Холодный век

Глава девятая. Трисмерия.

Трисмерия. Жестокая земля для слабых и щедрая для сильных. Здесь одни вечно ходят согнувшись, не смея выпрямить спины, в то время как другие скачут на конях, не щадя ничьих жизней и не зная преград. Этот суровый материк, омываемый водами трёх великих морей, хранит в себе бесчисленные истории боли и величия.

Меж этих морей раскинулись владения трёх королевств западных людей, некогда объединившихся в единое Королевство Трёх Морей. Но единство это было хрупким, купленным кровью и железной волей.

Само же Королевство Трёх Морей зиждилось на трёх китах:

На севере плескалось Туманное море, омывавшее холодные берега Норланда. Суровые северные люди, чей дикий нрав был некогда усмирён мечом и волей короля Арланда Первого.

На западе бушевало Бурное море, естественная граница Вестмарка – родины королей из династии Арландов, колыбель их мощи.

На востоке улыбалось обманчиво спокойное Изумрудное море, омывавшее плодородные земли Истмарша, страна вольных городов.

А если кинуть взор ещё далее на восток, то мы увидим Каменные Столбы, а за ними лежит бескрайняя степь – Туймад, земля воинственных и свободолюбивых уранхайцев. Их взгляд устремлён в бескрайнее небо, а душа не терпит стен и оков.

К югу простираются безжизненные пустыни. Никто ещё не вернулся оттуда живым. Это место – тайна, покрытая мраком, палящим солнцем и вечной засухой.

Под одной короной Вестмарк, Норланд и Истмарш процветали. Но последний правитель, внук Арланда Первого, Арланд Второй Справедливый, правивший из Вестмарка, скоропостижно скончался. И не он один – все, в чьих жилах текла кровь монарха, стали один за другим умирать таинственной смертью, с инеем на губах и застывшим ужасом в глазах.

Началась Война Трёх Морей. Погибло ещё больше людей, чем во времена завоеваний. И некогда великое королевство раскололось, а на обломках его тронов стали править жадные до власти проходимцы, готовые растерзать друг друга ради призрака былого величия.

– Король умер, и вся его семья канула в небытие… Даже бастардов не пощадили.

Собеседник окинул взглядом, острым и цепким, с прищуром хитрой лисицы, и губы его тронула ухмылка, кривая и многозначительная.

– И теперь этими землями единолично владеет наш горячо любимый герцог Арахрим Второй. Мне всегда был противен сей союз. И название-то какое – Королевство Трёх Морей! Звучит так надменно!

– Так точно, милорд, потому-то мы здесь и оказались. У нас для герцога приготовлены щедрые дары. Когда будет можно преподнести их ему?

– Принимать дары наш герцог любит. А вот мыслить и вершить судьбы королевства – не его любимое поприще.

– Тогда с кем же вести переговоры? Мой конунг ждёт срочного ответа…

В это время на поле вовсю кипел турнир. Рыцари со всех уголков Вестмарка съехались сюда, жаждая славы. Со смертью короля всякая узда ослабла, и эти благородные мужи, позабыв о долге, уподобились наёмникам. Всякий, у кого звенело в кошеле золото, мог нанять их для своих тёмных делишек. Ибо когда действуют рыцари в сияющих латах, на породистых конях, то любое их деяние – пусть низкое и грязное, как конский помёт – в глазах черни будет выглядеть благородным и чистым делом. Никто и не подумает о подлой сути. Вот и устраивали они турниры, чтобы имена их гремели в народе. Ибо чем знатнее рыцарь, тем тяжелее должен быть его кошель с золотом, чтобы его нанять.

– Говорить нужно… со мной, – продолжил лорд, понизив голос до едва слышного шёпота. – И говорить надлежит шёпотом и не здесь. Ибо глаза и уши здесь повсюду, дорогой мой друг!

Незнакомец, чьи одежды всё ещё пахли морской солью и северным ветром, замер на мгновение, осмысливая сказанное. Он был норландцем, посланником конунга с далёких скалистых берегов, и его речь была грубой и прямой.

Вестмаркец отвёл их в растущий сад, где их разговор жадно поглощали листья разнообразных растений.

– С вами, милорд? – переспросил он, и в его голосе уже зазвучала привычная норландская надменность, прикрывающая настороженность. – Мы пришли говорить с правителем Вестмарка. Наши драккары полны даров не для придворных советников, а для герцога. Наш конунг предлагает союз против Истмарша. Их границы ослабли, их поля горят. Сейчас время бить, а не шептаться в саду.

Его спутник, молчаливый великан в кольчуге, с тяжёлым боевым топором за спиной, мрачно кивнул, подтверждая каждое слово.

Человек в камзоле Вестмарка усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Он отпил из кубка, давая норландцу высказаться, давая ему почувствовать свою мнимую силу.

– Ваш конунг мудр, – начал он, обводя взглядом шумную толпу, – и его предложение… своевременно. Истмарш и вправду истекает кровью. Но не от ваших топоров и не от наших мечей.

Он сделал паузу, наслаждаясь замешательством на суровых лицах северян.

– Месяц назад уранхайская конница вновь хлынула через Каменные Столбы. Мы думали – обычный набег. Пограбят – и уйдут в степь, как делали всегда. Но на сей раз… на сей раз они остались. Орда Мункэ, нового тэгина степей, не просто прошлась огнём и мечом – она разбила свои юрты на пепелищах. Они не ушли. Они раскинули свои стойбища на наших – нет, простите, на их – лучших пастбищах, по самую реку Олуэн. Истмарш для вас больше не существует. Есть восточные земли, на которых теперь кочуют уранхайцы.

Лицо норландского посланника вытянулось. Весть была настолько ошеломляющей, что даже его железная выдержка дала трещину. Они плыли несколько недель. Мир изменился, пока они были в пути.

– Остались? Но… это немыслимо! Их дело – грабить и уходить! Их душа не терпит стен!

– Души меняются, – холодно парировал вестмаркец. – Или ими правят новые законы. Мункэ не простой кочевник. Он провидец. И он ведёт их не просто за добычей. Он что-то ищет.

Он снова понизил голос, и норландцам пришлось наклониться, чтобы расслышать его среди рёва толпы.

– Ваш союз против Истмарша подобен попытке ударить по тени умершего. Вы спорите из-за призрака. Герцог Арахрим… он видит лишь свой титул и свои виноградники. Но те, кто действительно держит нити, мыслят иначе. Мы знаем, что настоящая перемена приходит не с востока, где кочуют люди. Она приходит оттуда же. Из самых глубин Истмарша.

Он посмотрел прямо на норландца, и в его взгляде не читалась угроза, а почти что жалость.

– Тот Холод, что сковал восточные земли… он не уйдёт с весной. Он ползёт с тех самых пепелищ, где теперь кочуют уранхайцы. Он пожирает ту землю, пока вы здесь торгуетесь из-за неё. Он уже здесь. И если мы, все мы – норландцы, вестмаркцы, и даже те, кто ещё держится в тени уранхайских сабель – не перестанем смотреть друг на друга, как на добычу, а посмотрим на восток, то очень скоро не будет ни золота, ни земель, ни имён для найма. Будет лишь тихий, всепоглощающий лёд. И шёпот в метели.

Норландец отступил на шаг, поражённый. Его уверенность испарилась, уступив место суеверному страху, знакомому каждому жителю его сурового края.

– Что… что ты предлагаешь? – выдавил он, и его голос впервые зазвучал не как угроза, а как вопрос.

– Я предлагаю вам выбрать, норландец. Уйти к своему конунгу и рассказать ему о союзе против царства, которого уже нет. Или остаться здесь, на турнире, и присмотреться. Увидеть не только блеск лат, но и страх в глазах тех, кто их носит. А потом… потом мы поговорим снова. О другом союзе. Против другого врага.

Сказав это, он ловким движением руки сунул норландцу в ладонь маленький, холодный железный ключ.

– Комната в западной башне. После заката. Без вашего великана. И помните – глаза и уши повсюду.

И прежде чем норландец успел что-то ответить, советник растворился в толпе, оставив его одного с грохотом турнира, жарким солнцем Вестмарка и леденящим душу предчувствием той самой беды, что надвигалась с востока.

Норландцы удалились. В их глазах тлела не просто гордыня – пылала обида. Они ненавидели тех, кто умнее и сильнее, а в каждом взгляде вестмаркца им чудилось высокомерие, будто распавшееся королевство всё ещё смотрит на них свысока, будто тень Арландов всё ещё падает на их суровые, не знавшие изящных манер лица.

Эрлик проводил их взглядом, а затем обернулся к городу, раскинувшемуся у его ног. Аквилон – так называлась столица, колыбель династии Арландов. Город, стоявший на островах посреди широкой реки Лирин, был прекрасен и странен. Крыши всех домов, от самых богатых особняков до беднейших лачуг, были покрыты синей черепицей, отливавшей на солнце тысячами оттенков – от лазурного до глубокого индиго. Серые каменные стены, отполированные веками дождей и ветров, блестели под лучами солнца, словно мокрый гранит.

Прямо через сердце города текла Лирин, её воды, обычно зелёные и спокойные, сегодня были искрящимися и быстрыми. По реке сновали бесчисленные корабли: тяжёлые, неуклюжие когги торговцев с надутыми парусами; лёгкие, юркие лодки рыбаков, расставлявших сети; и изящные галеры знати, украшенные гербами и позолотой. Воздух был наполнен криками чаек, скрипом канатов, плеском воды о камни набережной и далёкими возгласами торговцев с мостов. Эрлику этот шум был музыкой – симфонией власти и процветания, которую его семья создавала и контролировала долгие годы.

Эрлик был из династии Фиоринов. Если Арланды правили мечом и короной, то Фиорины правили золотом. Его семья веками оставалась в тени трона, но именно их сундуки определяли вес короны. Золота у них было больше, чем у любого монарха. Они одалживали его коронам в голодные и военные годы. Банкирское дело, ростовщичество, переводы средств – казалось, рука Фиоринов была в каждом кошельке, а их проценты капали с каждой сделки в королевстве.

Именно хитрость Эрлика и золото его семьи возвели на трон Вестмарка слабовольного Арахрима Второго. Эрлик давно усвоил мудрость предков: настоящий правитель не тот, на чьей голове корона, а тот, кто может себе позволить её купить. Короны меняются, монархи приходят и уходят, а кредиторы – вечны.

Именно Фиорины, словно опытные кукловоды, финансировали Войну Трёх Морей, подливая масла в огонь вражды. Ни Норланд, ни Вестмарк, ни Истмарш не одержали в ней победы. Но был один несомненный победитель – дом Фиоринов. Их сундуки, и без того полные, наполнились до краёв, а самое главное – в числе их должников теперь значились не какие-то монархи, а три государства: Вестмарк, Норланд и Истмарш.

Эрлик сделал глоток вина, его глаза блестели холодным, ясным светом человека, знающего истинную цену всему на свете. Шум Аквилона был для него не просто городской суетой, а звуком стабильно работающего механизма власти, который он сам и смазал своим золотом.

Лорд возлежал в своих пышных хоромах, уставившись на пеструю люстру из бледного изумруда. Зелёные блики, пляшущие по стенам, погружали его в тяжкие думы. До него уже дошли тревожные слухи. Об орках, не появлявшихся многие столетия. Его беспокоило безвестие о гномах – куда подевались эти упрямые рудокопы? Гоблины, говорят, становятся всё наглее и многочисленнее. А эльфы? Что затевают эти безумцы, запершиеся в своих тёмных лесах? Мункэ… Молодой тэгин-провидец… Он не был простым воителем, жаждущим лишь власти и злата. Нет, он искал чего-то иного. Его тоже манила и пугала тайна Холода.

Эрлик не боялся, казалось бы, никого и ничего в Трисмерии. Он был уверен, что всё и вся имеет свою цену. Но он так же знал, что есть те, кого не подкупишь. Люди, которым нужно нечто большее… Но что? Чего можно желать сильнее власти, сильнее богатства? Он не знал ответа, и от этого древнего, незнакомого неведения ему становилось по-настоящему страшно. Его предки не передали ему мудрости о таких вещах – в их свитках и контрактах не было статей о неподкупности духа. Он боялся тех безумцев и храбрецов, что искали эту сокровенную, нездешнюю правду, известную, быть может, лишь древним, позабытым богам.

Эрлик неподвижно стоял у окна, наблюдая, как последние лучи солнца утопают в водах Лирин. Город зажигал огни – один за другим, словно звёзды, падающие с небес на синие крыши Аквилона. Воздух наполнялся вечерней прохладой и далёким гулом с набережной, где матросы заканчивали свой день, а торговцы спешно сворачивали лавки.

Внезапно лёгкий стук в дверь вывел его из раздумий. Вошёл слуга в ливрее Фиоринов.

– Милорд, – почтительно склонил он голову. – Норландец прибыл. Ждёт в Зелёном зале.

На губах Эрлика появилась едва заметная улыбка. Всё-таки пришел. Гордыня победила страх. Или же страх перед неизвестным оказался сильнее страха перед ним самим.

– Принеси ему нашего лучшего вина, – распорядился он, не оборачиваясь. – И скажи, что я буду мгновенно.

Когда слуга удалился, Эрлик ещё на мгновение задержался у окна. Его взгляд упал на старый свиток, лежащий на резном дубовом столе – карту Трисмерии.

Он взял со стола небольшой, но увесистый мешочек из тёмной кожи. На мгновение его пальцы ощутили мягкость и тяжесть содержимого – не золото, нет. Нечто куда более ценное в предстоящем разговоре.

Эрлик направился к двери, его шаги были бесшумны по мягким коврам. Игра начиналась. И он знал, что норландцы даже не подозревают, что уже стали пешками на его доске.

Эрлик замер на пороге Зелёного зала, оценивающим взглядом окинув фигуру, застывшую в центре комнаты. Норландец стоял, словно скала, брошенная в чужие воды, – неподвижный, угрюмый и несущий на себе всю суровость своего края. Он занимал пространство, его поза говорила о готовности к бою.

Это был Харальд. Высокий, плечистый, с густой рыжей бородой, заплетённой в несколько кос, перевитых медными кольцами. Его лицо, обветренное и грубое, с кожей, обожжённой морскими ветрами, было вырисовано боевыми шрамами. Один особенно заметный, бледный и глубокий, рассекал левую бровь, отчего его взгляд казался вечно настороженным и хмурым. Он был облачён в добротную, но лишённую изысков одежду: кожаную куртку, подбитую мехом, и грубые шерстяные штаны, заправленные в высокие сапоги из моржовой кожи. За спиной у него, даже здесь, на приёме у банкира, висел огромный боевой топор с искусно вырезанной на рукояти руной – знаком его рода или боевой дружины.

Его страна, Норланд, была выжжена ледниками и скалами. Королевство из цепей суровых фьордов, где каждый клочок пахотной земли отвоёвывался у камня и льда. Их города были укреплёнными гаванями, а длинные, похожие на драконов, драккары были дороже любых дворцов. Их боги были жестокими и неумолимыми, как и их земля, требующими крови и железа в уплату за каждый день под солнцем. Он презирал изнеженных южан с их вином, шелками и интригами. Для него сила заключалась в мускулах, честь – в клятве, а власть – в остроте лезвия. И сейчас он стоял здесь, в эпицентре всего, что ненавидел, и его лицо говорило об этом громче любых слов.

Лорд Эрлик начал разговор, не глядя ему в глаза; он стоял и смотрел на большую картину. На полотне был изображён гигантский исполин, поверженный и мёртвый, а на нём гордо стояли люди поменьше. Картина называлась «Убийство отца-людоеда его сыновьями» и означала, что иногда нужно восстать против того, кто тебя создал и вырастил, чтобы тебя в итоге не съели.