Глава 6 СЛЕДСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Наверняка во время утренней процедуры им что-то вкололи: голова посвежела, тело обрело былую крепость, появился аппетит. Вадим с Завехрищевым, каждый в своей палате, умяли по два завтрака, после чего, облачившись в тренировочные костюмы, полные сил и энергии, стали ждать девяти часов. Тумбы уже не было, на вахте сидела новенькая медсестра с быстрыми черными глазами, лицом перетренированного марафонца и выправкой кадрового офицера. Какая-нибудь лейтенантша внутренних войск либо — вот это, пожалуй, вернее — службы безопасности. Из той организации, что и Хмурый с Верблюдом. Главная задача — не дать подследственным договориться, снюхаться, так сказать, прийти к консенсусу в деле противодействия следствию. Поздно, товарищи, уже снюхались.

В девять на «уазике» прибыли подполковник, капитан и двое бугаев — все в штатском. С ними же прикатил милицейский «форд» с тремя пассажирами в форме и при автоматическом оружии.

День был хмурый с серым небом и резкими порывами северного ветра, и Вадим, сидя на тряском заднем сиденье и глядя в плохо протертое окно, тихо радовался, что сегодня не жарко. Почему-то запомнился ему душный салон БТРа и насквозь промокшее нижнее белье под раскалившимся комбинезоном.

Вот проехали поворот с указателем на Марьевку. Указатель был, а дороги не было, имелось какое-то подобие колеи, заросшей пыльной жесткой травой и уходящей в обширную грязную лужу.

У поворота на бетонку трасса была перегорожена железобетонными блоками с узким проездом между ними, перекрытым шлагбаумом. На обочине стоял длинный голубой вагон на колесах, как оказалось, передвижной пункт дезактивации. Переодевшись в белые скафандры, они пешком миновали шлагбаум и погрузились в душный тряский БТР. Милицейская охрана в своем «форде» осталась за шлагбаумом.

Скафандры были облегченные, с запасом кислорода на три часа и не имели системы внутреннего охлаждения, так что надетые на голое тело фланелевые кальсоны моментально взмокли. Правда, эти скафандры имели преимущество они были оснащены рациями.

Слава Богу, трупы с опушки уже убрали, меньше всего Вадиму хотелось бы увидеть их вновь, как-никак неделя прошла.

Водитель остался в БТР, остальные выбрались наружу.

— Начнем с бункера? — спросил Верблюд у Хмурого.

— Сержант, вы в какой последовательности работали? — спросил Хмурый у Завехрищева.

— Сначала с Велибековым и Петровым очистили бункер, — хрипло отозвался Завехрищев. — Трупы положили вон там на опушке. — Он показал, Хмурый согласно кивнул. — А потом все пошли на КСП.

— Вот и начнем с бункера, — сказал Хмурый.

— Господи, — пробормотал Завехрищев. — Может, не надо? Вы не представляете, что там было той ночью.

— Вот и покажете, — невозмутимо отозвался Хмурый. — На то он и следственный эксперимент.

— А п-понятые? — заикнулся Завехрищев.

— А это тебе кто — пеньки с ушами? — Верблюд кивнул на двух бугаев.

— Мы и есть понятые, — хором рявкнули бугаи. Верблюд вскрыл ключом входную дверь и скомандовал:

— Вперед. Первый Завехрищев, второй Петров.

Когда они попали в раздевалку, у Вадима отлегло от сердца — вместо трупов на полу имелись меловые контуры с надписями внутри: Велибеков, Селиванов, Чеплашкин.

Верблюд подошел к Петрову и отключил висевшую у него на поясе рацию, после чего один из «понятых» крепко взял Вадима под локоток и увел через душевую во вторую раздевалку — с нательным бельем, штанами, халатами и чепчиками в шкафах, — где посадил его на деревянную скамейку, а сам встал поодаль, сверля недобрым взглядом.

Время тянулось медленно, вокруг стояла мертвая тишина, но она была обманчива, эта тишина. Вадим знал это и сидел как на иголках. Не прошло и минуты, как что-то там, в недрах бункера, брякнуло, заставив «понятого» вздрогнуть. Вновь, как тогда ночью, что-то тяжело шевельнулось, стальной пол задрожал мелкой дрожью, но теперь почему-то было не страшно.

«Понятой» схватил Вадима под локоток и устремился в душевую. Он, кажется, кричал, однако за общим шумом и грохотом (сзади падали металлические шкафы) его не было слышно, Вадим видел лишь в глубине шлема его побагровевшее лицо и шлепающие губы. Пол ходил ходуном, и невозможно было устоять на ногах, потому что ноги были явно не те — слабые, квелые, черт бы побрал эту лучевую болезнь.

Они проскочили пустую раздевалку, потом сушилку, потом камеру дезактивации и, хватая ртом воздух, выметнулись наружу. Четверка Хмурого их значительно опередила, будучи уже на полпути к БТРу, причем впереди всех, судя по росту, мчался Завехрищев. БТР стоял под всеми парами, водитель нетерпеливо подгазовывал, отравляя воздух сизыми вонючими выхлопами.

Но вот чудо — земля под ногами уже не дрожала и не била подлым образом по пяткам, снаружи все было спокойно, чинно, ничего не шаталось и не гремело, ничто неведомое не лезло из стального зева бункера и не гналось за ними, то есть получилось, что это неведомое было опасно только в бункере. Вместо того чтобы бежать сломя голову к БТРу, следовало остановиться и спокойно подумать: какого ляда я куда-то бегу, вот и водителя перепугал до смерти, он-то, бедный, как увидел несущихся к нему во весь опор людей, сразу понял: пора сматываться.

Вадим остановился. «Понятой», державший его мертвой хваткой, тоже вынужден был остановиться. Вадим увидел, что тот страшно перепуган, однако же отпускать его не намерен. Вон как челюсть-то выпятил. Ахнуть бы в эту челюсть, чтоб не цеплялся, чтобы понял, что он здесь ноль, подножный корм, червяк скользкий и пакостный.


* * *

Мысль эта пришла совершенно неожиданно, еще мгновение назад Вадим не имел ничего против «понятого». Дался ему этот тупой бугай, этот цепной пес, выслуживающийся перед начальством! Он честно и ревностно выполняет свой служебный долг, и ему же лучше, что Всевышний не наградил его большим разумом, потому что тогда бы он стал думать, тогда бы он не был таким ревностным. Что там говорить — вот стоит, лупит глазами и не знает, что делать дальше, поскольку сам он хоть и бугай, а Вадим все равно выше и шире, и поэтому он, бугай, наверное, все больше и больше склоняется к мысли, что ну-ка его, этого Вадима, к лешему и что пора делать ноги.

Трое в белых скафандрах нырнули в БТР, а один, оставшись снаружи, начал призывно махать рукой. «Понятой» наконец-то отпустил Вадима и бросился к БТРу, делая гигантские «лунные» шаги.

«Вот так на выпрыге его и срезать, — подумал Вадим. — Влет. А потом сделать трясину вокруг механизма и медленно утопить вместе с людишками. Чтоб они орали и обделались со страху. После этого трясину убрать, дорогу восстановить. Как будто ничего и не было».

Мысли эти были явно чужие, навязанные, и принадлежали весьма кровожадному существу.

Воздух помутнел, заискрился, и вокруг Вадима возникло множество призрачных существ, поначалу едва различимых и потому нестрашных, а затем, по мере их физического уплотнения, делающихся все более и более омерзительными. Самыми безобидными казались маленькие широколицые ушастые старички, однако рот они разевали так широко, что туда могла пролезть корова, и глаз у них было не два, а четыре, и волосы на голове шевелились, как живые. Были здесь также молодые девицы трупного цвета с деформированными физиономиями и непомерно длинными, волочащимися по земле руками, были старухи, у которых все перепутано, как на картинах Пикассо, нос на месте рта, глаза на месте ушей, ухо на месте носа. Но эти хоть чем-то напоминали людей, другие же вообще смахивали на козлов, ослов, свиней и крокодилов. Только у этих ослов и крокодилов, донельзя заросших шерстью, был совершенно необузданный нрав, серые, похожие на напильники клыки, обильно торчащие из пасти, и маленькие злобные глазки, в которых, казалось, горел сам ад. Были еще какие-то вертлявые существа, то и дело менявшие обличья, были похожие на огромных ободранных лягушек создания, без умолку болтавшие и хихикавшие, была тьма других тварей, безглазых, безухих, круглых, квадратных, вытянутых, скрученных, с вывалившимися внутренностями, с висящими на жилочках глазами, похожих на бублики, чихающих, сопящих, взрыкивающих, взлаивающих, издающих непотребные звуки, и прочее, и прочее, а чуть поодаль от бункера из земли выглядывал огромный каменный червь, черный и лоснящийся от жирной, пропитанной влагой почвы, и глухо, тревожно ухал.

Затем все вокруг подернулось пеленой, и Вадим почувствовал вдруг, что куда-то стремительно и беззвучно летит. Он видел внизу мелькание лесов, дорог, полей, маленьких и больших деревень. Вот возник, долго мчался назад и наконец остался позади большой город, совершенно незнакомый сверху, поскольку Вадим пересекал его по диагонали, поперек главных улиц, однако по городскому парку с фонтаном, центральной площади и церкви с голубыми куполами он узнал этот город. Сюда они ходили в увольнение.

Вадим не чувствовал своего тела, да и не было, оказывается, никакого тела, ничего он не увидел, ни рук, ни ног, ни этого неуклюжего скафандра. Потом он понял, что может видеть не только то, что внизу, а и все, что его окружает, все сразу, надо только расслабиться, не зацикливаться на чем-то одном.

«Это что же, я помер? — подумал он. — С чего бы это вдруг?»

Не было никаких причин, из-за которых можно было бы умереть: ни кирпича сверху, ни пули сбоку, ни ядовитого жала снизу. Были, правда, эти призрачные твари, но был в свое время и призрачный Грабов, и ничего, не помер ведь тогда. Нет, на самом деле — не было ни удара, ни укола.

— Ах, какая чепуха, — раздался совсем рядом глухой гнусавый голос, и сбоку выплыло отливающее синевой призрачное лицо с ядовито-зелеными очками на носу, узким острым подбородком и ртом, похожим на шрам, до того плотно были сжаты губы, — Впереди вечность, а он: помер — не помер. Ты мне лучше скажи, кандидат, зачем убил Веревкина?

— Просил, — осторожно ответил Вадим.

— Ты мне подходишь, кандидат, но ты смертельно болен, — сказал гнусавый. — Веревкин был тем хорош, что сумел объегорить лучевую болезнь, и не только остался жив, а и благоприобрел ценное качество реституции. Больше того, этот старый хрен вопреки природе начал молодеть. Это же качество сохранил и его эмбрион. Вот это был Хозяин так Хозяин.

— Вы кто? — спросил Вадим.

— Хирург, — ответил гнусавый. — А знаешь, почему Хирург? Потому, что дарю жизнь. Или отнимаю.


* * *

— Посмотри вниз, кандидат, — сказал Хирург. — На всем этом уже лежит печать безмолвия, все это уже оплодотворено черной сутью. Везде, где упал хоть грамм лучистого вещества, начинает зарождаться черная суть. Мы ожидали большего, мы ожидали, что людишки в силу своей глупости сотворят цепную реакцию, и тогда мы воцаримся немедленно, но, наверное, их хранит сам Бог. Однако от истины не уйдешь, и, коль уж связался с лучистой материей, жди приключений. Не взорвется, так где-нибудь точно хлопнет — вопрос времени. Ты смотри, смотри вниз-то, все это уже опылено, и теперь нужно сделать так, чтобы людишки не гадили. Вечно они гадят, приедут с машинами и гадят. Да и слова-то какие мерзкие выбирают: дезактивация, эвакуация, герметизация. Ну уж нет, теперь своего не отдадим. Площадь разделена на вотчины, у каждой вотчины будет свой Хозяин, свое войско. Жаль Веревкина, одним из лучших эмбрионов обладал, жаль. Таких качественных больше нет. Смотри вниз-то, смотри. Нравится?

Вадим посмотрел на реющего рядом синюшного Хирурга и сказал:

— Нравится. Как это может не нравиться?

— Вся планета будет принадлежать нам, — заявил Хирург. — Наконец-то свершится. Не какая-нибудь черная дыра рядом с отхожим местом Галактики, а настоящая планета. Людишки, если кто останется, будут у нас по струнке ходить. Тоже мне, Божьи твари. Сквозь стенку пройти не могут, дверь им подавай. Механизм наехал — и кишки наружу. — И неожиданно добавил: Пойдешь в Хозяева? Большая честь, недаром кандидатом зову.

— А что же сами-то не назначите? — спросил Вадим. — Приказ по подземной канцелярии — и готово. Зачем вам мое согласие?

— Должно быть согласие, — невнятно ответил Хирург. — Без согласия никак нельзя.

«Ясно, не богоугодное это дело», — подумал атеист Вадим и полюбопытствовал:

— А Веревкин давал согласие?

Веревкин к тому времени созрел, — сердито сказал Хирург. — Он уже давно продал… э-э… предложил нам свою душу. У вас, у людей, что, уговаривают идти в начальники?

— Да нет, — подумав, ответил Вадим. — В начальники у нас не пробьешься.

— А тебе, дураку, предлагают, — сказал Хирург. — У тебя же выбора нет: либо в Хозяева, либо в ящик, а коль ты в ящике, то, как согрешивший, как убийца, ты все равно наш, только уже в качестве грешника. Соответственно и обращение: не «Кушать подано, ваше величество!», а «Марш на сковородку, свиная харя». Либо вообще пинок под зад. А копытом-то знаешь, как больно!

Скорость вдруг резко снизилась, и они зависли над каким-то поселком. Далеко внизу по узенькому тротуару семенила букашка-человечек да полз по большой луже крохотный грузовичок, другого движения в поселке не было.

— Пока досюда, — сказал Хирург. — Но ничего, ветерок подует, дождичек прольет — и пошла писать губерния. Все дальше и дальше. Дерьма для опыления хватит. Ну, так что?

— Значит, все равно помирать? — уточнил Вадим, решивший тянуть время до конца. До какого, правда, конца, он не знал.

— Недели три еще — и алее капут, — сказал Хирург. — Но ты нам нужен, нужен живой, поэтому мы тебя, сердечного, подлечим. Ты у нас будешь сверкать и звенеть. Завехрищев пусть гниет в героической могиле, а ты воцаришься над всем этим — спокойный и могущественный, а главное бессмертный. Ну давай, соглашайся.

— Я… — сказал Вадим, и тут вдруг неведомая сила подхватила его и понесла назад, к оплодотворенному черной сутью Объекту.

Хирург мгновенно остался далеко позади.

Все внизу замелькало с бешеной скоростью, секунда-другая — и Вадим открыл глаза.

Он лежал на жестком бетоне, и кислородные баллоны больно давили в спину. Рядом на коленях стоял Хмурый, с силой нажимая обеими руками на грудь и внимательно глядя ему в лицо.

Загрузка...