от своей привычной схемы, выставив по центру фалангу, а по бокам конницу.


- Великие боги Папей и Табити отдают вражеские жизни в наши руки, и нам остается только взять их – торжествующе выкрикнул вождь, привстав на стременах, высоко подняв руку с тяжелой боевой булавой. Стоявшие рядом с ним скифы, немедленно ответили радостным криком, который могучим потоком разлился вправо и влево от Теродама по многочисленным рядам войска степняков.


- Вперёд!!! – приказал царь сколотов, властно выбросив вперед руку с булавой в сторону македонцев и повинуясь этому знаку, всё скифское войско пришло в движение. Медленно и неторопливо разгоняли своих коней тяжеловооруженные скифские всадники, с тем расчетом, чтобы не запалить коней раньше времени и тем самым снизить ударную мощь своего тарана.


- О, великий Зевс! Сегодня ты мне послал достойного противника! – воскликнул Александр, азартно наблюдая за действием Теродама – но как глупо он тратит свою силу против фаланги сариссофоров!


- Выдержат ли наши гоплиты удар такой силы? Не прорвут ли скифы строй воинов Эвмена!? – с тревогой спросил царя молодой Каран, командир катафрактов.


- Первый удар, вне всякого сомнения, выдержат! – авторитетно заверил его Александр.


- А второй? Второй удар выдержат, великий царь? Не перебьют их скифские лучники? – не унимался Каран.


- Выдержат, если мы им вовремя поможем Эвмену – коротко бросил монарх и сам взмахнул рукой, призывая свою тяжелую конницу атаковать врага.


Каждый из военных вождей был уверен в верности своих планов и каждый стремился быстрее доказать на деле свою правильность использования своего главного козыря тяжелой кавалерии. Оба царя выстроили своих конников клином, которые устремились каждый к своей цели


Как не храбрился царь перед Караном в стойкости своей фаланги, но перед самой битвой он решил подстраховать своих гоплитов сариссофоров, которые могли не выдержать удара тяжелой кавалерии Теродама. Поэтому, расставляя свои полки, Александр решил вновь применить против кавалерии противника подлый приём с досками, который уже был блестяще испытанный Эвменом, на коннице Садала. Около сотни человек вооруженные гладкими досками усеянные острыми гвоздями, вместе с лучниками и пращниками вышли вперед македонской фаланги.


Стоя на стыке левого фланга и центра, носильщики досок по сигналу своего командира Полидора, стали стремительно смещаться перед строем сариссофоров сразу, как только стало ясно, где будет нанесен главного удара скифов. Из-за спешки и быстрого приближения кавалерии противника, носильщики не везде успели полностью закрыть досками все пространство перед центром, оставив незащищенной его правую часть.


Часть досок, из-за людской трусостью перед надвигающейся конной массой противника, просто брошены на землю, как попало, что тоже снижало их защитные свойства. Нужно было иметь определенную смелость, за короткое время правильно выложить оборонительную полосу и при этом не смотреть в сторону приближающегося врага.


Скифы совершенно не представляли себе всю страшную и коварную силу этих хрупких дощечек брошенных перед строем македонской фаланги. Во всяком случаи, кавалеристы Теродама не предприняли никаких действий к перестройке клина и со всего маха влетели в подлую ловушку.


За считанные мгновения перед передним рядом фаланги образовалась куча тел, в которой были хаотично переплетены лошади и люди. Наступив на острые гвозди, лошадь немедленно становилось на дыбы и либо сбрасывала вниз своего наездника, либо была сбита теснящими задними рядами, которых в свою очередь постигала та же участь через несколько секунд. Именно в этот момент в полной мере проявилось всё умение скифов управлять конем, благодаря чему последствия этой атаки не стали для них столь ужасными как могли бы быть.


Единственным местом, где конная атака более или менее удалась, был правый край фаланги, но и здесь успех был неполон. Видя, что носильщики не смогли полностью защитить ряды сариссофоров, Эвмен заранее приказал перебросить на опасный участок всех своих арбалетчиков, которые своими убойными стрелами попытались хоть как-то закрыть эту существенную прореху в обороне.


Когда конница сколотов стремительно накатывала на ряды сариссофоров, арбалетчики их уже ждали, жадно ловя в прицелы своего оружия приближающегося врага. По меркам стрелков, залп был дан почти в упор, и каждая из выпущенных стрел достигла своей цели. Мощный поток стрел практически выкосил передние ряды скифских всадников. Стрелки были в основном по лошадям, получив приказ Эвмена создать своеобразный затор из тел сраженных животных перед строем гоплитов, что впрочем, не смогло, полностью погасить ударной силы клина. Перескочив через павших товарищей, скифы, презрев страх смерти, смело бросились на густой ряд сарисс. Ценой своей жизни и жизни верного скакуна, они проламывали бреши в этой смертельной гребенке, давая возможность своим товарищам атаковать оставшихся без прикрытия македонских гоплитов.


Напор степняков был столь яростным и беззаветным, что в некоторых местах атаки, они смогли вклиниться во вражеские ряды до третьего-четвертого ряда, отчаянно отбивающихся сариссофоров. Вымуштрованные многочисленными занятиями и боями, македонские гоплиты храбро бились с врагом, не отступая ни на шаг, и ни один из них, павших в этом бою не показал степнякам свою спину.


Ярость боя ни на минуту не утихала. К месту схватки с обеих сторон стали прибывать новые силы и подкрепления, которые, не позволяя ей ослабнуть. Скифы и македонцы стремились любой ценной переломить ситуацию в свою пользу и одержать победу над своим врагом.


Со стороны скифов в бой вступали те кавалеристы, что успели избежать коварной ловушки и сумели вовремя развернуть своих коней от летящих в их сторону роя вражеских стрел и камней. Эвмен в свою очередь бросил к опасному месту свой резерв пельтеков и лучников, а так же отдал приказ подтянуть метательные машины.


Пока Эвмен был занят отражением скифской кавалерии, сам Александр уверенно вел в бой своих катафрактов на правый фланг противника. Выставленная царем Теродамом легкая кавалерия, не смогла противостоять натиску македонцев, успев только выпустить по противнику лишь пару раз, и словно пугливые куропатки, от грозного ястреба устремившись, в разные стороны от клина катафрактов.


Не обращая внимания на вражеские стрелы, которые не могли нанести серьезного урона, тяжелый клин македонской кавалерии, подобно морскому валу стремительно накатывал на неровные ряды скифской пехоты.


- Аа-а! – пронесся по земле громкий крик торжества, и катафракты на всем скаку врезались во вражеский строй, втаптывая в землю и расшвыривая в разные стороны первые ряды скифских воинов.


- Аа-а! – раздавался в ответ крик боли и отчаяния гибнущих людей, под натиском македонцев, честно выполнявших приказ своего царя стоять насмерть.


Александр ничуть не изменил своей привычке биться в первых рядах атакующего клина. Облаченный в красный плащ и блистая позолоченным шлемом, с двумя белыми орлиными перьями он, как и прежде, лихо рубил врага священным оружием Шивы, которое верно служило своему хозяину.


Каждый взмах плеча наносил урон врагу, верно перерубая любой вражеский меч или пробивая любой доспех или шлем. Нестерпимым светом блистал этот волшебный клинок, обагренный многочисленной кровью своих жертв, наводя ужас и трепет среди оставшихся в живых воинов.


Как не были храбры и отважны пешие скифы, но противостоять мощному напору годами отлаженной машине истребления и уничтожения людей они не смогли. Да и в какое сравнение могли идти их деревянные и плетенные из прутьев щиты, вместе с короткими мечами, против мечей и копей, закованной в броню кавалерии неприятеля. В считанные минуты, кавалерийский клин Александра опрокинул пехоту врага, и скифские воины со всех ног бросились в направлении своих повозок, за которыми они могли найти спасение и даже отразить натиск катафрактов.


Всю силу и значимость этого, неказистого на первый взгляд, укрепления, в полной мере оценили тем катафракты кто, увлекшись погоней бегущих скифов, оторвался от общей массы боевого клина, который Александр уже вёл в новую атаку, на тыл главных сил Теродама.


Едва только катафракты приблизились к скифским повозкам, как на них немедленно обрушился град стрел и копий, которые метали в них пехотинцы, спевшие проползти под днищем повозок, и теперь спешили расплатиться с врагом сторицей. Тех же, кто рискнул приблизиться к повозкам и вступить в схватку с находившимися в повозках скифами, ждало смертельное знакомство с увесистым цепом щедро усеянный множеством кованых колючек. Этот страшный предмет, прикрепленный к длинному шесту, при удачном попадании, легко сбивал из седла всадника, при этом основательно его калеча. То увечья так же не спасал ни шлем, ни щит; колючий шар легко пробивал их, неотвратимо снося либо голову, либо дробя руку.


Быстро оценив всю «прелесть» скифских повозок, уцелевшие от схватки катафракты поспешили ретироваться под громкие крики и пронзительное улюлюканье защитников лагеря.


Положение Эвмена в это время было довольно сложным. Несмотря на все усилия тяжелой кавалерии скифов, они не смогли продвинуться дальше и опрокинуть строй македонских воинов. Однако в свою очередь, гоплиты никак не могли оттеснить врага и восстановить монолитность своих рядов. Фаланга, подобной огромной живой мембране под воздействием внешних факторов, колыхалась из стороны в сторону.


Стоявшие за спинами гоплитов пельтеки и лучники, вели непрерывный обстрел скифских конников, больше целясь в животных, которые не имели хорошую броневую защиту в отличие от людей. Скифы, в свою очередь, используя дальнобойную особенность своих луков, вели ответный огонь, щедрым дождем обрушивая свои острые стрелы на солдат противника, находясь далеко позади своих передовых рядов.


Презрев смертельную опасность, находясь в ближнем тылу, Эвмен энергично руководил обороной, твердо держа руку на пульсе событий. Благодаря его действиям, македонские войны сумели продержаться тот отрезок времени, за который рабы и механики смогли подкатить и развернуть за их спинами свои метательные машины.


Глухо треснули эти ужасные творения человеческих рук, посылая в стону скифов огненную смерть, камни и тяжелые стрелы. Плавно перелетев через головы своих солдат, они обрушились на наседающих кавалеристов смертельным ураганом. Ярко рыжими цветами разом вспыхнуло конное войско царя Теродама. Напуганные видом огня и близким запахом гари, в ужасе рванули кони скифов, моментально перестав слушаться своих всадников.


- Агни! Агни! Дев Агни бьется на стороне врагов!!! - мгновенно прокатилось среди скифов, зародив в сердцах многих из них страх и неуверенность в исходе боя.


Рабы, обслуживающие метательные машины энергично крутили ворот, пригибая к земле вместительные ковши своих орудий, которые быстро заполнялись глиняными кувшинами и с глухим стуком вновь выстреливались по скифам.


Механики Эвмена сделали ещё несколько прицельных выстрелов, благодаря которым вся активность вражеской кавалерии была сведена к нулю. Воодушевленные возникшей в рядах противника паникой и суматохой, македонские пехотинцы с удвоенной силой атаковали неприятеля и немедленно добились успеха, сумев восстановить целостность своих рядов.


- Македонец! Македонец наступает с тыла! – громкие крики дозорных смогли вовремя предупредить воинов Теродама о новой опасности, приближающейся к ним со спины.


И тут вновь следовало отдать должное большому конному искусству степных всадников. При виде наступающего врага, они не только не потеряли голову от страха, но сумели быстро развернуть свои тылы в боевой порядок и достойно встретить катафрактов, ведомых Александром..


Со страшных лязгом и скрежетом столкнулись в бою два конных войска, по силе и умению сражаться достойные дуг друга. На стороне македонцев был только атакующий удар, но Александр сумел полностью использовать его, потеснив и опрокинув передние ряды скифских всадников. Между кавалеристами вспыхнула жестокая схватка, добавившая новое звучание в главной мелодии сражения.


Эвмен быстро сориентировался в изменении общей картины боя и двинул в атаку часть своей фаланги, сознательно допустив её разделение на две неравные половины. При поддержке пельтеков Кассия гоплиты, ведомые самим Эвменом, храбро устремились на отступивших перед ними скифов, намериваясь если не зажать их с двух сторон то, по крайней мере, связать неприятеля боем.


Одновременно с ними на левом фланге, в атаку перешли всадники Спарага, до этого лишь отражавшие наскоки легкой кавалерии противника и прикрывавшие левый фланг фаланги сариссофоров.


Молодой царевич храбро рвался в бой в надежде сразиться с самим Теродамом и завладеть его головой, прославив среди скифов на веки своё имя. Облаченный в панцирную броню, энергичный и жилистый, ударом тяжелого копья он с одного удара повергал в прах своих противников оказавшихся на его пути.


Искал царя сколотов и сам Александр, подобно матерому льву бросавшегося на любого богато украшенного кавалериста, с первого удара прорубая его защиту, круша блестящим лезвием ноги и головы своих противников. Когда же он убеждался, что убитый им скиф не Теродам, то вновь устремлялся в атаку, в поисках своей цели.


Многие хотели добыть голову скифского вождя, но судьба улыбнулась персу Сисиле, вот уже несколько лет воевавшего под знаменами Эвмена. Сражаясь вместе с другими персидскими кавалеристами, он горько возроптал, когда один из скифских вождей, это он определил по отделанному золотом доспеху, мощным ударом палицы усеянной шипами, снёс голову его другу и боевому товарищу Орану.


Как не устал Сисила за время боя, постоянно орудуя тяжелым копьем, охваченный яростью и горем он столь стремительно метнул своё оружие в противника, что тот не успел уклониться от летящей в него смерти. Ярко блеснув своим жалом на солнце, копьё пролетело над щитом обидчика Сисилы и воткнулось точно между краем доспеха и его мускулистой шеей.


Острое лезвие копья насквозь пробило горло царя скифов, и разорвав связки, мышц прочно застряла кости позвонков. Словно кряжистый дуб, подрубленный топором дровосека, рухнул из золоченого седла могучий Теодорам, чтобы принять быструю смерть под копытами, бешено дерущихся между собой коней.


Сисила и не догадался бы кого сразил его меткий бросок, если бы близь стоящие него скифы не вскинули бы к небу свои руки и громко и горько закричали: - Погиб, погиб великий Теродам! Смерть его убийце!


От верной смерти, перса спасла лишь сутолока, не позволившая скифам быстро отомстить за смерть своего царя, а так же тот факт, что по ошибке скифы, приняли за убийцу Теродама другого царского кавалериста, позарившегося на богатое ожерелье и склонившегося над телом вождя сколотов. Сорвав с окровавленной груди Теродама массивную золотую гривну, он уже начал подниматься в седло, как подлетевший со стороны скиф со всего маха нанес страшный удар своей секирой, который разрубил незадачливого мародера пополам.


Позже, когда тело Теродама было опознано, благодаря личной метке на древко копья Сисила смог доказать свою победу над вождем сколотов, чем обеспечил себе пожизненную пенсию от царя Александра.


После гибели царя, скифы ещё продолжали упорно сражались с противником, строго памятуя о том, что тело вождя недолжно достаться врагу. Словно за живого, яростно бились скифы с катафрактами вокруг бездыханного Теродама, стараясь отогнать от него врага, чтобы затем вывезти с поля боя.


Видя, как упорно бьются за тело своего вождя скифские воины и вожди и при этом, даже не помышляя о возможности отступления, Эвмен быстро выдвинул в передние ряды фаланги арбалетчиков, которые принялись методично, залпами своих тяжелых стрел, безнаказанно выбивать скифских кавалеристов одного за другим, укрывшись за щитами гоплитов.


Арбалетчики оказались той последней каплей, которая переполнила чашу терпения скифов и, позабыв про всё на свете, они устремились на прорыв несколькими отрядами, прокладывая себе дорогу копьями и секирами.


Только небольшой части скифской кавалерии удалось благополучно прорваться через ряды катафрактов, и устремились в бегство, чтобы принести в бескрайние южные степи, трагическую весть об ужасном поражении армии сколотов. Однако большая часть конных скифов полегла на поле брани, на веке оставшись лежать вместе со своим вождем и его свитой.


Очень многие знатные скифские вожди в это день приняли смерть, предпочтя её плену или позорному бегству не отстояв тела своего царя, обреченно сражаясь до конца и, стремясь при этом как можно дороже продать врагу свои жизни.


Разгневанный большим числом раненых и убитых в этой битве и, не желая более тратить силы на укрывшихся в лагере скифов, царь приказал Эвмену забросать сцепленные повозки огненными снарядами


Вновь глухо застучали ковши, выбрасывающие свои смертоносные грузы, заскрипели вороты, забегали рабы, засуетились механики возле своих прицельных рам. Не прошло и десяти минут, как скифский лагерь уже пылал, устилая всё вокруг густым черным дымом, низко стелящийся над землей.


Те, кто пытался вырваться из горящего лагеря, был немедленно убит царскими солдатами, плотным кольцом окружившие его. Они убивали всех, даже тех, кто бросал оружие и поднимал руки, в надежде на милость победителей. Особенно отличились скифы с Спарага, которые с большим рвением расстреливали из луков убегавших сколотов, продолжая сводить с ними свои старые родовые счеты.


Был уже поздний вечер, когда в царский шатер, к усталому, но довольному Александру вошел Нефтех. В числе других боевых соратников, царь пригласил его на свой торжественный пир, но египтянин не был празднично настроен. Вместо того чтобы сесть на свое место возле стола, он подошел к Александру и обратился к нему с такой речью.


- Прости меня великий государь, если своими словами я оторву тебя от справедливого празднования твоего великого триумфа, но интересы дела принуждают меня к этому.


Тишина прокатилась по царскому шатру. Все находящиеся в нем военачальники с тревогой и удивлением смотрели на царского советника посмевшего говорить о делах в такой момент. Александр вначале недовольно поморщился, но затем кивнул головой Нефтеху, позволяя продолжить ему речь. Как бы, не устал и утомился в этот день Потрясатель Вселенной, но он хорошо знал, что египтянин обращался к нему непросто так.


- Говори Нефтех. Я очень надеюсь, что причина, побудившая тебя к этому очень важна – изрек Александр и советник продолжил свою речь.


- Причина, подтолкнувшая меня потревожить твое внимание в этот радостный момент, очень проста и вместе с тем крайне важна, ибо касается сохранности числа твоего войска государь. Сегодня ты разбил царя сколотов Теродама, но ещё остался царь тавров Панасогор. Я полностью далек от мысли, что в ближайшие дни он сможет напасть на нас, но вот сильно затруднить наш дальнейший поход это в его силах.


Гул удивления раздался за спиной советника, но он моментально стих едва только Александр требовательно поднял вверх свою правую ладонь.


- Продолжай Нефтех, но я только не совсем понимаю смысл твоих слов. Всем известно, что Панасогор самый слабый из трех скифских царей.


- Я полностью согласен с тобой государь, что Панасогор не обладает мощью Теродама и Садала, и я бы, не посмел тебя тревожить, но есть один важный момент, заставляющий по-иному взглянуть на владыку степей Тавриды.


- И что это? – недовольно хмыкнул Калисфен командир царских дилмахов ,– тайное донесение твоих шпионов Нефтех? Или бессмертные боги раскрыли тебе замыслы враг?


Легкий смешок пронесся по залу, но он сразу замер, как только военачальники заметили, что царь не поддержал шутку Калисфена.


- Нет, Калисфен. Это всего лишь история Геродота. Вспомни государь, что случилось со скифами возвратившимися домой из мидийского похода. Их встретили рабы вступивших в их отсутствие в связь со скифскими женами, во главе с царицей Агнией. Вкусив свободы, они не захотели вновь становиться рабами и поэтому взялись за оружие. По своей численности, они не уступали своим вернувшимся господам, но противостоять им в открытом бою, пешими против конницы они не могли.


Поэтому они возвели огромный оборонительный вал на всем протяжении перешейка, соединяющего Тавриду с остальной Скифией. Этот вал, не только уравнял их силы со скифами, но и позволил легко отразить все атаки врага. Только божье проведение, подсказавшее скифам сменить мечи и копья на плети, позволило им овладеть валом и вернуться к своим очагам хозяевами.


- Довольно! – остановил его Александр – я понял твою мысль Нефтех. ты как всегда оказываешься правым. Хоть за все это время вал осел и частично был срыт, ничто не составляет большого труда для Панасогора быстро восстановить его и встретить моё войско в полной готовности.


Царь покинул свое праздничное ложе и подошел к египтянину.


- Действительно, в своих расчетах я не учел этого, а в распоряжении царя Тавриды, было, много времени – сокрушенно признался он своим полководцам.


- Может это и так, а может, и нет! – высказал свое сомнение Калисфен. – возможно, что Панасогор все это время просидел дома, в ожидании того, когда Теодорам разобьет нас.


- Возможно, ты и прав стратег, однако я не привык считать своих противников глупее себя, и это часто помогало одерживать над ними победы. Итак, решено. Завтра утром ты Калисфен вместе с лучниками Филона и конниками Спарага отправитесь к скифскому валу и, заняв его, будете удерживать до подхода остальных сил армии


Уж пусть лучше лишний раз подуть на воду и посмеяться над собой, чем встретить готового к обороне противника, опередившего тебя всего лишь на день и платить за этот промах жизнями своих воинов. Они мне ещё пригодятся у стен Херсонеса и Пантикапея. А теперь давайте праздновать нашу победу.


Александр двинулся к своему ложе, но на полпути остановился, и что-то вспомнив, дал знак слуге Филомену. Тот быстро подошел к царю, держа на руках поднос, прикрытый тканью. Все с интересом смотрели в сторону слуги, который встал по правую руку Александра, сохраняя на лице каменную маску.


- Я всегда высоко ценил твоё мнение Нефтех, считая тебя одним из лучших моих подданных. И твоя сегодняшняя прозорливость и щепетильность в отношении Панасогора лишнее доказательство того. Поэтому, я решил выделить тебе самую лучшую часть нашей боевой добычи, которая досталась нашему войску в этот день.


С этими словами, Александр сдернул кусок ткани с подноса и взял в руки какой-то маленький предмет. Собравшиеся воины с удивлением смотрели на царя, теряясь в догадках, пока тот не приподнял его вверх и не встряхнул его.


Это был широкая налобная кожаная лента, обильно украшенная золотыми бляхами с драгоценными камнями по-средине, густо нашитыми на неё. Посредине ленты красовался большой изумруд, поражая царских товарищей своей завидной чистотой и прозрачностью.


- Корона Теродама! – пронеслось по рядам приглашенных на пир воинов, и царь немедленно подтвердил это.


- Да, её нашли на голове царя скифов, когда сняли шлем. Говорят, что Теродам не расставался с ней даже во сне – Александр ещё раз встряхнул ленту, давая возможность драгоценным камням поиграть в лучах многочисленных светильников, и величественно протянул её египтянину.


- Бери этот трофей Нефтех. ты полностью заслужил его всей своей деятельностью. Пусть все знают и помнят, как щедро я награждаю каждого, кто мне служит верой и правдой.


Так, Александр отметил заслуги своего советника, который оказался полностью правы, поскольку, когда македонская конница прибыла к знаменитому скифскому валу, то оборонительные работы на нем, уже активно велись.


К радости Калисфена, скифы еще не успели полностью завалить все дороги ведущие внутрь полуострова. Пригнанные ими из Неаполя рабы были не столь многочисленными и работящими, а сами скифы даже под угрозой смертельной опасности не собирались выполнять рабскую работу.


Царская кавалерия подошла к валу поздно вечером и ночная темень позволила македонцам незаметно провести разведку местности, благо, что за вал скифы не выставили сторожевые посты. Узнав о том, что не все дороги через вал закрыты, Спараг быстро уговорил Калисфена рано утром предпринять атаку, суля командиру дилмахов большой успех.


Если Калисфен вначале колебался, то пойманный дозорными раб бежавший от скифов, полностью подтвердил предположение царевича о слабости сил противника.


- Больших сил на валу нет – горячо убеждал македонцев беглец - скифы только сторожат нас и наблюдают за степью. Главные силы Панасогора будут через день другой.


Калисфен приказал взять раба под стражу, пообещав ему мучительную смерть, если его слова окажутся ложью и богатую награду, если успех будет на их стороне.


Атака македонцев превзошла все ожидания. Рано утром, конная лава прорвала караульное заграждение на ещё не перекрытой дороге и обрушила всю свою мощь на оторопевших скифов, истребляя их поодиночке.


Едва только всадники Калисфена проникли за вал, как все пригнанные скифами рабы, стремительно бросились в разные стороны, создавая большую помеху своим хозяевам, которые не знали, что делать, сражаться с врагами, или приводить к покорности своих рабов.


Так или иначе, но уже к полудню, македонцы стали хозяевами положения на валу и приступили к спешной расчистке завалов созданных противником и созданию новых, но теперь против скифов Панасогора, активно используя для этой цели уцелевших рабов.


В течение двух дней конники Калисфена удавалось отражать атаки противника. Под прикрытием конных лучников, дилмахи вооруженные щитами, дротиками и мечами, успешно противостояли кавалерии противника. Однако как не хороши были его успехи, Калисфен каждый день отправлял к Александру гонцов с просьбой о помощи, опасаясь, что его всадники не выдержат удара тяжелой кавалерии скифов, ожидаемой со дня на день.


Опасаясь этой ударной силы противника, по совету Филона, Калисфен приказал рабам вырыть перед позициями множество ям ловушек, но это было для него слабым утешением.


Вняв мольбам командира дилохов, Александр пошел на риск и отправил большую часть катафрактов к валу, сознательно оголяя конное прикрытие фаланги. Ударь в этот момент по царскому войску, уцелевшие сколоты, и они могли бы славно отомстить за своего погибшего вождя, но в это время они были заняты другими проблемами.


Едва только стало известно о смерти Теродама, как среди уцелевших скифских вождей вспыхнули распри в споре за верховную власть над сколотами. Кроме этого, обострилось положение на восточной границе противостояния царских скифов с сарматами прибывших из-за Танаиса.


Дурные вести имеют скверное свойство, очень быстро распространяются по бескрайним просторам степи и когда беспокойные соседи узнали о трагедии сколотов, они тут же поспешили воспользоваться этим обстоятельством и стали атаковать скифские приграничные поселения. С большим трудом сколотам удалось остановить продвижение противника к Борисфену, заплатив за это, многими жизнями своих воинов и частью территории. Со смертью Теродама, счастливая звезда царских скифов, окончательно закатилась, оставив на их долю не власть над степью, а жестокую борьбу за своё выживание.


Прибытие катафрактов, по дням совпало с подходом из Неаполя скифского тяжелой кавалерии Панасогора, во главе с самим царем тавро-скифов. Когда поздно вечером Панасогор решил посмотреть на вражеский стан, то его глазам предстала ужасная картина. На всем протяжении вала, перед ним и за ним, горело множество костров, возле которых явно мелькали тени вражеских воинов.


- Что это? – озадаченно спросил царь и получил ответ от Апиа, который два дня безуспешно пытался прогнать врага с вала.


- К врагам явно прибыло подкрепление государь. Вчера число костров было гораздо меньше. Чуть ли не в половину.


Это сообщение очень напугало Панасогора, который и думать не мог, что огромное количество костров это военная хитрость врага, решившего таким манером удержать скифов от активных действий. Приведший подкрепление Каран, желая ввести врага в заблуждение, приказал больше трех человек у костра не располагаться. Для выполнения этого приказа, кавалеристы потратили почти половину всего запаса дров, но хитрость удалась, и один день спокойной жизни был выигран.


Когда Панасогор распознал коварный прием врага, и приказал атаковать врага, их встретили кавалеристы, хорошо отдохнувшие и набравшие сил после утомительного перехода. Не будь у македонцев катафрактов Карана, победа, возможно, была бы за скифами, но прибывшее подкрепление полностью перечеркнуло все надежды Панасогора. Потеряв в схватке, около сорока человек, скифы отступили и больше, в этот день атак не предпринимали.


Они терпеливо дождались ночи и вновь попытали своё воинское счастье, полагая, что обрадованные дневным успехом, македонцы утратят бдительность, уснут и не окажут сильного сопротивления. Расчет был полностью верен; катафракты Карана действительно беспечно спали этой ночью, считая, что дело сделано и враг разбит. Однако все расчеты Панасогора спутал такой подлый фактор как доски с гвоздями.


Отправляя подмогу Калисфену, Александр настоял, чтобы катафракты захватили с собой доски, прекрасное оборонительное средство против кавалерии. Приказ царя был в точности исполнен, и теперь третьему скифскому владыке пришлось познакомиться со столь подлым изобретением противника.


Ночная атака была полностью провалена в самом начале, и когда скифы все же напали на противника, македонцы встретили их во всеоружии. Участвующий в ночном набеге Панасогор, сам пострадал от македонского изобретения, потеряв при этом коня и чудом не распоров себе бок об острые гвозди.


С этого дня, скифы очень внимательно смотрели на землю в поисках досок или замаскированных ям ловушек, которые их бывшие рабы вырывали с каждым днем все больше и больше.


Панасогор еще только один раз попытался помериться с Калисфеном силами, напав на дилмахов и имитируя поспешное бегство, стал заманивать вражескую конницу вглубь полуострова. Македонцы клюнули на приманку и начали, было преследование, но тут в дело вмешался царевич Спараг, который лично бросился вслед за наступающими кавалеристами и сумел остановить их.


Так в агрессивном противостоянии прошло ещё два дня, когда к перешейку подошел сам Александр вместе с пехотой.


Громкие крики врага известили Панасогора о прибытии Потрясателя Вселенной, чьё появление ставило жирный крест на всех оборонительных планах царя тавро-скифов. С трепетом и противным холодком в груди, смотрел Панасогор на стройные ряды вражеской пехоты, которую не смогли разбить такие сильные цари как Садал и Теродам. Глядя как быстро и уверенно, занимают вал македонские воины, Панасогор все больше склонялся к мысли о мирных переговорах с врагом, хотя сама эта мысль сильно претила ему. Конечно, можно было ещё раз попытать счастье в ночных и дневных набегах, когда враг покинет перешейк и устремиться к скифскому Неаполю, Херсонесу и Пантикапею.


Здесь македонцы уже никак не смогут использовать свои проклятые доски, и им придется платить своей кровью за каждый пройденный шаг по земле скифов. Но вместе с этим Панасогор хорошо осознавал, что это для его народа будет лебединой песней, особенно если на стороне Александра выступят греки Херсонеса и Пантикапея.


Поэтому, опустив гордость на самое дно своей души, на следующий день царь тавро-скифов направил в македонский стан посольство во главе со старым Оторисом.


Александр благосклонно принял предложение о переговорах и пригласил Панасогора к себе в лагерь, гарантировав скифскому владыке полную неприкосновенность, своим царским словом. Однако хитрый Оторис, ссылаясь на древний скифский обычай, попросил Александра выдать заложников на время переговоров и царь согласился.


К всеобщему удивлению, быть этим заложником согласился царевич Спараг, в голове которого роились очень темные и тщеславные мысли. Молодого скифского вождя очень одолевало желание прославиться в глазах своего народа уничтожением одного из скифских царей, потомков обидчиков его рода. К огромному сожалению Садал и Теродам пали на поле боя не от его руки, хотя Спараг честно искал с ними встречи и не прятался за чужие спины. Просто так распорядилась судьба.


Но ещё в живых оставался Панасогор, устранением, которого и решил заняться Спараг во, чтобы то ни стало. Не посвятив в свои планы ни одну живую душу, он смело отправился в стан противника, приказав только своим воинам зорко наблюдать за происходящим и быть готовыми в любой момент отразить нападение тавров.


В назначенное время, согласно договоренности Спараг и Панасогор выехали вперед выстроившегося в полной боевой готовности войска и стали медленно сближаться друг с другом. Отправляясь, в заложники, царевич не взял с собой ни копья, ни лука, ни меча, на виду у всех отдав всё оружие слугам. Свой арсенал, он ограничил только кинжалом и малым арбалетом, который был приторен к луке седла. Видя такое положение дел, Панасогор решил тоже частично разоружиться, оставив своё копье, булаву и щит, оставив на всякий случай меч и секиру.


Спараг демонстративно не посмотрел в лицо царя тавро-скифов, когда тот проезжал мимо него, точно так же как и не отдал повод своего коня слугам и не принял воду и пищу в стане противника. Все то время, что шли переговоры, он с холодным видом просидел на земле под тенью взятого с собой зонтика, под стражей во главе с Оторисом.


Когда пришла пора возвращаться, Спараг взобрался в седло и медленно потрусил назад, зорко высчитывая расстояние до места предполагаемой встречи двух всадников. Приближаясь к Панасогору, царевич ничем не выдал своих намерений, выказывая все наблюдателям только миролюбие и ничего более. Единственное, что позволил себе Спараг, это чуть более быстрое движение коня, чем у царя тавров, но все приписали это к его нежеланию быть среди своих кровных обидчиков.


Возвращающийся от македонцев Панасогор был очень доволен своей беседой с царем Александром. Он смог добиться от грозного царя вполне почетные условия мира и ему не терпелось обсудить это со старейшинами.


Поэтому Панасогор мало обратил внимание на Спарага проезжавшего мимо него, считая его вздорным мальчишкой продавшего мечи своих воинов за македонское золото. Уже почти поравнявшись с Панасогором, царевич неожиданно схватил с луки арбалет и на полном скаку выстрелил в вождя тавров.


Прошло несколько мгновений, когда из груди скифов раздался громкий негодующий крик, и они стремительно поскакали к своему вождю, неожиданно припавшего к гриве своего коня.


Македонцы мало, что поняли во всем случившемся, но вот скифы Спарага, уже скакали по полю разделяющего два войска, спеша прикрыть своего царевича, на их глазах ловко сразившего своего врага.


Удача любит смелых и отчаянных, и поэтому Спараг успел скрыться в рядах своих всадников, прежде чем на него обрушились мечи и копья, жаждущей крови погони. С яростным криком схлестнулись между собой скифские воины, с каждой минутой втягивая в себя все новые силы с обеих сторон.


Не прошло и пяти минут, как в бой вступила вся македонская кавалерия, вслед за которой пришла в движение и царская пехота. Выставив вперед свой ровный строй длинных копий, царские гоплиты сами атаковали скифскую конницу, которая в этот раз не смогла преодолеть даже первую шеренгу бойцов. Лишенные возможности атаковать с разбега, воины Панасогора были вынуждены биться на условиях навязанных им опытным противником, который умело, свел схватку к их методичному истреблению.


Ожесточенный бой длился менее часа, после чего скифы были вынуждены отступить, оставив поле боя македонцам вместе с телом своего царя. Так погиб последний из трех скифских царей, сложив свою голову в борьбе с покорителем Ойкумены.


В начале, сразу после окончания битвы, Александр хотел жестоко наказать Спарага, за его самоволие, но Эвмен и Нефтех смогли удержать карающую длань монарха. Оба советчика справедливо замерили царю, что он, конечно, может наказать молодого царевича и это будет справедливо, но эти действия очень чреваты дурными последствиями.


Будь македонская армия в Европе, Азии или Африке, Спарага, безусловно, следовало бы наказать. Однако, находясь в скифских степях, этот конфликт может дорого стоить царскому войску, а впереди Херсонес и Пантикапей. Зачем иметь за своей спиной новый пожар, когда можно избежать его?


Слушая убедительные доводы своих старых товарищей, Александр продолжал гневаться, но уже с не тем пылом, как ранее.


- Я дал своё царское слово, что во время переговоров жизни Панасогора ничто не будет угрожать. Так что же мне теперь делать, Нефтех? Как мне смыть это пятно с моей чести? – упорствовал монарх – или моё слово уже ничего не стоит?


- Стоит государь, стоит – заверил его египтянин – но если глубоко разобраться, то твоя честь не пострадала?


Монарх с удивлением взглянул на советника и тот с довольным видом пояснил.


- Скифский царь погиб находясь за пределами твоего лагеря, государь. Ты дал слово, что он уедет от тебя живым, и он уехал. А то, что посреди поля на него напал Спараг, так это не твоя вина, ведь ты не можешь нести ответственность, за действие дикого наемника, у которого свои понятия о чести.


Такая трактовка событий Александра вполне устроила. Он ограничился лишь публичным порицанием царевича за спешку в важных делах, но тут же простил виновника, величественно сказав, что за удаль в бою не наказывают.


В подтверждения своих слов, Александр милостиво отдал голову Панасогора Спарагу как боевой трофей, чем вызвал у царевича бурю восторга. Он тут же в присутствии всех назвал Александра великим другом своего племени и попросил разрешение поскорее отбыть домой, дабы продемонстрировать скифам кавказского Гипаниса, подтверждение своих подвигов. Александр милостиво обещал подумать.









Глава VI. Колесо жизни.









Отсутствие в Пелле царя Александра, самым благоприятным образом сказалось на душевном состоянии его сводного брата Птоломея Лага. Лишенный возможности видеть живой укор своих неудачных деяний, а так же благодаря поддержке верной жены Таис, бывший хилиарх Запада, стал быстро набираться новых силы и веры в себя.


Не прошло и двух месяцев, как Птоломей уже полностью позабыл все свои былые огорчения с тягости, и вновь стал плести тайные интриги вокруг трона Аргидов, который по твердому убеждению Лагида принадлежал ему по праву крови.


Уже дважды за короткий период времени, пока Александр был на краю света, Птоломей энергично пытался осуществить тайную мечту всей своей жизни, но каждый раз на его пути непреодолимой каменной глыбой оказывался кариец Эвмен, верой и правдой служивший своему монарху. Оба раза, когда кариец казалось в безвыходных ситуациях, он неизменно умудрялся полностью разбить армии мятежников, которым хитромудрый Птоломей создавал все мыслимые условия для одержания победы.


Антигон Одноглазый и Эакид эпирот, оба сложили свои головы, так и не выполнив свою главную задачу в планах Птоломея, о существования которых они едва ли догадывались. И каждый раз, потерпев неудачу в интригах, Птоломей самым тщательным образом заметал следы своей закулисной деятельности, старательно убирая людей, которые могли бы пролить свет на его деяния перед Александром.


Будь на месте Птоломея какой-нибудь другой человек, то он, возможно, опустил бы руки перед столь очевидным предупреждением рока, признав своё очевидное поражение. Возможно кто нибудь другой, но только не Лагид. Он видимо был сделан из другого теста, и в нем действительно текла благородная кровь Аргидов, упрямо толкавшая его на свершение честолюбивых замыслов.


Не добившись успеха на поприще мятежа, после недолгого размышления, Птоломей вступил на скользкую дорожку заговора, по которой пока безуспешно шли все те, которым своим присутствием на македонском троне сильно мешали вначале царь Филипп, а затем и его блистательный сын.


Приняв это окончательное решение, Птоломей столкнулся с довольно серьезной проблемой, по поиску себе союзников, в столь важном и очень опасном деле. И здесь у него возникли серьезные проблемы. Вся загвоздка тайного дела, заключалась в том что, проводя массовые репрессии среди македонской знати, Птоломей невольно устранил всех людей, которые хоть чем-то могли создавать угрозу трону Александра.


Своими собственными руками, Лагид успешно создал вокруг себя выжженную пустыню, вольно или не вольно лишив себя всяких союзников по тайной игре. Единственным человеком, кто хоть как-то мог претендовать на престол Аргидов, был Пирр, сын Эакида, двоюродный брат царя Александра, но ему всего от роду было несколько лет.


Казалось, что охотник попал в собственные сети, но деятельная натура Птоломея, не собиралась сдаваться. Он терпеливо перебирал в своей памяти, кандидатуры всех тех вельмож и царьков, старательно оценивая их как помощников в заговоре, но все было не то. Лагид уже был в отчаянии, как неожиданно судьба лучезарно улыбнулась ему во все тридцать два зуба.


Выполняя свои союзнические обязанности, царь Вифинии Никомед прислал в Пеллу торговое посольство во главе со своим сыном Ликаоном. Ему только недавно исполнилось семнадцать лет, а он уже слыл первым красавцем не только Вифинии, но и всей Малой Азии.


Едва только Птоломей узрел его алые губы и нежную кожу щек, его густые черные кудри и прямой стан, как в его голове моментально родилась идея, блистательная по замыслу и порочная по содержанию. Теперь Лагид точно знал, кто будет его новым союзником против Александра. Всё встало на свои места, и теперь Птоломею нужно было только правильно разыграть всю партию.


Наместник Пеллы благосклонно встретил Ликаона, окружив его своим почетом и вниманием, что немедленно дало нужные результаты. Молодой вифинец охотно отвечал на все вопросы Птоломея и, возвращаясь обратно взял тайное письмо к своему отцу


Никомеду.


Так завязалась тайная переписка между дворами Пеллы и Никомедии. Завладев царским престолом в жестокой борьбе со своим братом Басом, Никомед очень нуждался в поддержке и признании его власти в Вифинии со стороны наместника Македонии Птоломея. Хитрец быстро узрел другого хитреца, и быстро найдя общий язык, принялись торговаться за оказание помощи друг другу.


Вся тайная переписка велась только через Брасида, доверенного человека Птоломея, который подобно ткацкому челноку, проворно сновал из одного угла в другой, в целости и сохранности передавая тайные послания адресатам из рук в руки.


Теплые лучи солнца уже скрылись за краем горизонта, слабо напоминая о своем присутствии алыми сполохами, когда великий наместник Македонии Птоломей переступил порог своей спальни.


По хищным морщинкам в уголке глаз, хорошо заметных в свете ярко горящих светильников, Таис сразу поняла, что её супруг сильно взволнован. Она слишком долго знала Птоломея Лага и читала всю его душу подобно открытой книге, хотя при этом лицо наместника было абсолютно спокойным.


Будучи умной и проницательной женщиной, она не устремилась к нему с немедленными расспросами, терпеливо ожидая, когда он сам первым начнет разговор. Именно эти свойства характера, позволяла знаменитой гетере столь долго витать в высших кругах македонского царства и при этом не только сохранять свою жизнь, но и пользоваться определенным влиянием как у Птоломея, так и самого Александра. Не изменила Таис выдержка и на этот раз.


- Прибыл Брасид от Никомеда – произнес Птоломей, пытливо глядя в темно карие глаза своей дорогой супруги.


- Ну, и? – быстро и требовательно спросила Таис вся, напрягшись в ожидании судьбоносных известий.


- Мы достигли полного согласия – промолвил наместник, и Таис словно обдало жаркой волной.


- Я так и знала, что вифинец не пожелает упустить из рук такой шанс – радостно произнесла Таис – расскажи поподробнее.


Птоломей осторожно присел на край ложа и, приблизив свои губы к розовому ушку царственной гетеры начал своё повествование.


- Никомед готов принять участие в моём деле, при условии присоединения к его владениям Византия и всех земель Пафлагонии, а так же тысячу талантов золотом, сразу после успешного завершения нашего замысла. Кроме этого, вифинец требует монополию на морскую торговлю по всему Понту, который он уже считает своим морем.


Македонец сделал паузу, ожидая услышать бурную реакцию своей жены, но Таис не произнесла, ни слово. Она, прекрасно понимала, как ничтожно мала цена Никомеда, по сравнению с главным выигрышем Птоломея.


- Он так же согласен с особой ролью своего любимого сына Ликаона, но за это он требует сто талантов отдельно и вперед.


Лицо Таис перечеркнула гримаса брезгливости и пренебрежения к отцу, столь беззастенчиво торгующего свои сыном. Птоломей тем временем продолжал.


- Хотя этот красавец и не стоит таких денег, но нам выбирать не приходиться. Он главный козырь в нашей игре. Где вот только их нам взять, и так чтобы не было столь заметно посторонним лицам?


- Я знаю, где – быстро ответила Таис. - В храме Кибелы фригийской. Я хорошо знакома с главной жрицей и думаю, она не откажет нам в этой просьбе, тем более, если она будет скреплена царской печатью.


- Дорогая, ты самая умная из всех женщин, которых я знавал. Храм Кибелы фригийская действительно очень богата и её деньгам предстоит не столь далекий путь до столицы Никомеда. Решено, завтра же я отправляю Брасида во Фригию.


- Ты тоже, самый умный из мужчин, которых я только встречала – проникновенно молвила Таис. – На этот раз у тебя всё обязательно получится. Теперь у тебя есть новая армия, состоящая только из македонцев и греков, для которых, кроме Александра, только ты можешь носить титул верховного стратега.


- Да это так – согласился Птоломей, радостно ловя каждое слово своей царицы, которая неторопливо заводила его любовным поглаживанием рук.


- Они подчиняются только твоему слову и никому другому, поскольку получают своё золото из твоих рук.


- Да это так – говорил македонец, водя грубой рукой по нежной коже своей верной подруги.


- А самое главное, в наших руках этот азиатский отпрыск, которого верный Клеоник убьет в любую минуту.


- Да – подтвердил Птоломей, и их губы слились в жарком поцелуи.


Так была поставлена жирная точка в хитросплетенной интриге, на которую решился Птоломей, желая получить в свои руки царскую власть и трон Аргидов.


Не менее жаркие события, разыгрались в это время на берегах Нила и его окрестностях. Верховный жрец оазиса Амона, подобно Птоломею принял важное решение в отношении великой жрицы оазиса, бывшей македонской царицы Эвридики. Согласно требованию египетской правительницы Антигоны, она была осуждена на смерть.


К такому, столь не простому выбору, Херхорна подвигла не только желание не портить хорошие отношения со своей давней союзницей по тайным интригам, правда о которых могла стоить головы обоим, сколько поведение его царственной пленницы.


Некоторое пребывание Эвридики в роли храмовой проститутки Авлосы, пагубно сказалось, на её состоянии души. Не имея, столь твердой выдержки и духовной закалки как её приемная мать царица Олимпиада, Эвридика в последнее время стала доставлять определенные хлопоты своим храмовым попечителям.


Неплохо справляясь с ролью великой жрицы храма оазиса Амона, Эвридика все чаще и чаще стала допускать любовные вольности, о чем немедленно докладывалось Херхорну.


Тот некоторое время терпел, надеясь, что это единичный срыв и со временем его подопечная полностью возьмется за ум, но по прошествию определенного срока, египтянин вызвал Эвридику к себе и заявил, что роль великой жрицей храма несколько отличается от роли храмовой проститутки.


Молодая женщина покаялась в своих грехах и была великодушно прощена верховным жрецом, который для не повторения подобных случаев, разрешил Эвридике иметь официального любовника, для снятия жизненных напряжений. Казалось, что инцидент исчерпан, но оказалось, что любовный порок прочно свил свое гнездо в сердце пленницы оазиса.


Новым любовным объектом Эвридики, стал молодой жрец, который не устоял перед соблазном провести ночь любви в постели великой жрицы. Разгневанный Херхорн, решил в этот раз действовать не пряником, а кнутом и приказал казнить молодого человека в присутствии Эвридики, полагая, что это сильно охладит её пыл страсти.


Как только ритуал был завершен, Херхорн клятвенно пообещал казнить каждого, кто только решиться переспать с Эвридикой. Увы. Этой казнью, он только подлил масла в огонь, превратив жизнь Эвридики в поиск утонченных страстей. Неизвестно каким образом, но всё мужчины храма знали, что двери спальни красавицы всегда открыты для них и ценой за сладострастие является их жизнь.


И желающие сыграть в смертельную игру находились. Их было не так много, некоторые были схвачены стражей, но сам факт вызова, брошенный самому Херхорну, имел огромное значений.


С подобным положением дел Херхорн не мог долго мириться и, в конце концов, принял решение подвести черту под пребыванием Эвридики в оазисе. Вызвав к себе главу черных дарфурцев, верховный жрец, объявил, что отдает царственную пленницу в их руки. При этом в отличие от царицы Олимпиады, Херхорн разрешал провести последний ритуал по более низкому рангу.


- Она не достойна тех почестей, что получила великая богиня Леда – произнес верховный жрец, брезгливо взмахнув своей правой кистью, тем самым, давая дарфурцу право самому решать время наступления последнего мига жизни Эвридики.


Против этого решения никто из высших жрецов храма Амона не рискнул, открыто высказаться, прекрасно понимая, что его заступничество может ему дорого стоить. Но, второй помощник верховного жреца Семхар все же осторожно спросил.


- Не слишком ли ты торопишься славный Херхорн, отдавая пленницу в руки дарфурцев. Мне кажется, что она ещё могла бы послужить храму великого Амона.


- Если ты имеешь в виду деньги Семхар, то плата за пребывание в наших стенах Эвридики, с момента её смерти перейдет на Европу. В этом меня заверила правительница Антигона. Если же ты говоришь о её теле, то оно становиться слишком опасным для нашего внутреннего спокойствия.


Херхорн холодно посмотрел на Семхара из-под седых кустистых бровей.


- Или ты знаешь, способ как её обуздать? Если это так, то скажи мне, и я охотно отменю своё решение в отношении Эвридики. Говори, я внимательно слушаю.


- Я говорил о деньгах славный Херхорн. Всем нам известно, что от пыльцы лотоса, что мы даём нашим храмовым проституткам для возбуждения, нет противоядия. Отдаваясь страстям, они быстро сходят в объятия смерти.


- Вот и прекрасно. Вопрос о деньгах и теле мы решили, а об её бессмертной душе, пусть позаботятся великие боги – сказал Херхорн и стукнул об пол своим жезлом, подводя черту под земным существованием Эвридики.


Ритуал таинства с артефактом великого Осириса был назначен через один день, о чем Эвридика была немедленно извещена и чему она очень обрадовалась, посчитав это проявлением слабости со стороны Херхорна. Вот уже четвертый месяц, как своенравная жрица, в воспитательных целях пребывала в карантине и это, привыкшей к мужской близости Эвридики порядком тяготило.


Весь прощальный ритуал с Эвридикой был очень во многом сходен с тем, который был оказан царице Олимпиаде несколько лет тому назад. Македонская царица полностью повторила путь своей приемной матери, прибыв в закрытом паланкине в подземный зал главного храма, где её дожидался почетный караул из черных дарфурцев.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска и скачивания книг

Книжный Бот

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

О психологии, саморазвитии и личностном росте

Саморазвитие

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник