"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22

Год 1688. Товарищ

Глава 1

Привычно поклонившись низкому резному косяку, окольничий Олексий Лександрович Никанский широким шагом переступил через порог и вошел в просторную светлицу. Плотно притворив за собой дверь, товарищ Аптекарского приказа повёл острыми плечами и с явным облегчением скинул с них тяжёлую соболью шубу. Ведь май-месяц на дворе! В разгаре уж! Но не по чину ему теперь без шубы «в люди» ходить. Не поймут. Не одобрят. Вот и приходится упариваться, да длинным рукавом пот со лба утирать.

Звать прислугу не стал. Не погнушался, сам стянул со своих ножек твердокаблучные расшитые сапожки, а потом быстро расставил ноги шире плеч и согнул их в коленях, приняв позу наездника. Руки, с легким шелестом шелковых рукавов, поднялись к уровню великого сосредоточия и замерли в ожидании.

Началась «Работа с Ци». Вдох. Медленный, как накатывающая морская волна в тихую погоду. Руки плавно уходят влево, так же медленно разворачивается корпус на пружинистых ногах. Взгляд не смотрит никуда, он безвольно идёт вслед за телом, освобождая разум от ненужного. Полное погружение в себя, полное слияние с ритмом очищающего дыхания. Всё наносное, всё суетное плавно смывается с его тела к самому низу… Прах к праху, как говорят здесь, в Москве. И на короткое время царёв ближник Олексий Никанский снова становится простым искателем Пути Хун Бяо. Тем самым Олёшей, что приехал в когда-то в Москву с чернорусским обозом.

Олёша во время таких медитаций полностью уходил в себя, и вся дворня четко знала, что беспокоить хозяина в это время нельзя ни в коем разе. Перешептывались, конечно. И слухи всякие распускали. Поначалу даже такие слухи, что по Москве нехороший шум пошел. Лекарь на них тогда особого внимания не обратил, но, по счастью, сам его начальник — боярин Одоевский — вмешался. Прислуге такого хвоста накрутили, что более никто и пикнуть не смел про «бесовские камлания».

Хотя, всё одно — шепчутся.

Но надо «камлать». Не только потому, что так удается побыть самим собой, но и для того, чтобы упорядочить энергетические потоки в теле. А с московской жизнью это сверхнеобходимо. Тяжко жить на Москве, особенно, неподалеку от царских палат. Жить здесь потребно с важностью. Ножками лишний раз не ходить, рукой лишний раз ничего не делать. А уж в каких количествах и что поедать! На это никакого здоровья не хватит, и Олёша использовал любую возможность, чтобы сгонять из тела излишки — что телесные, что энергетические. А потому своей неизменно худощавой фигурой также вызывал нарекания у почтенного боярства. Неприлично бывать в Верхе в такой непристойной форме…

Олёша невольно поморщился, утратив на миг приятное ощущение гармонии. Если тяжёлую шубу он ещё готов был носить даже в майскую жару, то травить свое тело тяжкой едой, обжираться (как принято в здешних благородных домах) — нет. Свое здоровье Хун Бяо берёг. Всё-таки уже далеко не мальчик. Если Небо не имеет иных планов на него, то в этом году ему исполнится уже 48 лет.

Четыре полных Круга. И каждый новый Круг лет выводил его на новый поворот Пути. Воплотился он в мире в году Желтого Кролика, а в год Белого Кролика начал учебу в школе горы Хуашань. Ещё таким молодым и глупым в год Черного Кролика он попал в Северную Столицу и даже в Императорский Город, где воля нового правителя свела его со странным полумертвым северным варваром Ялишандой. И уже с ним, с удивительным человеком и хорошим другом, Сашко Дурным, в год Зеленого Кролика он оказался в Москве. Преодолев огромные просторы Сибири.

Кролик возвращается снова.

Много воды утекло за минувшие 12 лет (это русское выражение про воду очень нравилось Хун Бяо, он любил ввернуть его к месту). Когда-то скромный искатель Пути стал лекарем крайне недужного царя Фёдора. Долгие попытки увенчались успехом. Острая энергетическая нехватка в теле царя медленно убивала его, но Олёша смог подобрать комплекс целебных мероприятий. Не всё дозволяли сделать местные жрецы, но правильным питанием царь всё-таки озаботился. Также удалось убрать последствия старой травмы, открыть зажатые каналы — и высокий от рождения Федор стал наливаться силой. В итоге, меньше, чем через год Хун Бяо стал сыном боярским. А еще через три года он спас любимую жену царя.

Царица Агафья буквально сгорала после родов. К самым родам «иноземца», «нехристя» и «колдуна», конечно же, не допустили, но вскоре чёрный от горя Фёдор Алексеевич сам явился к китайскому лекарю и взмолился: «Спаси!». Хун Бяо бросился в покои царицы, ситуация была критическая. Ему тогда, кстати, очень сильно помогли подсказки Дурнова, много рассказывавшего о порче крови, о загадочных «микробах». С трудом, но он смог постепенно очистить кровь Агафьи. После того случая, к рассказам своего удивительного друга о «гигиене» Олёша начал испытывать гораздо больше доверия и решил основательно исследовать этот вопрос.

Удалось спасти и царского сына Илюшу, который чах в руках кормилиц, но у груди матери ожил. Юный царевич жив и поныне, и под бдительным присмотром товарища Аптекарского приказа семилетний мальчишка обещает вырасти в достойного наследника престола.

Да… После того случая Олешу обласкали и возвысили. Стал он вторым человеком в Аптекарском приказе. Со временем, когда тревога за жизнь царя, его жены и наследника умалилась, боярин Никита Иванович Одоевский стал всё больше отходить от дел. Всё ж таки, у него было много работы в Судном приказе и Расправной палате. Так что постепенно, официально оставаясь товарищем, всю власть в приказе забрал Хун Бяо. И уж он развернулся!

Тех богатств, что щедро отсыпал своему лекарю царь, Олёше вовсе не требовалось. Так что он наладил регулярное производство лекарств, причем, и таких, что здесь не ведали. Ведь у любого зелья ей свой срок, после которого оное перестает исцелять… а то и ядом оборачивается. Значит, надо всё время делать новое, свежее. А, чтобы старое не выбрасывать, при Аптекарском приказе открылась лавка. В той лавке лекарства мог приобрести любой желающий. Остро болящим могли и за так его дать.

В зелейной избе обитали уже с десяток знахарок и травников. Олеша привечал и иных сообразительных лекарей, помогал им деньгами. Учить — не учил. Да и не позволили бы ему. Ведь если учить искусству обретения бессмертия, искусству внутренней алхимии — то надо делиться всей истиной… а на Москве это сразу приняли бы за ересь и колдовство. Тут и царь может не уберечь. Но Олёша собирал в особой читальной избе разные целительские трактаты и поощрял среди своих людей обучение. Кое-что и сам подсказывал.

Со временем, в приказе заработал костоправный двор, который занимался лечением самых разных ран. Здесь Хун Бяо сам частенько появлялся дабы проверять свои исследования о Сашкиной «гигиене». А при церкви Двухсот Двадцати Двух Мучеников [*] его лекари открыли лечебницу призрения для простых людей.

Вот так царский целитель самоуправствовал в своем приказе. Многие во Дворце смотрели на это, как на блажь странного иноземца. Однако, Олёше казалось, что Сашко Дурной это всё очень даже одобрил бы. Царь Фёдор Алексеевич тоже относился к добиравшимся до него слухам благосклонно. Более того: среди разных училищ, учреждение коих имелось в его планах, находилось и лекарское.

Так что уж на успехе Олеши его странности никак не отражались. После спасения царской семьи он был обласкан сверх меры. Никанца сразу пожаловали в думные дворяне (даже имя пришлось выдумывать благородное — Олексий Лександрович Никанский). Но иноземный лекарь и дальше вверх пошел! Так что, когда царь всё-таки ввел «Устав о служебном старшинстве», Олексий Никанский уверенно занимал в нём степень Куропалата. Правда, на Москве до сих пор по привычке говорили «окольничий» или «кравчий».

«Устав» приживался с трудом. Местничество тоже за раз с корнем выдрать не удавалось. Да и сам «Устав» не один раз переделывали. Поначалу в него вообще входило 34 степени, причём, самой низшей там были думные дворяне. Огромное число разных служилых в него вообще не вошло. Ни стольники, ни стряпчие — не говоря уже о более низших чинах. Но царь старательно доводил свою задумку до ума, и ныне «Устав о служебном старшинстве» охватывал почти всех государевых людей. И указывал строгое соподчинение.

…Долгий выдох. Комплекс подошел к завершению. Олёша непроизвольно нахмурился: сегодня ему никак не удавалось очистить разум от суеты. Мысли прыгали непоседливыми пташками, и всё норовили утащить его в прошлое. В воспоминания, которыми он стал так сильно богат. И приятных. И не очень.

Очень тяжко было оставаться на Москве одному, когда Большак Сашко с остатными черноруссами ушел на восход. Как ни грела Россия-матушка сердце блудного её потомка, но долгое время эта холодная страна казалась Олёше чужой. Не один месяц, а то и год у него ушёл на то, чтобы обзавестись здесь близкими людьми. Товарищами. Хотя, и черноруссы появлялись! Уже в конце 1677 года (это Дурной приучил Олёшу считать года не от сотворения мира, а от рождения Исуса) до Москвы добрался второй обоз с пушниной да златом с далекой Черной реки (он вышел еще до возвращения Мотуса, спустя год — надеясь и веря, что задумка Дурнова удалась). На этот раз богатств оказалось заметно поменьше, но всё равно вся Москва несколько дней болтала о сказочном богатом Темноводье. И царь Фёдор не подвел — почти всё присланное отложил в Чернорусский приказ под бдительный присмотр Василия Семеновича Волынского.

Многим задумкам тогда сразу дали ход. Почти полсотни юных сыновей боярских отослали на учебу в Речь Посполитую, германские княжества и Данию. Собрали Совет, чтобы измыслить и учинить Греко-Латинскую академию. Тот совет возглавил Симеон Полоцкий — весьма мудрый старец. А ряд ремесленных схол запустили в тот же год. Многие задумки Сашки Дурнова начали тогда воплощать… Да не всё удалось.

Тяжелым выдался 77-й год для России. Пришли на южные рубежи татары и турки, да казаки-изменники. Тяжкой выдалась осада Чигирина, но русские войска выстояли. Битые ляхи, несмотря на все уговоры, союз возобновлять не хотели. И зимой уж стало ясно, что на новое лето басурмане снова к Чигирину подступятся.

Вздохнул Федор Алексеевич, пришел в приказ к Волынскому — да все богатства Черной Руси оттуда выгреб. Все измышления велено было приостановить, отданные задатки — вернуть. Даже большую часть штудентов отозвали. Хун Бяо, когда узнал, сильно расстроился… Жалко ему было задумок своего друга. Но после он принял это решение. Все-таки и Дурной упоминал об опасности нашествия турок и татар.

Но главное — деньги ушли не впустую! До теплой поры царь Федор на амурские богатства собрал полностью четыре полка. Два — наёмников немецких (там всё больше было итальянцев и испанцев, особо злых на турок), а еще два — своих российских. Но снаряжённых и обученных на иноземный манер. Как раз к маю 1678 года эти четыре полка и влились в войско воеводы Ромодановского.

Хун Бяо много всякого наслушался о той войне. Турки и татары привели к Чигирину более ста тысяч войск, да еще имелись союзные казаки. У Ромодановского и Самойловича — ненамного меньше. Чигирин смог дождаться подхода русских полков, в окрестных степях случился целый ряд кровавых боёв. В одном из них наёмные полки, кстати, бежали, а вот два новых русских полка стояли до смерти, покуда не подошла союзная казацкая конница. Потери с обеих сторон были жуткие, но по итогу, после бунта валашских и молдаванских отрядов, визирь Кара Мустафа-паша приказал отступать.

И, едва вести о победе добрались до Европы, ляшский король Ян Собесский снова обратился к Москве с предложением дружбы и союза против турок. Правители даже лично встретились в Полоцке, где обсуждали много не только военных вопросов. Подписан был новый договор, причём, Речи Посполитой пришлось сразу принять активное участие в новом союзе. Дело в том, что воевода Григорий Ромодановский уже давно убеждал царя, что надо бить врага не на своей земле, а на его же. И успех под Чигирином Фёдора Алексеевича окрылил.

На остатки чернорусских богатств удалось быстро доснарядить 12 полков иноземного строя, потрёпанных летней войной. И зимой 1679 года все они двинулись в степь. Вместе с казаками Самойловича набралось до 30 тысяч. А еще 15 — почти все конные — выделил Ян Собесский. Армия вышла достаточно быстрая и без боя добралась до крепости Азов. Конечно, нежданного удара не получилось, но зимой басурмане воевать были совершенно не готовы. У турков войска почти все оказались за морем, а татары зимой воевать толком не могут.

Увы, без кораблей полностью осадить Азов не получилось. Гарнизон сдаваться отказывался, хотя, русские пушки немало башен порушили. Азовцы ждали подмоги из-за моря, но вместо этого приплыл один лишь адмирал Оттоманской Порты — Ибрагим-паша. Приплыл и предложил России «вечный мир».

В ту же зиму — уже в Москве — прошел Вселенский собор всех церквей. Хун Бяо к тому времени уже крестился и потому следил за событиями пристально. Вселенский собор стал частью решений Полоцкого договора, и на нём должен был состояться богословский диспут о том, чьи догматы более соответствуют истине. Фёдор Алексеевич сумел решить так, что собор проходил в Москве. А родные стены… Кроме православных богословов на собор явились духовные отцы из земель ляшских и литовских, а также из Швеции, из Империи и даже Италии. На Москве все сильно опасались папских иезуитов, которые непременно начнут требовать, что русская церковь присоединилась к униатам… Но неожиданно главную смуту в соборе навели лютеране! Проповедники из земель шведских, немецких и литовских неожиданно сплотились и накинулись на всех вокруг: и на папистов, и на православных, и на униатов. Протестанты выкрикивали строки из Библии и обличали мирское начало во всех церквях.

Хун Бяо один раз даже сам ходил послушать, и многое в лютеранских речах показалось ему подозрительно знакомым.

«Вселенский собор» закончился совершенно ничем. Все остались при своём. Но царь не унывал.

«Ничего, Олёша! — улыбался Федор Алексеевич после очередной встречи и лечения. — Такие дела сразу не делаются. Зато они уже начали говорить. А там, с Божьей помощью… Вот соберём новый собор!».

Второй собор созвали через год, и стал он ещё большим событием. Но не таким, каковой ждал государь Российский. Весной 1680 года снова съехались святые отцы со всех земель. Целый год собирали они доказательства, искали новые доводы… Но всё вновь пошло не по плану. Именно в то время до столицы добрался третий обоз из Руси Черной. Было тут в избытке злата и рухляди, было немало ценных китайских товаров. Но были и люди. А люди эти, если и были крещёными, то несли в своём сердце особую веру. Не меньше десятка черноруссов, осевших по берегам Зеи, только узнав о соборе, тут же двинули туда и…

Давно уже на Москве никто не слышал громких раскольничьих речей. Давно уже провозгласили оных еретиками. Ловили и жгли по всей России. Да те и сами себя охотно сжигали. И вот оказалось вдруг, что эта ересь (своя православная!) процветает на берегах Черной реки. Более того, ересь эта вообще крамольная, ибо на собор заявились беспоповцы. Уж неведомо как, но добились они слова — и накинулись на попов всех мастей с обвинительными речами! Тут же поддержали внезапных собратьев по убеждениям лютеране…

Второй собор оскандалился почище первого. Только вот Олёше до него и дела не было. Обо всех церковных делах он напрочь забыл. Как-то, тёмным вечером (когда соборные дела лишь разгорались) в его палаты в Аптекарском приказе негромко постучали.

— Гостей-то принимаешь? — спросили из тени, когда Хун Бяо открыл дверь.

В тени глухого забора стоял Ивашка. Бывший хозяин Темноводья и враг Дурнова. А после — его верный помощник и зачинатель всех морских походов.

[*] Разумеется, церкви Двухсот Двадцати Двух Мучеников существовать не могло. Простите автора за этот оммаж)

Глава 2

— Признал ли, лекарь? — улыбнулся он своей знаменитой, хитрой улыбкой.

— Признал, — чуть растерянно ответил Олеша. — Но как? Я ведь встречал обоз, разговаривал с людьми. Не видел тебя… да и никто о тебе не сказал даже.

— Инда так потребно было, — осадил его чернорусский старшина. — Я и ныне не желал бы на Москве появляться… А коль уж понадобилось, то лучше тайно.

— Значит, понадобилось? — холодное предчувствие начало расползаться по животу у Хун Бяо.

— Великая нужда, — серьезно кивнул Ивашка. — И тайная — поболее, нежели рожа моя колодная.

Даос уже успокоился и молчал. Ждал. Но и нежданный гость тоже стоял в тишине и буровил его пытливым взглядом.

— Побожись мне, Олёшка! Побожись, всем, что там в твоей душонке никанской есть святого — что никому наш разговор не выдашь! Об Дурном речь вести будем.

— Никому не скажу, — твердо ответил Хун Бяо и впустил чернорусса в палаты.

И поведал Ивашка страшное. Пропал Большак. Пропал совершенно и со всеми своими людьми, которые вторым заходом из Москвы двинулись.

— Никто, нигде ни сном, ни духом, — мрачно дошептал управитель Драконовой Пасти. — Так что на энтот раз мы не просто сюда рухлядь со златом повезли. Мы учали Дурнова розыскивать. Челганка уговорила меня поехать.

— Почему? — спросил было Хун Бяо, да сам всё понял. Не было на Амуре более пронырливого мужика, чем Иван сын Иванов. Если можно разыскать следы Сына Черной Реки, так только он и сыщет.

— И как? — кремлевский куропалат сам поменял вопрос.

— Да никак… — вздохнул мрачно Ивашка. — Всюду, где мы проплывали, нам в голос твердили, что Дурной со своими людьми не появлялся. Камень-то они прошли, а потом — нигде. Ни в Иркутском, ни в Енисейском, ни в Тобольском. Как корова языком…

Гнетущая пауза заполонила горницу.

— Ну да, я-тко еще глубоко не рыл, — с угрозой в голосе заговорил темноводец. — Вызначалье потребно тут всё проведать. Како Сашко с Москвы съехал. Да и съехал ли? Все-таки это Москва… Москва-чертовка…

Атаман с тоской бросил взгляд на крохотное оконце, сквозь которое едва пробивался закатный свет. А после пытливо заглянул в раскосые глаза Олёши.

— Ты меня спрашиваешь?

— Тебя, лекарь, — серьезно кивнул Ивашка. — Тебе я поверю. Обскажи подробно: съехал ли отсюда Сашко и его людишки? Когда? Сам ли ты то видел? И главное: как царь с боярами его проводили? Что вослед шептали?

Хун Бяо собрался с мыслями.

— Съехали, Иван. Все, кто оставался, одним поездом и съехали. Еще три года тому. Видел то я сам, сам с друзьями прощался… — внезапный ком подступил к горлу Олёши. — Конечно, не всё тут гладко было. На Москве. По секрету: государь Фёдор Алексеевич звал Сашко при себе остаться. В советчиках. Но тот…

— Отказался! — понимающе хмыкнул Ивашка. Хмыкнуть-то хмыкнул, но в глазах его потеплело — Олёша это сразу приметил.

— Отказался, — кивнул никанец. — Государь осерчал, конечно. Но ты не думай только, что он злобу затаил. Они опосля много дней судили да рядили, как Русь Черную при государстве обустроить. Царю Федору это тоже важно было. Он и коней нашим дал, и по рублю каждому в дорогу.

— Щедрый царь-батюшка, — совершенно серьезным голосом протянул Ивашка. — Значит, из Москвы Сашко ушел по-доброму… Верхотурье отряд тож прошел — там нам это быстро обсказали. А вот опосля — нигде наших не видали. Что скажешь?

— Напали на наших за Уралом? На Туре? — предположил Хун Бяо.

— Угу, — Ивашка яростно колупался в почти седой бороде. — Либо кто-то из воевод врет. Причем, если бы напали Сашко со товарищи за Енисейском — тот тут уже двум воеводам врать пришлось бы. За Иркутском — трем! А такое провернуть в разы сложнее. Да и не сговорятся оне. Значит что?

Хун Бяо терял нить рассуждений своего… подельника? И лишь пожал плечами.

— А то и значит, что, ежели соврамши, так то тобольский воевода! Внял? Совершил татьбу и покрывает теперя. Мол, не было никаких черноруссов.

— Либо на Туре напали, — уточнил лекарь.

— Ну да… Либо на Туре… — задумался атаман Ивашка. — Оно, конечно, и такое моглось сподобиться. Но отрядец у Сашка крепкий был — трудно лесным бродягам такой сковырнуть. То есть, выходит: не бродяги то были. И всё одно получается: либо всё тот же воевода тобольский… либо царь.

Олёша невольно перекрестился в испуге — и сам изумился, что такой странный жест за эти годы успел к нему прилипнуть.

— Может, жив еще Сашко?

Ивашка покачал головой и махнул устало рукой.

— Ты сам рёк: три года прошло. Как ни огромна Сибирь, но столько по ней иттить немочно. Да и где он шел, коли не по Оби, не по Енисею да не по Ангаре?

Помолчал и озвучил страшное.

— Сгинули они. И Дурной, и Араташка, да и все прочие.

Страшно стало тогда Олёше. А ещё страшнее, что с той поры, почитай, три года прошло. Три года нет уже на свете Сашка, а он и не ведал. Жил себе, лечил царя…

«Царь! Неужто, царь?» — ожгла его страшная мысль.

— Нет, не мог государь… такое… Ему же самому от Сашка одна польза шла. А он не таков, чтобы ради гордыни порушенной на такое пойти. Никакой выгоды.

— Вот то-то, — покивал Ивашка каким-то своим мыслям. — Царю-батюшке гибель Дурнова одной невыгодой станется.

И почему-то в тот вечер Хун Бяо не обратил внимания на эти слова. Видно, весть запоздалая о гибели Дурнова совсем затуманила разум…

Черноруссы сдали подати в свой собственный приказ и уехали тихо-мирно. На какой-то момент даже стало казаться, что жизнь продолжила идти своим чередом.

«Даже странно как-то, — с обидой подумал Олёша. — Сашка, который всю эту жизнь построил, не стало — а ничего и не изменилось? Всё идёт своим чередом?».

Он ошибся тогда. Неясно, к счастью или к худу, но ошибся. Ибо Великое Небо не оставило незамеченным исчезновение сына Черной реки.

Не сразу. Сильно не сразу. Царь-батюшка уже успел жениться на Агафье Грушецкой, уже родился наследник, бедный даос Хун Бяо вырвал царицу из лап смерти — а Небо всё еще молчало. Олёша стал тогда в Кремле в великом почете. Он следил за здоровьем всей царской семьи, был вхож на Верху почти всюду…

Лекарь уже и подзабыл: то ли тогда еще 82 год шел, то ли уже наступил 83-й. Когда государь через вестника встретил его ещё на пороге дворца, который провёл никанца во внутренние царёвы покои.

Небольшая комната. Федор Алексеевич сидел за столом, без парадных одеяний, в черном ляшском доломане с золотым шитьем. После женитьбы на Агафье мода на всё ляшское заполонила весь Верх. Причём, одно дело мужская одежда, но ведь царская семья стала поощрять и женскую! И не только одежду. Некоторые, кто помоложе, начали брить бороды (и Хун Бяо всем сердцем приветствовал эту традицию!). Начали читать иноземные книги, вовсе не посвященные вопросам веры. Лекарь лично видел у государя том «Придворного» за авторством какого-то Гурницкого. Столпы боярства ворчали на новую моду, но тихо.

— Пришел? — хмуро бросил царь, и Олёша моментально понял, что нынешняя встреча будет посвящена не вопросам здоровья.

— Это вот что такое? — уже явно гневаясь, вопросил Федор Алексеевич и швырнул на стол свиток, который сразу принялся испуганно сворачиваться в трубку, ровно, ёж какой.

Не бумажный свиток. Пергаментный.

— Не ведаю, государь, — пожал плечами даос, не привыкший пугаться из-за вин, которых на себе не чувствовал.

— Ну, так прочти! — нетерпеливо рыкнул правитель. Много силы в нём уже было, изливалась она из Фёдора Алексеевича — и Хун Бяо поймал себя на тщеславии. Он гордился своей работой.

Аккуратно развернув свиток и слегка прищурив глаза (зрение уже начинало подводить), лекарь со всё возрастающим удивлением читал:

'Царю-государю Российскому ото всей Земли Чернорусской послание.

Знай, великий государь, что отныне вся Русь Черная; все ея пределы, поля, леса и прочие угодья — не в твоей власти. Все людишки на тоей земле проживающие — вольны и ничем тебе не обязаны. Более никакого выходу с Черной Руси ты не получишь'.

А дальше — имена, имена, имена. И Ивашки сына Иванова, и Васьки Мотуса, и Индиги с Тугудаем — десятка два имен знакомых Олёше, и еще полстолька имен неведомых.

Странно, но на миг на сердце у царского лекаря потеплело.

«Значит, не пошла жизнь своим чередом после смерти Сашка. Значит, нашлись люди, которых его исчезновение не оставило равнодушным… Целая страна нашлась».

Но на следующий миг на сердце похолодело: ясно, что такой поступок приведёт к большим и страшным последствиям.

— Ну? — с вызовом спросил царь, когда понял, что его лекарь всё прочитал.

— Не знаю, что сказать тебе, пресветлый государь. Ничего об этом мне неведомо было до сей поры.

— Да уж надеюсь, что неведомо! Ты скажи мне, как посмели эти иуды пойти на измену⁈ А Дурной-то твой каков подлец! Сам мне тут на коленцы падал, умолял, просил — а ныне вот что вытворяет! Пёс паскудный!

Ругательства редко падали с уст царя Фёдора. Ещё точнее: Хун Бяо их сроду не слышал. А тут такое… Но он вслушивался в них со всей страстью не поэтому. Искренний гнев на Сашка Дурнова был яснее любого чистосердечного признания: не знал царь о пропаже Амурского Большака. Не знал, а значит и не повинен!

Отлегло от этого на груди у Олексия Никанского. Ибо за много лет по-человечески прикипел он к государю российскому. Ко всей его семье. Но не мог не думать (после тайной встречи с Ивашкой) о том, что мог Фёдор Алексеевич приказать убить Дурнова…

— Что молчишь, лекарь⁈ — суровый (но с ноткой усталости) окрик вернул Олёшу к реальности.

— Мой государь, на этом листке нет имени Сашка Дурнова, — бесцветным голосом сказал Хун Бяо. Никаких чувств, ничего не должен прочитать царь в его словах — только сам факт.

Фёдор Алексеевич схватил бумагу и бегло пробежал нижнюю часть.

— Так что же?

— Он — Большак Руси Черной. Тот, кто представляет всех. Его имя должно было первым стоять.

— И? Что ты всё загадками вещаешь? Что сие значит? Скинули они Дурнова и отложиться удумали?

— Не думаю. Дело в том, государь… В прошлый свой приезд с податями, черноруссы поведали мне, что Сашко Дурной на Амур не вернулся. Пропал он со всем своим отрядом. И ни в одном сибирском остроге его не видели.

«Или говорили так».

Понимание ситуации постепенно начало проявляться на лице государя.

— Так, они из-за этого? Из-за одного человека⁈ Которого тати порешили инда он сам в какую-нибудь Бухару утёк!

Хун Бяо не удержался от тяжкого и слегка осуждающего вздоха.

— Сашко — не просто один человек, мой государь. Он создал Русь Черную. Местные его прозывают сыном Черной реки. Он даже дважды её создал. Первый раз с пустого места, объединив ненавидевших друг друга людей. Про то мне только сказывали. А второй раз — то на моих глазах. Собрав воедино людей, которые уже ножи друг на друга точили. А врага своего главного от смерти спас…

Неожиданно для самого себя Олеша стал непривычно словоохотлив. Оказывается, ему давно уже хочется хоть кому-то рассказать про Сашка Дурнова.

— А по воде он у тебя не ходил?

— Не замечал такого, — машинально ответил даос, и только потом понял, на кого намекал царь Фёдор.

Сложно жить в России…

Несмотря на все великие заслуги, на спасение жизни жены и сына, Фёдор Алексеевич сильно охладел к своему лекарю. О задушевных беседах с той поры и речи не было. На какое-то время Олексия Никанского даже перестали пускать к царю и его семье. На Верхе это сразу почуяли, все ждали скорую опалу окольничьего-куропалата. Но (по счастью для Олёши и несчастью для престола) вся царская семья принялась хворать — и иноземный лекарь, связанный с мятежной Русью Черной, снова стал вхож во дворец. Правда, былое взаимопонимание не вернулось.

Потому-то поздно, слишком поздно, Хун Бяо узнал, что государь не оставил дерзкую грамотку без внимания. В тот же день, едва получив её, Фёдор Алексеевич отправил на восток посланника с требованием ко всем черноруссам: повиниться и выдать зачинщиков. А сразу после разговора с Хун Бяо, царь повелел послать на Амур-реку войско для правежа и шертования мятежников.

Увы. Собрать-то войско легко — страна уже пятый год жила в мире, лишь редкие стычки с татарами и мятежными черкассами омрачали жизнь страны. Многие полки стояли по городам России и скучали. А такую силищу надо использовать, чтобы огромные деньги не тратились впустую!

Однако, когда царю доложили, сколько стоит снарядить хотя бы пять полков иноземного строя и довести их до Иркутска… тот ужаснулся. А ведь самое тяжелое начиналось впереди: море Байкал, горы непролазные, после которой — чужая и, можно сказать вражеская земля. Сколько бесценных ефимков потребуется войску, чтобы только довести его до врага? А как там снабжать государевы полки, которые привыкли жить на полном державном содержании? Получается, надо им запасы чуть не на год с собой везти? И не только еду, но и огненное зелье со свинцом! Одёжи зимние и летние! И прочая, прочая, прочая…

Полторы сотни дощаников только на людей, а на обоз — вдвое больше! Или, если конями да волами… Нет, скотина съест кормов больше, чем сможет увезти!

В странной ситуации оказался тогда государь: у него имелось 63 полка солдатских и рейтарских, всего ему служило более 160 тысяч воинов [*] — а послать на Амур никого нельзя. Хун Бяо никогда не узнал о том, как к самодержцу практически явился призрак чернорусского Большака, который предупреждал, что в его земли царскому войску хода не будет. Словно, сама страна, укрывшись холодными горами, защищает живущих там воров и иуд.

Только года полтора спустя Олексий Лександрович услыхал средь бесед дьяков думских, что долго Фёдор Алексеевич судил да рядил с боярами, как быть. Дожидаться ответа от посланника не имело смысла — и так ясно, что ответят мятежники. Поэтому сразу послали за Камень рейтарский полк Данилы Пульста из Казанского разряда [**]. Его стрелки и копейщики прошли немало боёв с башкирами (это когда долго и трудно договаривались о том, чтобы ставить железные заводы на реке Яик подле Железной горы — тоже ведь придумка Дурнова). Роты в полку сильно поредели, так что не набиралось и четырех сотен. Вот их без труда в поход смогли снарядить.

Пульст должен был идти через всю Сибирь и принимать в свой сводный отряд местных служилых людей (на что полковнику были даны грамоты с волей государевой). Так решили сберечь казенные деньги, да и войско набиралось бы постепенно и не требовалось его в полной мере содержать весь путь по Сибири.

Поход Пульста в сибирских острогах запомнили, как набег саранчи. Он не только прибирал всех свободных людишек, но и вытребывал хлеб и корм на содержание отряда. Приказные да воеводы стенали, махали вслед ему кулаками, но по итогу, уже за Байкалом, в Удском острожке собралось у него сильно более тысячи человек — огромная сила. В Иркутске собрал полковник большой припас, только, покуда ждал в Удском конца холодов, почти всё проел. Так что за горы, к Амуру, царское войско чуть ли не бегом бежало. И поспешило — чуть ли не сотня народу померзла в пути. Более того, похоже, что в горах помер и сам полковник. Хун Бяо так толком и не вызнал, как именно погиб Данило Пульст, но точно не в сражении.

А вот сражение было. Никаких подробностей о нем лекарь узнать так и не смог, ясно только, что соборная рать царя Фёдора потерпела полнейший разгром. Как ни мчал гонец на закат, весть о поражении добралась до Москвы только зимой 1686 года. Вот так медленно и долго жизнь течет, если требуется через всю Сибирь туда-обратно передвигаться. Еще в 80-м черноруссы поняли, что Сашко сгинул. Отложились от Москвы. И только через шесть лет ясно стало, что поход против них завершился разгромом. Словно, и впрямь, Темноводье — это совсем чужая земля. Запредельная.

На тот раз государь Олёшу не вызывал, не расспрашивал, не ругал. Так что лекарь о войне лишь весной узнал, и то — случайно. А узнав — не удивился.

Потому что Сашко ему о том сам сказывал.

Хун Бяо окончательно отбросил попытки очистить разум. Зачем бежать от очевидного — сердце его с самого утра жаждало беседы.

Даос повернулся к стене, вздохнул чуть слышно, потом медленно поклонился и прошептал:

— Ну, здравствуй, друг Сашко…

[*] Чтобы не быть обвиненным в голословности, количество полков и войск автор взял с Росписи ратных людей 189 года (ну, вот такой год нашелся). У царя Федора имелись 25 конных и 38 пеших полков (это, не считая стрелецких, черкасских полков и дворянского ополчения). Всего 164 тысячи 232 человека. Думается, в нашей версии истории, благодаря чернорусскому золоту, этих полков стало еще больше, но за несколько лет мира, царь мог сократить армию. Так что, пусть будет, как по Росписи 189-го.

[**] Данило Пульст — информации про этого полковника мало. Точно рейтарским полковником он был в начале 80-х. Автор знает, что в русской армии тот служил с 60-х годов, будучи еще прапорщиком. А после, в 90-х, его имя фигурирует в списках Семеновского полка (того самого). Увы, появление Дурнова в этом мире резко сократило карьеру Данилы Пульста. Хотя, эта перемена — ничтожна на фоне иных!

Глава 3

— Давненько не болтали…

Перед щуплым лекарем стояла глухая стена. Красивая, аляпистая, вся в изразцах. Олёша отлично помнил, какая керамическая плитка ему нужна, но старательно отсчитал семь плиток вниз и четыре влево. Потом нажал.

Нет, конечно, его тайник так просто не открывался. Народ Хун Бяо с древних времен преуспел в подобных хитростях, а даос в юности много читал. По всей немалой стенке было раскидано 14 изразцов с пустотами. Так что простым простукиванием найти нужный будет непросто. И одного нажатия на оный недостаточно. Требуется ритмично надавить на плитку трижды. И самое главное — всё это время потребно давить ногой на определенную половицу в полу. Та с помощью рычагов скрытно придерживала тайный запор…

И тогда тайник откроется.

Совсем крохотная камора, в сухом полумраке которой лежит всего лишь одна вещь — пачка побуревших от времени листов бумаги. С поломанными краями и густо-густо исписанных. Когда Хун Бяо их нашел, когда прочитал и понял, какие страшные тайны попали в его руки, то сделал всё возможное, чтобы никто и никогда не узнал об этих записях. Зато сам… Периодически он запирался на все засовы, доставал листки и перечитывал их снова и снова. Иногда даже даос шепотом вступал в диалог с мыслями Дурнова.

Записки были разрозненными и бессистемными и касались самых разных тем. Сашко много писал о войнах и о европейской жизни.

«Как было бы здорово остановить турок под Чигирином. Это же реально возможно! Османы уже на пределе своих сил. Это их последний натиск на западный мир. Полякам они дали по ушам, Чигирин тоже забирают, но дальше, под Веной у них уже не получится. Слишком много фронтов, слишком много врагов. А денег мало — сухопутные торговые пути уже не так востребованы. Вот если бы еще и под Чигирином им врезать! Порта тогда покатится под откос еще сильнее. Можно и о проливах подумать…».

Собственно, эти слова и успокоили Олёшу, когда царь Федор запустил руку в чернорусское золото для снаряжения новых полков против османов. Лекарь почувствовал, что Большак это решение одобрил бы.

Дальше, кстати, в его записках мысль полетела совсем в другую сторону.

«Порта в любом случае обречена. Европейцы открыли морские пути и прочно их заняли. Все деньги теперь текут по ним. Уже пришло время не рыцарей и королей, а торгашей и производителей. И России нужно тоже двигаться. Тоже меняться. Без своей торговли, без своих заводов — вечная отсталость. И море! Так нужно море…».

Дальше Сашко много писал о том, что их Восточное море — в разы лучше и Черного, и Балтийского. Писал, как можно будет спокойно его осваивать с помощью московской поддержки…

«Они сильно опередили нас почти везде: испанцы с португальцами, французы с англичанами, шведы с голландцами. Но на Восточном море мы будем первыми. Обустроим базы, построим фрегаты, не пустим их ни в Китай, ни в Японию».

Олёша вздохнул. Дурной совсем не знал, что случилось между Россией с Русью Черной.

— Прости, Сашко. Не выйдет у нас строить твои фрегаты, кажется. Темноводье теперь не об руку с Москвой идет. Москва вообще против Амура исполчилась…

Не предвидел этого сын Черной Реки. Хотя, в других случаях записи его были пугающе прозорливы. Про царицу, например. Дурной даже имя ее знал! И знал, что ей гибель грозит.

«Агафья — это, наверное, хорошо. Вырвать Федора из лап родни его Милославской, из лап замшелого родового боярства. Такие вот выскочки худородные могут стать хорошей опорой. Они и местничество подсобят порушить, и введение „Табели“ поддержат — это им же выгодно. (Олёша, правда, сколько не перечитывал, так и не мог понять, о какой Табели речь идет). А то, что царица полячка… Так и это не так уж плохо. России нужно тянуться к Европе. Но можно ведь и не превращаться в неё огульно? Все эти чулки с треуголками… Можно ведь и на польский манер осовремениться. Жалко даже, что Агафья так быстро помрет».

Царский лекарь впервые по-настоящему испугался, когда эти слова прочитал. Агафья Грушецкая тогда еще и во дворец не переехала! А у Дурнова о ней прописано. Да такое страшное. Даже ругнулся Олёша в сердцах на своего пропавшего товарища — о смерти написал, а от чего занедужит будущая царица — молчок! Но всё одно дело к лучшему вышло: лекарь старался быть наготове и во всеоружии помчался к родившей Агафье, едва царь велел его пустить. Опять же, другие записи Дурнова помогли. Где тот писал про заражение крови, про то, как важны меры «гигиены». И об огромной смертности при родах тоже писал. Эти слова, словно, огненные вспышки засияли в разуме никанского лекаря, когда тот увидел больную Агафью…

Пальцы нежно и с предельной осторожностью перебирали похрустывающие листки. Несмотря на убористый почерк, каждая страница была уникальной: где-то начеркано так, что едва прочесть можно, где-то шлепнулась жирная клякса, где-то уголок со временем измялся до безобразия. Все страницы Олёша узнавал слёту. Пальцы чуть ли не сами отыскали тот, что про Агафью. На нём много всякого было написано, но в основном, про ляхов и Речь Посполитую.

'На самом деле, Россия и Речь сейчас — невероятно похожие, — рассуждал Сашко, а Олеше казалось, будто, ему рассказывал. Он даже голос его слышал! — Эти две страны практически одну нишу занимают. И враг главный у нас общий — турки с крымчаками. Такие близнецы могут, как прочно сойтись друг с другом, так и биться насмерть, чтобы в одиночку в своей нише остаться. Увы, всё идет ко второму варианту… И будет идти, если ничего не изменить. Но ведь можно изменить. Я уверен, что можно! Повернуться лицом друг к другу. Да без оружия в руках. Мы ведь отлично сможем дополнить друг друга. За нашей спиной — богатства Сибири, за их — близость Европы с ее идеями и технологиями. У нас — сильное и волевое самодержавие, у них — активное инициативное население: шляхта, горожане. Мы и впрямь могли бы помочь друг другу. И тут Федор с Агафьей прям… удачно совпало.

И настоящая помеха только одна — религия. Слишком она разнит русских и поляков. Страшно даже писать, но… может быть, уния — это не так уж и плохо? А что? Самобытность сохраняется. Подчинение папству почти символическое. Зато в Европе чужаками не будем выглядеть. И всегда можно пойти по английскому пути создания своей церкви (предпосылки, опять же, имеются). Но страшно…'

После этих слов Сашко ничего на церковную тему не писал. Даже несколько строк пустоты оставил, хотя, в иных местах так теснил строчки, что лекарь с трудом мог разобрать. Хун Бяо пытался узнавать, что это за «уния» такая. Все вокруг говорит про неё мало, неохотно — и только плохое. Разве что лекари из Немецкой слободы имели иное мнение… Зато знали мало.

Олёша очень хотел, чтобы слова Дурнова с этих листочков не пропали впустую. Он читал их снова и снова, пока смысл прочно не укоренялся в его разуме. А после думал, как воплотить замыслы сгинувшего Большака. Увы, куропалат-окольничий мог немного. Когда царь Фёдор взялся изничтожать местничество окончательно, Олёша помогал ему всеми своими силами. Но вряд ли его потуги в этом направлении были заметны. И Аптекарский приказ он превратил практически в лекарское училище, именно следуя мыслям Дурнова о пользе обучения всем ремеслам. Правда, на свой лад учить не решался — Москва очень опасна и нетерпима к чужому и непривычному. А его знание об устройстве человека даже иноземные лекари до сих пор принимали в штыки. Пытался он обменяться опытом с теми в Немецкой слободе, но ничего из этого не вышло. Хотя, казалось бы: результат его лечения налицо, государь с женой и сыном прекрасное доказательство верности методов Дао…

Но нет. И Хун Бяо развивал лекарское дело умеренно. Как мог. Еще он учил группу дьяков никанскому языку. А первые годы, его нередко вызывали в Посольский приказ, где приходилось рассказывать об устройстве Срединного Государства, о жизни народа в нем. Это Олёше нравилось, он, словно, дописывал ту книжицу, что Сашко Дурной подарил государю.

Но больше всего Хун Бяо уделял внимание кратким записям Дурнова про «микробы» и «гигиену». Увы, как назло, тут Большак был зело краток и непонятен. Но благодаря бедняцкой прицерковной лечебнице у Олеши имелся необъятный материал для изучения. Он тщательно смотрел за ходом горячки у больных, обследовал воспаленные участки. Боролся с ними разными способами. Проводил регулярное мытьё с водой простой и кипячёной, с мылом и без — и сравнивал результаты. Странно, но кипячение воды, кипячение обмоточного полотна и впрямь приносило огромную пользу!

Беседуя с мудрыми бабками, никанец изучал местные травы, которые боролись с заражением. Действенность их была приметна, но увы, крохотна. Неожиданное воздействие оказала аквавита или оковидка. Водка, иначе говоря. Едучей жидкостью можно было протирать раны или загрязненные вещи. В отличие от травяных отваров, она не помогала при питье. Но здесь её именно пили. И не для лечения.

…Большая работа впереди. Что же такое «микробы», как они убивают кровь, что есть в травах и водке? У хун Бяо не было уверенности, что он успеет найти ответы на все вопросы. Но в лечебнице уже были люди, которые перенимали опыт Олёши и пытались во всём разобраться вместе с ним. Возможно, ответы найдут они, и люди перестанут умирать от горячки.

Хун Бяо перевернул «ляшский» листок. С изнанки тоже было написано, но слегка наискось. Строчки выглядели совсем беглыми, даже написание их стало странным. Словно, Сашко что-то вспомнил и наспех записал.

«Монархия эта чертова сильна только тогда, когда преемственность соблюдается, — пояснял Большак приятелю из своего далека. — Когда властитель внезапно не умирает, когда наследник уже большой… да и вообще нет вопросов, кто же будет наследником. Тогда даже бесталанный царь в рамках отлаженной системы будет сносно править. А уж талантливый! У России еще недавно всё шло очень плохо. Система поломалась после Фёдора Ивановича, потом вообще развалилась после Фёдора Борисовича (Годунова, то бишь). Если болезненный Фёдор Алексеевич умрет бездетным — снова заваруха начнется. От того мне и казалось таким важным спасти царя. Чтобы система не дала новый сбой. Думаю, Олеша справится. Если уж он меня с того света вытащил!..»

Здесь Хун Бяо каждый раз прерывал чтение. Замирал. Делал пару глубоких вдохов — и двигался дальше по суматошным строчкам.

«…И тогда преемственность сохранится. Хорошо б, если с первым браком, но можно и со вторым. Фёдору-то всего 16 лет! Очень я этой мыслью увлёкся, еще дома. И совсем забыл о другом. О Петре. Сильный, волевой, крепкий парень. Энергия через край, страстей — полная душа».

И снова лекарь прервал чтение. Давненько он не перечитывал этот отрывок! А зря. Про царёва младшего братца Петра он, конечно, знал. Петрушка происходил от другой жены старого правителя — от Натальи Нарышкиной. И вся родня Фёдора из огромного клана Милославских эту выскочку терпеть не могла! Милославские и Нарышкины каждодневно вели яростную тихую войну меж собой.

И последние её явно проигрывали — ведь на троне сидел сын покойной Марии Милославской. Только сильная воля Фёдора и сдерживала братьёв да дядьёв его матери. Он особой любви к младшенькому не испытывал, но и честь соблюдал.

Нарышкины давно уже осели в загородном имении в Преображенском; в Кремле, а уж тем более на Верхе бывали редко. Царевич Пётр со своей младшей сестренкой тоже обретался в деревне. Как язвили в палатах царских — «дичал».

Хун Бяо несколько раз виделся с Петрушкой, ибо всё же был он лекарем царской семьи — а царевич с царевной к таковым относились. И в этой грамотке Сашко всё верно прописал: Пётр оправдывал свое каменное имя, был силён, крепок не по годам, упорен (если не сказать, упёрт). А уж страстей в ём бурлило! Всё верно Сашко прописал.

Но это сейчас, в 16 лет! А, когда Дурной на Москве жил, Петрушке-то годов пять от силы было! Как он это в нем всё углядел? Тем более, что и не видал чернорусский Большак маленького царевича.

Раньше Хун Бяо как-то не примечал этого, но вот свежие воспоминания от встречи с Петром и Натальей наложились на прочитанное — и слова Дурнова поразили своей точностью!

«…Весьма полезный человек Пётр для неспокойных времен, — продолжал писать Сашко. — А для спокойных? Совсем я об этом не подумал. Вот выживет Фёдор Алексеевич и продолжит династию. А что же тогда с Петром будет? Такой талант! Неужели он зачахнет в тени Фёдора и его наследников? Или нет? Но, если нет — то ещё хуже! С Петровыми силой и энергией он ведь… он ведь способен и переломить текущий ход вещей. Пётр сам может стать источником новой смуты».

И всё. Текст обрывался. Даже злополучной точки, которые Сашко любил тыкать в конце каждой мысли, не было. Хун Бяо в надежде переворошил всю остальную стопку — может, Дурной где-то продолжил оборванную мысль? Но он уже заранее знал, что ничего не найдёт — слишком хороший даос изучил эти записи.

Он снова повертел в руках «ляшский» лист.

— Но почему я раньше не обращал на это внимание? — вслух и на русском, но тихим шепотом спросил он у себя… и сразу же ответил. — Да потому что кто всерьёз подумает о таких угрозах про маленького мальчика Петрушку.

«А вот зимой я видел уже мужчину Петра — и теперь слова Сашка… пугают».

С новой ясностью Хун Бяо понял, почему важно было прятать эти записи. На миг даже захотелось их сжечь. Хотя бы, вот этот — «ляшский» — лист. В чужих руках он юного Петра убьёт…

«Как же Дурной уже тогда это всё промыслил? — в очередной раз изумился Олеша. — И только ли это?».

Он ещё раз перечёл лист. О царице Агафье и выгодах дружбы с Речью. О болезни и о продолжении династии. Про старые смуты и новую…

«Сашко знал о многих болезнях молодого царя, — галопом понеслись мысли в его голове. — Знал. Для того и меня потащил с собой в Москву. Ему очень важно было спасти Фёдора. Я-то думал: для того, чтобы втереться к тому в доверие. А, если не токма ради этого? Сын Черной Реки ведь был вещуном. Он грядущее прозревал — многие о том болтали. Вдруг он знал о том, что Фёдор помрёт молодым?».

Лекарь снова впился в лист. Глаза его горели. Вот оно! Смута! Фёдор умрёт, не оставив наследника. Ведь царевич Илья тоже умрёт, потому что и царица умрёт от горячки…

— Умерла бы, — поправил сам себя Олёша.

Все они умерли бы, повергая Россию в новую смуту.

— И в оной смуте победит он — «сильный, волевой, крепкий». Да, Сашко… ты всё ещё не перестаёшь меня удивлять, — улыбнулся окольничий-куропалат без малейшей радости на сердце.

Он так и написал: весьма полезный человек для неспокойных времен. Значит, как раз в том — несбывшемся — грядущем Петрушка вывел царство из Смуты. А нынче, получается, он Россию в неё ввергнет?

Хун Бяо перекрестился, не глядя на образа.

«Ну, что, искатель Пути? — желчно вопросил он сам себя. — Искал ты, как Сашковы чаяния в жизнь воплотить? Ну, так вот тебе — получай!».

Олексий Никанский ясно понимал, что теперь ему надо спасать державу. Только вот совершенно не понимал, как. КАК⁈ Возводить царевича Петра на престол? Или, наоборот, ни в коем случае не допускать его до этого престола?

Ведь ясно сказано Большаком: «монархия эта чёртова сильна только тогда, когда преемственность соблюдается».

Убить парнишку? Это совсем нетрудно. Подобраться к «дичающему» в Преображенском царевичу легко. Надавить на нужные точки. Или дать вдохнуть яду — что ненамного сложнее.

— Убить его за грехи, им не совершённые и, может быть, те, которые он никогда не совершит? — даос снова вслух сказал самые страшные слова, чтобы уже нельзя было от них отделаться.

«Или не делать ничего? Просто сжечь проклятую бумагу и дальше лечить людей?».

Олёша медленно встал и сжал в горсти записки сына Черной Реки.

Год 1689. Сын сына Черной реки

Глава 4

— Дёмка, слышь-ко? Споймали! И ведут!

Ну, вот и поохотились… След Ребёнка или же Демид Дурнов (как всё чаще его и кличут все вокруг) потянул тяжёлую дверь из колотых плах и высунулся из клети.

— Всех ли?

— А я те чо, счесть их что ли должон был? — ворчливо ответили ему. — Иди и сам вызнай!

И Дёмка, вздохнув, сунул ноги в коты и двинулся к воротам, где, наверное, и ведут пленников. Нет, сегодня точно не удастся поохотиться.

Грязь улицы радостно зачавкала под ногами Следа и дружелюбно льнула к подошвам, тоже желая прогуляться. Погулять-то было где. Северный в последние годы сильно разросся, а по смеси языков уступал разве что Болончану. И всё это проклятое золото! Вот и сейчас…

— Поздорову, Демид Ляксаныч! — издаля заорал Перепёла и гордо дёрнул за верёвку, на которую было навязано… Дёмка счёл: шесть разномастных воров. — Вона, примай! Я ж баял, что не утекут! Вот и споймал!

Следом за «ловцом людей» грязь месили трое явно русских, двое местных (кажется, орочоны) и один вообще маньчжур! (или никанец — Дёмка южан на лицо различал гораздо хуже… разве что монголов). Потайное «воровское» старательство становилось всё более межплеменным — какие только проходимцы в ватаги не сбивались. Пленники шил плотным гуськом, так как шеи их были близко связаны общей верёвкой. А ещё у каждого — руки за спиной, да и ноги спутаны, как у лошадей в ночном.

Очень старателен был Устин Перепёла. И с тех пор, как появился он — лучше на Зее ловца не имелось. Как ни лезли жадные до золота воры в верховья реки, Перепёла их унюхивал, выслеживал и «добывал». Причём, не был он особым знатоком тайги. Но всегда подбирал себе в ватагу самых подходящих людишек. Другое дело, что те людишки под его рукой не задерживались. Тяжкий человек был Устинка. Неуживчивый и чванливый. Без труда и людей, и коней до кровавого пота загонял. Людей он не видел — токма цель. От того и в Темноводном не ужился — приперся вот в Северный. Сколь тут его стерпят — неведомо. Всё ж, человек на диво полезный. Да и сам ли захочет он тут торчать?

Вверх Перепёла лез едва не по головам. Очень ему хотелось возвыситься. Вот и здесь, гоняет по речкам и ручьям с дюжиной воев, но выпросил, чтобы величали его пятидесятником. А ещё — и то Демид слыхал не от одного сплетника –ловец этот вполголоса называет себя сыном Ивана Ивановича. Да, того самого, что ныне Пастью Драконовой верховодит, а ранее в Темноводном хозяевал (покуда с Сыном Черной реки не схлестнулся). Злой Дед (за последние пару лет Ивашка сильно сдал — и статью, и характером — так что его за глаза только так и величали) тоже о том слыхал и только фыркал, слюной брызжа, да гадко матерился. Ну, оно и слепому видно: круглолицый, конопатый Устинка с рыжиной в волосах походил на породистого Ивана Иваныча, как…

«Да как я походил на своего отца» — невесело усмехнулся След Ребёнка. Так что, не ему над Перепёлой насмешничать.

— Где поял? И всех ли? — минуя здоровканья, спросил Демид (не любил он слова лишние).

— Ажно на Токуре! — гордо ответил Устинка и чуток сник. — Не всех. Двое утекли. Тоже из орочонов. Видать, тамо ихняя землица — кажен кусточек знают. Но оленные людишки без русских золото мыть не станут. Так что энтой ватажки, почитай, не стало.

— Ну, тогда повели к атаману.

Ловля потайных старателей была делом всей Руси Черной. Но правёж над ними чинили те атаманы да старшие, где воров вылавливали. Больше всего с этим страданий было в Албазине да в Северном. На Верхнем Амуре так вообще на золотокопателей управы не было. На Желте али на Джалинде прочно осел всякий разбойный сброд, который чуть что — утекал на земли богдыхановы или царевы. И сил у албазинцев немного. Но на Зее старались заразу пресекать на корню. Хотя, и тут — тайга велика. Если воры шли не по реке — то их и не споймать.

Потайное старательство становилось страшной бедой…

«Как отец и предсказывал, — хмурился Демид. — При нём-то беды еще почти не было. А он видел. Ныне беда каждому видна — но нет Дурнова, чтобы ее решить».

След сбился с шага и замер на пару вдохов. Вроде бы, сколько лет прошло, а временами боль в груди накатывала так, что ноги немели. Демид часто думал, отчего бы? В его мире об ушедших так долго не тужили. Конечно, сын Черной Реки — не абы какой человек… Но дело не в значимости. Просто, вышло всё так, что не было одного четкого мига, когда отца не стало. Размазалась его потеря.

Сначала Сашко с обозом уехал в далёкую Москву. Года два его и ждать не было смысла — отец сам и Чакилган, и сыновьям говорил, что так быстро не вернётся. Потом уже начали ждать, волноваться. В 1679 году от рождения Христа (сын Черной Реки всех приучивал так считывать года) вернулся второй обоз с пушниной и злотом. Посланцы сказали, что Дурнова нет на Москве, нет и по всей Сибири. Вот тут уже большая тревога в сердцах поселилась. Ивашка сразу отправился на закат. Сам. Княгиня только решилась его просить, а драконовский атаман уже в дорогу собрался. Быстро наскребли на ясак кой-каких мехов, никанских товаров, да горсть золотишка — и он уехал. А как вернулся, то и огорошил: сгинул Большак. Где-то на просторах Сибири да со всеми своими людишками. И могилки не осталось.

Демид помнил холод в груди, что поселился у него в тот день. Только не стали Ивашкины слова ударом, не потрясли его, не заставили рыдать навзрыд. Потому что уже три года все чего-то подобного ждали. Надеялись на чудо, но ждали. Жизнь — подлая штука, разумнее всегда ждать от нее плохое…

С другой стороны, даже тогда надежда до конца не была убита. Не видел Иван сын Иванов тела Сашка Дурнова. И иных людей, кто бы знал наверняка — тоже не видел. А значит, могла оставаться хоть малая надежда, что Сашко жив. Уже который год прошел, а След, как получал весть о том, что на Амуре объявились какие-нибудь чужаки с России, кажен раз думал: а может, это отец? Гнал от себя эту слабость, но не мог не думать.

А кто-то и в открытую не верил. Например, Княгиня. Матушка терпеливо выслушала речь Ивашки, полную скорби и гнева, а потом встала и выдала:

«Не смей мне более речь такое, — говорила негромко, размеренно, но вся — будто, тетива натянутая. — Жив Сашко, я то точно ведаю. Домыслы свои в себе держи».

И ушла. Никак и нигде более никто не слышал от нее слов о муже. Траура Чакилган не носила, слёз по сыну Черной реки не лила. Лишь от дел любых отошла почти полностью. До возвращения Ивашки Княгиня войну на своих плечах вынесла, а опосля — будто, не стало её. Ни темноводскими, ни болончанскими делами не занималась. Ходила тихой, мрачной тенью — словно, привидение.

Демид провёл рукой по лицу, сгоняя тяжкие думы. Хоть, и неродная мать, а каждый раз видеть её было тяжким испытанием. Особенно, от того, что не помочь ей никак. Кроме как мужа вернуть.

«Я бы и себе его вернул с радостью…».

…Судилище над ворами-старателями затянулось допоздна. Ибо атамана Северного отыскать оказалось непросто. Якунька Старый уж лет пять, как от дел отошел. Тяжко ему было просто жить, не то, что острогом править. Но, на покой уходя, исхитрился он передать власть атаманскую сыну своему — тоже Якуньке. Молодшему. Или, как звали его за глаза, Дуланчонку. Непоседлив был Дуланчонок. Вроде, уже и годов под 30, а всё ему на месте не сиделось. От того, и предприятие Якуньки Старого в запустение приходило, и в Северном царил раздрай. Многие за порядком к старику шли, но бывший атаман старательно их к новому гнал.

В общем, отыскали Дуланчонка лишь под вечер, был тот не совсем тверёз. Но все-таки правёж над нарушителями устроили.

— Откуда вы явились? — вершил допрос Демид, поскольку хмельной атаман с трудом удерживал мысли в голове.

— Я-тко с Албазина, — устало ответил старший из воров. — Мишка с Онучкой из-за гор пришли и ко мне прибились. А нехристей уже на Зее нашли.

— Ну, и чего тебя сюда понесло? — не удержался След Ребенка. — Или у вас на Желтуге уже всё золото повывелось?

— Шутишь, боярин? — криво усмехнулся один из пришедших из-за гор (из России, значит). — Там на Желте только волки сущие выживают. От любого встречного хорониться след. Поздорову не скажут, а пальнут для покоя. Или солоны в ночи приползут и на ножи посадят. А уж, не дай боже, со златом повезет — тут, почитай, охота на тебя открыта. Так что, лучше уж тут попытать счастья, боярин.

— Не боярин я, — хмуро окоротил русского Демид. — Нету на Амуре бояр — так что забудь. А счастья тебе привалило — до дому не донесешь.

Воры дружно повели плечами от странной угрозы. И стали в разы молчаливее. Так что допрос продлился очень долго — Молодший Якунька аж всхрапнул пару раз, но мужественно хлестал себя по щекам и старался вслушиваться в слова пленников. Демид же, чем больше вызнавал, тем сильнее мрачнел: золотая лихоманка превращалась в большую беду. То, что воры говорили о жизни на верховьях — пугало.

Приговор огласили уже впотьмах.

— Голец, Мишка и Онучка — вас отправят в Пасть Дракона. До осенних бурь корабли в остатний раз двинут на острова, и вас там поселят на Меньшем Лососе. С прочими такими же.

— В замОк посадите? — рыкнул самый разговорчивый из троицы.

— Отчего, замок? На острове жизнь ваша будет вольная. Живите промыслом, там своя пушнина обретается. За неё вам плата будет. И вспомоществование. Но назад ходу нет.

— Навеки, что ли?

— Как получится. Есть пути искупления. Те, кто желают — торят путь на север, ищут новые острова, составляют чертежи земель. Ищем мы большую северную землю, ежели отыщите, опишите да очертите — то сможете получить прощение.

— Ясно, — хмыкнул разговорчивый. — За ясак простите…

— Э, нет! — поднял руку Демид. — В пути никого ясачить и шертовать не смейте! То не ваше дело. К местным относиться с уважением, не грабить, не неволить — иначе и впрямь под замОк пойдёте.

Заморские походы стали большим делом для всей Руси Черной. Поначалу этим делом горел только Ивашка. Но когда у него получились первые настоящие морские кочи, способные смело ходить по открытому морю — тут уж все оценили пользу. Особливо в корабельном деле помог человек из земель дальних, закатных — Янко Стрёсов. Старик владел дивными тайнами и обучал им уже не одну ватагу корабелов.

Новые кочи вскорости обошли целиком Большой остров, что протянулся вдоль морского берега на цельную тысячу верст! И дальше двинулись. Море-Океян оказалось огромным и богатым — как и предрекал сын Черной Реки. Наткнулись на новый народ — куру. Куру-айны, в отличие от тех же гиляков обитали только на островах и жили морским промыслом. С одной стороны, дикие, пашни не знающие. Но с другой — железом владели, суда неплохие ладили. С куру черноруссы жили в дружбе: немного потеснили, но податями не облагали. А уж торговать с амурскими дельцами островитяне очень любили.

Южнее Большого острова (куру называли его Крапто) нашли еще один остров — Матомай. Судя по всему, он не особо уступал Большому. Там тоже обитали куру, но черноруссы тут селиться остерегались. Дело в том, что с юга куру поджимало другое племя — уцуноко. И было то племя большое, совсем не дикарское и больно до драки злое. Буквально, лет двадцать назад уцунокские воины в крови потопили все деревеньки-утари народа куру. И заявили, что именно они хозяева всего Матомая.

Из рассказов мореходов Демид догадался, что уцуноко — это японцы, про которых давно ещё рассказывал ему отец. Сын Черной реки ведал много такого, о чём никто на Амуре и знать не мог. Проходили годы — и всё новые и новые его слова сбывались…

Ивашка, вызнав всё про японцев-уцуноко, держал речь на Совете и предлагал пойти на тех войною.

«Вроде, как поможем куру-дружкам, дело сотворим доброе, христианское, а заодно остров примучим — южный, теплый, да побогаче Большого!».

Юг манил черноруссов не меньше, чем север. Нужны были корабелам теплые моря, в коих гавани не замерзают зимой. А дельцам — торговля с богатыми странами, которые все, как одно, обретались на юге.

Долго чесали бороды старшины да атаманы, но от замысла Ивашки отказались. Всем ведь ведомо было, что куру — народ непутёвый. И одного голоса у них нет. Каждое утари под себя гребёт, они меж собой враждуют чаще, нежели противу общего врага — японцев. Ни сплоченности, ни общего верховодства у них не имелось. Такие сегодня помощникам обрадуются, а завтрева сами на сторону уцуноко перекинутся.

В общем, никто атамана Ивана Иванова не поддержал. Кроме Индиги, который мнил себя первым защитником всех местных народов — и таёжных, и островных. Главная причина даже не в куру таилась. На Руси Черной страшно не хватало людишек! Ни на что! Кругом просторы необъятные, богатства неисчислимые, а некому ни землицу поднять, ни остроги ставить. К тому же, многие сами в тайгу бежали — золотишко мыть. Плюс рубежи Темноводья тревожные: и на западе приходилось ратиться, и на юге. Кажен год молодежь отнимали от работ и учили воинскому делу — как при Большаке Дурном повелось. А тут еще Море-Океян, земли дальние — нет людей и всё!

Куда тут еще с японцами-уцуноко в свару лезть.

Так что на остров Матомай черноруссы пока не лезли. Поставили два малых острожка. Один на самом юге Большого-Крапто. А второй — на Курульском островке Кунашир. Но там уже издавна учали серу добывать — очень нужное место. На два острожка — меньше сотни охочих людей (частью — с Зеи и из Темноводного, частью — гиляки и куру) — а для Руси Черной это уже большой расход в людишках. Как тут далее торить морские дороги?

И пару лет назад удумали решенье — одной бедой покрыть беду вторую. Все полонённых потайных старателей, кто не уличен в иных прегрешениях, особливо в душегубстве, стали отправлять на Курульский остров Малый Лосось (или Уруп на языке куру-айнов). На том островке постоянно никто не жил, так что беззаконники никого особо не потеснят. Промыслы вокруг богатые, а самое главное — дальше на север были воды, толком не изученные. А Демид точно знал со слов отца, что за Курульскими островками стоит большая страна огненных гор, далее — новые островки, после которых открывается целый новый мир — страна Америка. Отец еще говорил: «мы на тех берегах сможем быть первыми».

Вот сосланников и подталкивали искать те новые земли. Кораблики у горе-старателей имелись махонькие, но цепочка Курульских островков тянулась на север достаточно плотно. Коли есть желание — осилят.

Атаман Якунька Молодший приговорил к Лососю троих русских нарушителей. Ватажка была явно новая, так что грехов натворить тут они вряд ли успели. С орочонами решили ещё проще. Совсем юные парнишки быстро покаялись, род их вызнали без труда, так что, как только старейшины рода Увалат выплатят виру за глупость мальчишечью (не только этих двоих, но и тех, что от Перепёлы утекли) их отпустят домой.

А вот с шестым…

— Ну, ты имя! Имя-то хоть свое скажи! — надсаживался атаман, на глазах утрачивая хмель в глазах. — Я — Якунька. А ты?

Дуланчонок ткнул мосластым пальцем в шестого узкоглазого подельника. Тот в испуге отшатнулся и вновь развел руками. Не понимаю, мол. Так он разводил руки и на русскую речь, и на орочонскую, и на даурскую. Демид заговорил с ним на маньчжурском, хотя, уже ясно решил, что перед ним не богдоец: лоб не выбрит, бяньфа с затылка не свисает.

Неужто никанец сюда ради золота забрался?

— Дурачок какой-то, — выдохнул упарившийся Молодший. — Видать, подобрали его в глухомани и работать на себя повелели.

«Может, и так, — пригладил жидкие усы Демид. — Но ведь как-то подельники с ним объяснялись? А тут прям ничего не может понять».

— Гнать его и вся недогла! — злился Якунька, явно желавший спать.

Демиду показалось, что «дурачок» на это и рассчитывает.

— Атаман, давай, покуда, в холодную его сведём, — предложил он Дуланчонку. — А уже утро вечера…

Атаман согласился с радостью, и потайных старателей увели. Демид и сам уже хотел спать. Да только не вышло. Один из его команды — гиляк Алхун — выхватил Следа Ребёнка и шепнул:

— Я вызнал, кто он.

— Ну-ка! — сон с Демида разом слетел. — Как это?

— А пока шли к узилищу, я резко ему в спину крикнул: пропусти, подай вправо! Он и шагнул, не думая.

— Ну, я и сам вижу, что русскую речь он ведает…

— Не, Демид Ляксаныч! Я ему то по-чосонски сказал.

— Во дела…

Пленник оказался чосонцем? Это враз всё осложняет…

Глава 5

Лежа на лавке в своей клети, Демид снова и снова думал о новом открытии. В догадке Алхуна он не сомневался: гиляк был родом с далекого юга, и с чосонцами общался с детских лет. И на весла к себе След Ребёнка взял его к себе не за широкие плечи, а за пытливый разум. Вон какую ловкую проверку немтырю учинил!

Нет, то, что последний пленник оказался чосонцем — это неплохо. Это даже было весьма хорошо, ибо Черная Русь с Чосоном вот уже десять лет, как дружна. Очень и очень дружна!

«Верно! Ведь ровно десять лет назад их послы к нам и приплыли…».

Демид тогда мало интересовался делами больших людей, но мимо этого не прошёл даже он. В 1679 году война на юге, которая не прекращалась ни на миг, вспыхнула с новой силой. Чахарская Орда под началом великого хана Бурни, казалось, уже опрокинула богдойцев-маньчжуров. Однако, богдыхан Канси оказался не из слабаков. К лету он смог отбить Северную столицу и отбросил монголов за Стену. В орде Бурни тут же начались брожения, многие вожди сразу задумались, на ту ли сторону встали.

Именно в то время на Амур и пришёл корабль из Чосона. Это маленькое царство уже около полувека подчинялось маньчжурам. На трон там сел мальчишка Сукчон. Поначалу всеми делами заправляла его мать Хёнрёль да вельможи. Те желали разного и вечно грызлись меж собой. Южане хотели сбросить маньчжуров, западники, напротив, с радостью тем служили. В общем, Хёнрёль южан не любила, так что весь Чосон терпеливо служил империи Цин, которая была на грани гибели. Но мальчишка подрос и восхотел выбраться из-под мамкиной юбки. Вместе с южными вельможами он решил сбросить власть Великой Цин. Связался У Саньгуем, который объявил себя никанским императором и укрепился за рекой Янцзы на далеком юге. А потом заслал послов на Темноводье: чтобы всем вместе ударить по маньчжурам.

«Пока все силы императора Канси находятся на западе, наш совместный удар станет сокрушительным» — с гордостью передал план своего владыки чосонский посол.

В Темноводье в том годе нестроение шло: Ивашка уже уехал на Москву искать Дурнова, на Амуре Большака не было вовсе. Никто особой нужды в новой войне не видел. Но тогда всё в свои руки взяла Чакилган.

«Сашика не стал бы отсиживаться, — Княгиня требовательно смотрела в глаза каждому атаману, князю, вождю. — Он всегда говорил, что богдыхан угрожает Темноводью. Но Чосон и далекий никанский князь нам никак не угрожают. Значит, нельзя дать врагу набраться сил».

Она убедила всех принять участие в походе. На следующую весну все драгуны и 300 стрелков лодейной рати поднялись по Уссури до самой Ханки, там соединились с чосонской армией и нанесли удар по богдойцам. В горах воевать было тяжело, но соединенное войско заняло несколько крепостей, после чего черноруссы вернулись домой.

Правда, Канси и тут вывернулся: ухитрился заключить перемирие с У Саньгуем и бросил силы на Чосон. Посланник юного Сукчона кричал, вопил и плакал, умоляя помочь. Чернорусское войско помогло, чем могло: вошло в долину Сунгари. Конница Тугудая поднялась до устья Муданцзяни и заставила богдыхана забрать часть сил с юга. В узком месте, где сходились реки и горы, несколько дней шла кровавая схватка. Маньчжуры все-таки остановили черноруссов, но и Чосон удержался. А новой весной Бурни опять повёл свою конницу на Северную столицу — и маньчжурам стало не до мелких врагов.

Чосон, наконец, стал независимым, а Черная Русь закрепилась в низовьях Сунгари. Правда, здесь уже почти никто и не жил. А тучные земли этой страны даже заселить некому. Да и неспокойный это был край. Приграничный.

Зато с той поры с Чосоном у Темноводья родилась вечная дружба. Торговые люди стали ходить в обе державы большими караванами. Особо южан привечали в Болончане. Там даже мода завелась на всё чосонское. Жители этой страны хаживали почти по всей Черной Руси, так что появление такого человека на Зее не являлось чем-то невероятным. Более того, ранее уже попадались чосонцы на татьбе и иных прегрешениях. По давнему уговору их отправляли в Чосон, а князь Сукчон за каждого преступника щедро выплачивал виру.

Вот и этого тоже можно было с легким сердцем отправить за море…

Если бы этот странный иноземец не скрывал так старательно свое происхождение.

«Зачем ему это? — снова и снова мучил себя вопросами Демид. — Он не хочет, чтобы мы его вернули в Чосон? Или не хочет, чтобы прознали, что он чосонец?».

Много странностей. Много вопросов.

«Не отпущу его… Промурыжу до холодов, а там уже займусь крепко».

И, едва решение принял, как густой сон сразу навалился на Демида… Но не тут-то было. В полной тьме и кромешной тишине он чутьем охотника приметил движение — но поздно! Резкая тяжесть придавила его к лавке, а на груди он почувствовал пару мягких лап.

— Амба… Чертёнок! — След Ребёнка наугад нащупал лобастую голову и шутейно потеребил зверя за ухо.

Лесной кот недовольно фыркнул — Демид поморщился от вони из пасти хищника — и тоже шутейно выпустил когти, которые опасно кольнули грудь хозяина.

Впрочем, нет. Он не мог назвать себя хозяином кота. Хоть, и жили они душа в душу. Демид подобрал его на берегу Ханки, как раз, когда чернорусское войско возвращалось из чосонского похода. Звереныш, совсем кроха, пищал навзрыд, затаившись в густом буреломе. След тогда бросил всё и полез на писклявый голосок. Котёнок люто отощал, рядом валялся трупик его братика или сестрички… Но, хоть и едва шевелился, а дрался пискля насмерть; расцарапал и разгрыз руку спасителя со страшной силой. Так и шипел он всю дорогу, сидючи в корзинке, каждый раз, когда Демид пытался его накормить. И всё норовил цапнуть руку, его кормящую.

Тяжко это было… Даже обидно немного. Но парень терпел — и был вознаграждён. Где-то через три седмицы (уже дома, в Болончане) этот комочек меха вдруг медленно подполз, привалился к спасшему его человеку, зарылся мордочкой в подмышку и принялся тихо тоскливо мявкать. След замер, боясь шевельнуться. Спугнуть дитёныша, оставшегося без мамки. И тоскующего по ней.

С того дня отношения их изменились. Не сразу, но за первую совместную зиму зверь и человек стали друзьями.

Демид прозвал его Амбой (многие в шутку кликали зверёныша Баюном). Пятнисто-полосатый кот вырос и впрямь лютой тигрой: весом чуть ли не в полпуда, а размером, не сильно уступая рыси. В дом к Демиду без опаски теперь не входили: лихой кот мог напасть ни с того ни с сего. Но двуногого друга своего любил всем котячьим сердцем. Даже в дальние походы отправлялись они вместе. Только на охоту След Ребенка Амбу не брал. Кот — не собака, в охочих делах от него подмоги нет.

Дикий зверь боднул своего человека, а потом принялся тереться мохнатыми щеками о его грудь.

— Ах ты, мурлыкало! — усмехнулся Демид и запустил руки в густую шерсть.

Амба аж изгибаться начал от довольства. Так оба увлеклись, что Демид сам не заметил, как прошелся пальцами по твердому рубцу на боку. Котяра тут же резко дернулся и крепко прикусил неосторожную руку. Утробно заурчал, а человек почувствовал на груди выпущенные когти.

— Ох, прости меня… — След замер, показывая коту, что понял свою оплошность. Терпеливо дождался, когда зверь приуспокоится, и лишь потом убрал руки.

Веселье разом вышло из обоих. И кот, и человек очень не любили это общее воспоминание. Демид был убеждён, что Амбе от того шрама не столько больно, сколько срамотно. Но человек наливался краской стыда в разы сильнее. Ибо сам додумался потащить зверя с собой на войну.

Пять лет прошло уж. А всё погано на сердце.

К тому времени столько всего поменялось! Ивашка с Москвы вернулся и поведал, что вызнал про сына Черной реки. Кроме большой грусти, та весть подняла еще один важный вопрос: выборы Большака. И так вся Русь Черная уже сколько годов без началия живёт. Так и расползутся её куски на уделы.

Совет собрали, а выбрать не получалось. Сначала многие на Княгиню смотрели. Всё ж таки она в те года не только хозяйкой Темноводья была, но и с Чосоном дружбу учинила, и на Цин войска посылала. Но Чакилган тогда бузу учинила. Весь покой ее, будто, вымыло.

«Сашику хороните, гады! — ярилась Княгиня. — Чести в вас нет! Предатели! Да как смеете! Никогда не буду… И вам воспрещаю!».

Конечно, не послушали ее. Опять же, сам отец говорил: Большак — чин выборный. И при нужде Большака нужно сменять. Многие из старшин тогда стали драконова атамана выкликать. Демид и сам тогда думал: кто ж кроме Ивана сына Иванова?

Но тот встал, поклонился, а после рассмеялся:

«Ну, уж нет, господа черноруссы! Не про меня така честь. Другова дурака ищите».

Так всех обидел, что и уговаривать не стали… Ну, и начались переглядки. В итоге выяснилось, что и впрямь некого поставить блюсти Темноводье. Да и не каждый хочет такой крест нести. В оконцове сталось так, что лишь один Тугудай и хотел.

Его и выбрали.

Правда, совет на том не завершился. Ивашка опять встал и сказал, что, коли Дурнова в России умучали, то негоже черноруссам их царю прислуживать.

«Слать их надобно на три колена!» — выкрикнул он под общий гул одобрения.

Тугудай подумал и согласился. Составили грамотку, отослали — и стала Русь Черная жить вольно.

Так-то… ничего не поменялось. Как жили, так и жили. Правда, через годик поток переселенцев иссяк. И с Лены, и с гор Байкальских. Воеводы царские всюду крепкие дозоры поставили, всю торговлишку с Темноводьем воспретили, а побродяг хватали и заворачивали. Или в железа заковывали.

То было печально — в людях на Амуре всегда главная нужда. Но всё же, немало уже народу расселилось по берегам Черной реки. К тому же, теперь желающие и с юга появились: чосонцы или даже редкие никанцы. Темноводье всех принимает. Особенно, кто ищет места, на котором вольно дышится. Правда, с юга (как и из России) всё чаще приходили людишки, искавшие лишь злата. Но южан отлавливать было не в пример легче.

В общем, жила Русь Черная! И без матери-России неплохо жила. И люди в городках и острожках темноводских не особо тужили, что рубежи северные за западные перекрыты. Торговля выгодная велась на юге. Жить можно!

Только один Ивашка мрачный заезжал в Болончан, в Темноводный и недобро головой качал.

«Москва спуску не даст. Бдитя! Бдитя!».

И оказался прав.

Весной 1684 года с гор спустилась царская рать и по чистой воде двинулась через Шилку к Амуру…

А только привыкли к жизни мирной! Тугудай спешно собирал отряды, пока царёво войско застряло под Албазиным-Яксой. Сухопутные силы — прежде всего, пять сотен драгунов, да сотни три легкоконных союзных дауров — собирались выше Северного, чтобы Зею полегче было перейти. Пищальники и копейщики из русских селений Амура и Зеи (лодейная рать) да нижнеамурская дружина Индиги шли на дощаниках. И, конечно, они поспевали к Албазину раньше.

Демид — как ни приучали его в Болончане — на конях ездить (а уж тем паче воевать) не любил. И хоть брат его Маркел-Муртыги уже год как стоял во главе болончанской драгунской сотни, сам он пошел с пищалью и саблей на дощаник. Да, ежели честно, на кораблике удобнее — всё своё всегда рядом, под рукой. Он даже Амбу умудрился с собой взять.

У Темноводного всё речное войско собралось в кулак — более полутыщи народу вышло — и двинулось вверх по реке. Вёл его драконовский атаман Ивашка, как главный мореход Темноводья. Почти два десятка дощаников поначалу сбились стадом, но позже вытянулись гуськом, чтобы идти против воды под самым берегом и беречь спины гребцов.

Опасаясь за судьбу албазинцев, Иван сын Иванов гнал отряд от зари и до зари. От того и прибыла лодейная рать гораздо раньше конного войска. Верховья Амура — места жидко заселенные. Русских деревень тут почти нет, всё больше даурские да орочонские улусы. Но рать встретили. Местные рассказали, что острог еще держится. Да и немудрено: понимая тревожное положение его — еще при Сашко Дурном Албазин старались строить накрепко, особо против огненного боя.

Привели селяне и албазинца из рода Аорс, кои во множестве заселяли острог.

«Князь послал, — торопливо говорил вестник Ивашке. — Меня и еще двоих. Говорит: скоро наши придут выручать, всё им передай».

Передал даур следующее: царев полк весьма велик. Людей в нем под тыщу. Пушки есть, пищалей в избытке. Уже два приступа было.

«Долго не простоим, атаман, — добавил вестник. — Русские пришли больно злые. И торопятся. Злы — потому что тяжко поход им дался. Померзли в горах, оголодали. Конных у них почти нет, потому что коней пожрали. И торопятся от того же: хотят наши амбары поять. Вокруг Яксы пожгли всё, что гореть может, стада, какие мы увести не успели — под нож пустили. Болезных у них в избытке. Казачки ваши в ночь выходили за стены, пленного притащили. Тот долго ругался, но рассказал, что при переходе немало людей погибло. Даже их полковник, Данило Пустый, в дороге помер…».

Долго драконовый атаман расспрашивал даура, а потом собрал скорый совет.

«Что, готовы к драке? — обвёл глазами сотников да пятидесятников. — Вот… И мне не особо хочется. Сил маловато, да и тяжко как-то биться со своими».

Демид по многим глазам прочитал то же самое. Черноруссы ведь разные. Для тех же гиляков, удэ или воцзи пришлое войско было таким же чужим, как и маньчжуры. А вот для казаков нет. Там, под Албазиным-Яксой стояли их соплеменники. И ратиться с ними не хотелось.

«Подождем Тугудая?» — неуверенно бросил кто-то с кошмы.

«Боюсь, Албазин столько не простоит, — вздохнул Ивашка. — Надо спасать острог. Я вот что мыслю, браты-казаки: надо царево войско не разбить, а прогнать. Начальника над ними нет. Сами они больны да голодны, сил у их мало. Надо, яко с медведём в лесу поступить: встать повыше, руки растопырить пошире, да орать погромче. Ну, и не мешать им уйти. Авось, спужаются — и дёру дадут. Инда послов вышлют — дадим им хлебушка на дорожку».

Ивашку послушались. Тот наутро часть рати на берег ссадил (чтоб народу больше казалось), все паруса распустил — да с боем барабанным к Албазину пошёл. Видно черноруссов было издаля, царев полк переполошился, плавно потёк к берегу.

Демид стоял за лавкой гребцов, крепко сжимал кремнёвку и с тревогой всматривался в берег. Там виднелись толпы обычных служилых, мало чем отличных от казаков Темноводья, но виднелись отряды справно одетых мужиков, в схожих коротких кафтанах, некоторые даже без бород. Многие сотни шли к берегу, реяли хоругви, тако же били барабаны.

«Тож нас пугають, — ехидно усмехнулся незнакомый Демиду старик, сидевший за веслом. — Инда, кто кого!».

Корабли Черной Руси сбивались в кучу, чтобы враг мог рассмотреть всю их мощь. Пришлые на воду спускаться даже не пытались, так как сами с Ингоды и Шилки притащились на наскоро срубленных судах или вообще на плотах.

Волнение закипало. Демид с тревогой оглядывал соратников — дружно ли вдарят, ежели чо? По мокрому дну дощаника, отряхивая лапы, с недовольным мявканьем сновал туда-сюда Амба — общее волнение передалось и ему. Пару раз мужики в сердцах даже наподдали ему сапогами.

«Уйми Баюна, Дёмка! — рыкнул кто-то. — Не до яво ноне!».

Приставив пищаль, След Ребенка нагнулся к котяре.

Так он и проглядел то, как ряды царёва воинства расступились, а на дощаники Ивашкины уставились черные жерла пушек. Немалые тюфяки были у московитов, и по неслышному приказу, все они разом вдарили по черноруссам дробом.

Может, тот «поклон» Демиду и жизнь спас. Посекло вокруг людей изрядно, а вот ему лишь одна дробина по шлему вдарила да отлетела. Зато Амбе досталось: жаркая железяка резанула кота прямо по боку. Тот истошно заорал, взлетел вверх, а потом с перепугу сиганул в воду.

Глава 6

Волна моментально накрыла зверя, потом его враз измельчавшая голова выглянула. Снова исчезла, сносимая бездушным амурским течением.

«Амба!» — позабыв обо всём и лишь успев сбросить с башки помятый шлем, След сиганул в воду, пытаясь догнать друга.

Обрадовался, нащупав рукой клок мокрой шерсти, дернул Амбу вверх… Зверь в ужасе начал изо всех сил драть спасителя когтями, кусаться.

«Да, твою ж!» — Демид сам ушёл под воду, кота тоже сразу накрыла волна. С трудом выбравшись наверх, он еле разглядел тонущего друга шагах в десяти от себя. Припустил следом, хотя, намокшая одежда, пояс, берендейка самого тянули вниз. Майская вода жгла тело, След молился всем духам, чтобы руку или ногу не скрутило…

Кота удалось схватить где-то с третьей попытки. Тот снова в испуге принялся драться, но Демид прижал его одной рукой к боку, а другой пытался грести. Снесло их уже порядком, да Амур ещё здесь изгибался дугой, так что вода относила его от ближнего левого берега. Казалось, вечность прошла, пока их вынесло к правому берегу. Подмытый волной, тот был высок, так что пришлось еще брести до ровного песка…

Кот к тому времени уже почти не шевелился: наглотался воды, да и бок его сильно кровавил. На руках Демид доволок его до сухого места. Попытался замотать рубахой рану. Амба выл от боли, вяло пытался содрать тряпье, норовил куда-то уползти. Усталый След, которого колотило от холода, пополз за ним, обнял, прижал к себе, надеясь, что они вместе хоть как-то отогреют друг друга.

Амба, наконец, затих, замер, прижавшись к большому и надежному другу… И тут Демид, наконец, услышал вдалеке грохот и пальбу.

«Я ж с бою сбежал!» — зажмурился След Ребёнка от жгучего стыда.

Там сейчас бились и погибали его друзья, а он… Как он объяснить им сможет? И вообще, будет ли, кому объяснять?

Демид со страхом и надеждой смотрел за далекий поворот реки. Замысел Ивашки не удался, то всякому ясно. И пять сотен черноруссов оказались противу тысячи московитов. Да еще с большими пушками.

«А я тут… — резал себя тяжкими думами. — Сын самого сына Черной реки — и сбёг…».

Измученный стыдом, Демид даже попытался было встать. Неясно зачем; у него из всего оружия остался нож на поясе, на насквозь промокшая берендейка. Но надо было встать и идти. Бежать! Чтобы оказаться рядом со своими в такой тяжкий час.

От движения голова Амбы свесилась вниз, качнулась безвольно, ровно свёкла на веревочке…

След не смог уйти. Чтобы не задубеть ночью, он запалил костерок, а чтобы тот костерок не приметили враги — пришлось уйти глубоко в заросли. Всю ночь он грел своим телом бесчувственного кота. Лишь на следующий день нашёл выворотень свали его в реку, переправился на левый берег. Ещё через день нашёл своих. И только тогда узнал, что бой для атамана Ивашки окончился печально. На дощаниках посекло немало людей, но убитых почти не было. А вот тех, кого ссадили на берег, побили и до смерти. На помощь пришли казаки и дауры из Яксы-Албазина, которые в отчаянной вылазке вдарили царёвым людям в спину и чудом исхитрились запереться в остроге сызнова. Но удар московитов они сдержали, и черноруссы успели скрыться в лесах.

Несколько дней пришлось людям Ивашки ждать прихода Тугудая…

А потом уж Темноводье ударило всей силой. Строй спешенных драгунов сносил врага, а когда тот местами дошел до них, прилаженные штыки превратили стрелков в копейщиков. Где-то в это же время учудили конные дауры. Их отряд пробрался к пушкарским раскатам с глухой стороны, и пока тяжелые орудия поворачивали — постреляли почти всех пушкарей. У московитов вовсе не имелось конницы, так что они не поспевали. А с воды уже высаживалась потрепанная рать Ивашки и Индиги…

Из-под Албазина ушло сотни четыре московитов. Конечно, не всех перебили, больше половины попали в полон (после многие — из сибиряков — сами возжелали остаться в Темноводье). За ушедшими Тугудай послал опытных лесоходов: гиляков, нани, воцзи и пару сотен дауров на лошадях.

«Особо не убивайте, — напутствовал Большак воинов. — Но превратите их бегство в кошмар. Чтобы никому не захотелось возвращаться сюда с оружием в руках».

И вот это всё Демид практически пропустил. Из ближних ему никто не пенял. Наоборот, радовались все, что выжил Дёмка, не сгинул в суровой реке. Но Следу было нестерпимо стыдно, и о той войне он не любил вспоминать. Хвала духам, хоть Амба выздоровел. Но у кота тоже от тех событий остались в памяти лишь ужасы и кошмары. Вот и не любил он, когда тыкая в шрам, ему о них напоминали.

Оба они не любили.

Человек с котом уснули в обнимку. Демид даже не заметил, как это случилось. А открыл глаза, когда в дверь уже натужно долбили.

— Снаряжаемся, Демид Ляксаныч! — с язвой в голосе надсаживался Алхун, выговаривая имя Следа вместе с отчеством. — Будя уже дрыхнуть! Дорога дальняя у нас!

Тут он прав. Демид тихонько спихнул не желавшего просыпаться Амбу, вскочил и принялся уминать дорожную утварь и тряпьё в заплечный мешок. Говорят, такие мешки (и корзины заплечные) тоже удумал делать сын Черной реки…

Распахнув дверь, След вышел на воздух, хлопнул дружески гиляка по плечу и заспешил к пристани. Котяра выскочил следом, сразу влетел в свежую росу на траве и брезгливо затряс лапами.

— Давай-давай! А то ничего не успеем!

Команда уже почти вся сидела на дощанике. Радость нового пути, новых открытий читалась на лицах людей. К тому же, вниз по Зее можно за веслом не потеть; река и парус сами снесут.

«Ну, погрести-то придется, — злорадно ухмыльнулся Демид. — В Темноводный срочно надо. Там дел невпроворот, а с городскими дела завсегда непросто вести — нос к небу тянут».

Да, Темноводный уже прочно называли городом, а его жителей — не иначе, как городскими. Болончан с Пастью Дракона тоже старательно прирастали людишками, но им еще далече до такого звания. Все лучшие мастера жили и трудились в Темноводном (ну, окромя ткачей в Северном да корабелов в Пасти). И за всё потребное (особо, ежели в больших количествах) приходилось рядиться с темноводскими. Вот те носы и задирали.

После Темноводного еще спешнее надо будет лететь на Хехцирскую ярмарку: надо же успеть перевесть изъятое на Зее воровское золото в полезные вещи. Однако только начнёт холодать — южные купцы сразу примутся разбегаться. Вот и надобно спешить.

— Коротко амурское лето, — вздохнул След и вместе с мужиками начал отталкивать дощаник от причала. Оскользнулся на подгнившей доске, однако, смог забраться на борт, не замочив кот.

Амба закатил глаза, глядючи, сколь неуклюж его человек.

— Понесла! — заорал кормчий Афонька, выгоняя судно на стремнину.

Маленький кораблик (на Черной реке уже начинали понимать, какими на самом деле могут быть корабли!) стрелой летел по людной Зее, которую в низовьях обживали уже по обоим берегам), потом еще быстрее полетел по менее людному Амуру (бывшие дючерские земли до сих пор мало кто освоил). С устья Сунгари-Шунгала снова пошли обжитые места. Шумная Хехцирская ярмарка давно сползла со склонов горы и раскинулась по равнине. Воровское золото быстро ушло, а ценные вещи Демид повёз в Болончан. Не всё, конечно, достанется его родному селению. Большую часть придется отвезти на совет и раздать атаманам да князьям.

Озеро Болонь на исходе лета не так красиво, как в его начале. Уж больно всё зацвело, заросло, заболотилось. Однако След Ребёнка искренне любовался озером — всё-таки в родные места вернулся. В Болончане он прожил уже большую часть своей немалой жизни. А потому знал, что самые красивые времена ещё впереди — расцветет Болонь новыми красками в золотую осень… но это время ещё не приспело.

«Хорошо бы обернуться и успеть воротиться до той поры», — улыбнулся Демид, выгребая с остальными к пристаням. Он любил осень.

Первым из родни встретил он брата Маркела. Ну, как из родни… Никакого родства по крови между Следом и Маркелкой-Муртыги не имелось. И Княгиня никого из них самолично не рожала. Но она подняла их обоих на ноги, оба они выросли в ее дому.

Так что никого родней на этом свете у него не имелось.

Муртыги за свои почти сорок лет так и не вырос, и упирался лбом с подбородок младшему брату. Зато с годами заматерелел, отяжелел, как монгол — не каждая лошадь рада была такому седоку. Не только мать, но и другие из стариков замечали, что драгунский сотник Маркел Ляксаныч с годами стал очень похож на давно погибшего Делгоро. Чакилган даже называла его порой «Маленький Медвежонок» — и взбалмошный Муртыги никогда не злился на «маленького».

Братья крепко обнялись. Текучие годы смазали разницу в возрасте, ныне они смотрелись как равные: 39 лет Маркелу, 35 — Демиду.

— На совет собираетесь?

— Конечно! Уже готовы! — улыбнулся сотник. — Хоть, завтра выступаем! Токма вас, гулён, и ждали!

— А… матушка? — немного смутясь, уточнил Демид.

Ясное солнце зашло на круглом лице Маркелки — нахмурился.

— Нет, брат… Лежит днями цельными. И плыть никуда не собирается.

Все смирились с тем, что сына Черной Реки больше нет. Все, кроме Чакилган. Она одна не переставала его ждать… Хотя, все понимали, что, на самом деле, не ждёт… Из года в год Княгиня утрачивала свое внутреннее величие, свою благородную красоту. Она днями напролет сидела и лежала в темноте и копоти дома, мало разговаривала с людьми. Одежды её ветшали, как ветшало и тело. А душа, как и дом, покрылась вечной копотью.

Тяжко было находиться рядом с матерью. Не всегда, но порой очень тяжко. И совсем не было сил говорить с ней об отце. Она не отказывалась. Просто, словно говорили о разных людях. Неуютно становилось. Даже стыдно как-то, будто, врешь матери. А поговорить Демиду хотелось. Слишком мало было у него отца. Всего-то три-четыре года он его знал. И это было… неправильно! Необъяснимо и ни на что непохоже. Сын Черной реки не был ему отцом (каким положено быть отцам в тайге), не был другом (какими бывают друзья в лесной дороге), не был мудрым шаманом-наставником (какого не дай бог обрести в своей жизни). И одновременно был всеми ими. Нечто необъятно большое появилось в его жизни — и ушло.

Злая Москва отняла. Навсегда.

Дёмка порой говорил о сыне Черной реки с братом; с ковалем Ничипоркой, что знал Сашка Дурнова совсем молодым; с Индигой, который изначально был у того аманатом. Пару раз — с Ивашкой, но драконовский атаман такие разговоры не любил. А вот с матерью не мог. Прежде всего, от того, что становилось её нестерпимо жалко, а помочь — нечем. Не ведал Демид, как вывести Чакилган из её постепенного окостенения. Из её жажды жить одним прошлым.

Но в чём-то Княгиня не переменилась. В любви своей к сыновьям. Это легко было понять, едва…

— Поздорову, Дёмушка!

След ещё слегка смущённый стоял на пороге княжеского (своего!) дома, а нежный голос из полумрака враз обогрел его сердце.

Мама.

— И ты будь здорова, матушка! — выбросил он в темноту. — Всё ли у тебя хорошо?

— Конечно, мой родной, — Княгиня уже встала на ноги и вышла на свет. — В доме всё ладно. Вот только тебя давно не было, сынок.

— Служба! — неловко улыбнувшись, развел руками След. — Ты ведь ведаешь.

— Ведаю… маленько, — наклонила голову Чакилган, с любовью глядя на младшего сына.

Полуседая нечесаная грива ее волос от этого движения встопорщилась, но Демид постарался этого не замечать. А Княгиня уже хлопнула в ладоши.

— Глаша! Будем снедать!

Рослая молодая орочонка Онги-Глаша, будто, за порогом стояла. Тотчас выскочила и принялась сбирать обед на низеньком чосонском столике. Девку еще старец Евтихий успел крестить. Давненько. Уж много лет нет в Болончане ни первого попа, ни последнего шамана. Сколько себя помнил Демид, Евтихий и Науръылга собачились друг с другом. Ругались, насмехались. Даже проклинали порой. А умерли в один день. Сначала сухонький Евтихий заболел. Никогда его ни одна хвороба не брала, а тут всей силой навалилась. Слёг старец на много дней. И все те дни под избой священника шаман кружился. И так, и этак. Позвякивал железными фигурками на халате, а в дверь не входил.

«Дурацкий бог! — шипел Науръылга. — Не пускает…».

Он даже камлать на улице пытался, но там уже его духи возмущаться начали. Шаман ругался на небеса, отмахивался колотушкой и бубном… А потом Евтихий помер. Служка с рыданиями выбежал на улицу, чтобы о том всем поведать, а Науръылга и сам смертушку учуял. Уронил руки и молча убрел в свою землянку на другом конце Болончана.

Утром его там мертвого и нашли.

В церкве спустя время поселился новый попик (немало чернецов Старой Веры бежало из России), а вот шаманская землянка в Болончане пустует по сей день. Говорят в селении и с орочонскими духами, и с оджалскими, но к онгонам дауров никто более не взывает. Землянку ту стороной обходят до сих пор и рядом никто не селится.

Затих, замер в испуге Болончан в тот год. И весна тогда не спешила — лёд до мая стоял. А средь лета Черная река так раздулась, что многие селения потопило. Хлеб гнил на полях — все ждали конца.

…– Жениться тебе пора, — шепнула матушка, поймав пристальный взгляд Демида, но не догадавшись, о чём тот задумался. — Давно.

Глаша точно услышала, загремела чашками ещё шибче, а След отвел пристальный взгляд. Пора — кто ж спорит. Да вот как-то не выходило. До 19 лет не задумывался, а опосля увидел, как любят друг друга отец и мать… Так странно, так… безумно.

«Но только так и надобно!» — решил ещё совсем молодой и глупый След.

Только не выходило «так». Муртыги вот молодец. Взял в жены русскую девку Акулину, и за 16 лет завели они немалую семью. Четверо детишков выжили! Правда, трое из них — девки. Но зато сынок в отца растет! Такой же неугомонный.

А у Дёмки всё как-то не складывалось. Вроде, и он глянулся девкам, и ему — в ответ. А чуток пожар притухнет — и уже сердце не лежит. Не из-за других, След уж точно ходоком не был. Просто понимаешь, что без нее лучше, чем с ней.

— Ныне-то ты домой надолго? — мать смилостивилась и сменила тему.

— Как же, матушка? — не подумав, изумился След. — На совет же ехать. Не завтра, так через день.

И всё. Теплота погасла, все окошки закрылись. Не закрылись — захлопнулись. Княгиня снова стала ледяной и мрачной. Такой — какая пугала почти весь Болончан.

Доели в тишине, и потом Демид по любому поводу старался сбежать из дому, благо, дел хватало. Через пару дней объявили поход — и аж два дощаника, полные людей, вышли в Серебряную протоку. Демид грёб молча, мрачный более, чем всегда — и даже Муртыги его не трогал. Вышли на Амур и полдня прождали с Низу суденышки Индиги и Ивашки. Драконовский атаман успел вернуться с Кунашира и тоже ехал на совет Руси Черной. Лично.

Помахали руками, Дёмка поклонился старику, чай, спина не отломится. Иван сын Иванов и впрямь стал древним дедом. Страшно сказать, но ему уже чуть ли не семь десятков годов! Сколько именно — наверное никто не знал. И ведь для своих лет атаман был ого-го! Вернее, был до недавних пор: черную смоль волос сменила почти полная седина, но Ивашка нёс спину прямо, был кругл, но умеренно, даже морщины устилали его лицо скромно. Но вот, как из Москвы вернулся, всё ж таки времечко его настигло. Начал худеть не по-здорову, ликом чернеть, нос его каким-то крюком изгибаться принялся. И норов — и без того знаменитый норов атамана — еще больше преисполнился желчью и злобой. Даже посох себе Ивашка завел, и, кажется, не для пособления в ходьбе, а для того, чтобы на нерадивых людишек гнев свой испускать.

А всё ж Демид любил и уважал атамана Пасти Драконовой. Тот вовсе не был похож на Сашка Дурнова, но что-то их роднило меж собой. Или так Следу просто казалось.

Совет, как и допрежь, проводили по осени. И, как было заведено с первоначалу — на том самом безымянном островке. Дёмка помнил тот первый совет, где отец раскрыл глаза темноводцам на козни Бахая. Где, собственно, и родилась Русь Черная. С тех пор на островке выросла большая юрта. Не из кожи и войлока, а из дерева, коры и глины. Во внутреннем круге легко могли разместиться человек 30, а вдоль стенок, у малых костерков — и вся сотня.

Оказалось, низовые приехали позже всех. Даже из далекого Албазина ватажка пришла, и даурская «орда» своих прислала. Вернее, теперь две «орды». Как Тугудай помер, так его небольшое ханство возглавил ближник Номхан. Тот самый Номхан, что помогал сыну Черной реки уводить даурских рабов у хорчинов, что был земляком Муртыги. Однако, старший сын Тугудая Кундулар воспротивился этому решению, и заявил, что править должен он. Небольшая часть степных дауров его поддержала. До крови дело не дошло — остальная часть Руси Черной грозилась покарать любого зачинщика войны — и людишки Кундулара откочевали восточнее, ближе к лесным взгорьям. Так и стало в Темноводье две даурские орды. Кундулару на совете заявили: ежели ты князь, то подготовь и выставь полную драгунскую сотню. И, хотя, людей у тугудаева сына было маловато, тот поднатужился и справился. Так что ныне И Номхан, и Кундулар — полноправные члены совета.

В юрте они сидели нарочито в стороне друг от друга. Но и не напротив — дабы не «любоваться» друг на друга. Прочие советники тоже уже сидели у центрального очага. Демид нашел место, хлопнул рядом ладошкой брату — места хватало, но с каждым годом становилось всё теснее.

— Большак, ну, зачинай ужо! — разлился над кругом звонкий голос Дуланчонка. — Все в сборе, неча зари ждать!

Демид охнул и поспешно встал. До сих пор нет-нет да и забывался.

Это ведь он Большак.

Глава 7

Большак. Уже примерно два года. А всё равно не выходит так себя называть. Особливо, дома при матери. Княгиня о том ведает. Но молчит. И когда они вместе, то про дела Большаковские речей никогда не ведут.

А всё Ивашка. Тугудай ведь умирал медленно. Долгую жизнь прожил даурский «хан». Был и простым батаром у князя Толги, был управителем-бошко в империи Цин, вел целую полутысячу соплеменников против лоча… а после поверил сыну Черной реки и привёл обратно на Амур свой народ. Не без умысла; увёл людей из-под власти родовых князей. Но вернул им родину. На Амуре подчинил своей воле немало родов, вознамерился стать самовластным ханом всех амурских дауров… Но снова урезонил его сын Черной реки — и в итоге стал Тугудай вторым Большаком Руси Черной.

Больше пяти лет верховодил «хан», прогнал московское войско, укрепил рубежи, утвердил дружбу с Чосоном и с монгольской Юанью. Только нельзя жить вечно. Пришел и его срок. Тугудай долго болел, хотя, власть упорно не выпускал из рук своих. И уже тогда поплыли по стране пересуды тревожные — что же будет дальше? Главный город Руси Черной — Темноводный, но из него никто ни разу Большаком не был. Кундулар ездил по даурским родам и кричал, что «продолжит дело отца». А как Тугудай преставился, то и его преемник Номхан начал требовать себе пост Большака. Темноводный вспыхнул! Атаман городка — Федька Стригун — начал поднимать бузу и призывать всех православных идти за ним. Увидев такое, два даура в ответ даже сплотились на какое-то время.

Номхан показал, что многому научился у Тугудая; и на цинской службе, и будучи ближником Большака. Он изловил немало воровских старателей, и те указали, что были с Федькой повязаны. Тот и злато скупал, и помогал им изыскивать «сухие» пути к золотоносным ручьям в верховьях Зеи и Селемджи. Федька же начал брать в оборот таёжных орочонов, чтобы те его старателей тайными тропами водили.

Свара начиналась знатная. Ивашка тогда сам приехал в Болончан и, не желая лишний раз попадаться на глаза Княгине, через брата высвистал Дёмку, да засел с ним в корчме у пристани.

«Дурные дела назревают, Ляксаныч, — взялся он сходу за вожжи. — Беда придет — по всей Черной речке кровушкой умоемся. Никакие царёвы воеводы нам столько разору не принесут, как мы сами».

След сразу поверил. Да, ему и самому нестроение не нравилось. Федьку и его преступные хитрости вот проворонили. А вскрылось всё не к месту…

«Ох, Дёмка, не туда зришь, — покачал головой Иван сын Иванов. — Не в злате ворованном дело, и не просто в грызне меж властолюбцами. Федька да пестуны Тугудаевы заради власти тщатся пойти самым кровавым путем. Они вот-вот народы стравят: русских против нехристей. А это всё! Ты пойми, молодой: нелюбовь к чужим завсегда сидит в каждом. Иное времечко она в глуби сокрыта, а вдругорядь — выплескивает наружу. И текут кровавыя реки».

Дюже состарившийся Ивашка мрачно смотрел в пивную кружку, из которой даже глотка не сделал.

«Что же делать, Иван Иваныч?».

«Вот за тем, я до тебя и приехамши. Ты должен стать Большаком».

Демид не заорал «Чаво⁈», не расплескал пиво. Задавая вопрос, он вдруг сам всё понял. И драконовский атаман только подтвердил его страхи.

«Не буду» — отодвинул он от себя свою кружку, будто, в той плескалось зелье, делающее простых охотников Большаками. Не его это путь. Даже Муртыги поболее тянется к верховодству. А он — нет.

«Будешь, — Ивашка тоже не стал заламывать руки и крикливо возмущаться. — Окромя тебя некому. Ныне любой из больших людей будет лить воду на ту или иную мельницу. Даже братишка твой, Маркелка. А ты… Ты глянь на себя: и азият, и русский. И крещен, и требы духам тихонько кладешь. Ты — смешение кровей, ты — сама Русь Черная…».

«Мало что ль таких у нас?» — мрачно возразил След, уже понимая, куда поведет мысль атаман.

«А еще ты — сын Дурнова. Того, кто вылез из Черной реки — жалкий, мокрый, неумеха и нескладеха. Вылез в самую кровавую свару казаков с местными — и исхитрился как-то эти земли замирить».

Да… Таких мало.

Не оставил тогда ему выбора Ивашка. Пришлось кивнуть обреченно. Из-за отца. Ради отца.

В общем-то, Демиду и делать особо ничего не пришлось. Всё сварганил Ивашка. Носился по Амуру, как угорелый, говорил, склонял, подкупал — и третьим Большаком стал Демид Ляксаныч.

Сын сына Черной реки.

Федьку Стригуна с подельниками одними из первых отправили на Курульские острова — бить морских выдр, морских коров и торить морскую дорогу на полуночь. Номхан поражение принял спокойно, Кундулар было заартачился, указывая, что власть должна по крови передаваться. Но его свои же князья даурские спросили: по какой именно крови Большаковская шапка Тугудаю досталось? Да и как тот «ханом» стал?

Кровавые реки не полились. Но жизнь у Следа закончилась.

Вместо жизни началась служба.

Первым делом Демид собрал надзорную ватагу и возродил объезды городков и острогов. Тугудай это дело не очень любил. Он, если лично и выбирался, то лишь до Северного, реже — до Темноводного. На запад «хан» ходил только военным походом, а в Болончане с Пастью Дракона вовсе не бывал. Восток остался предоставленным себе, правда, в этих землях имелись свои мудрые управители — Ивашка, Княгиня, Индига, Сорокин (покуда последний не преставился). И они неплохо справлялись сами.

Но Демиду это не нравилось. Коли люди привыкнут бороться со своими тяготами сами, то после и жить захотят сами по себе. Как раз большаковские объезды и сшивают всё Темноводье в единую силу. Дощаник с надзорной ватагой, что иголка. Мечется из стороны в сторону, стягивая полотно. Стежок туда, стежок сюда.

Ватага Большака невелика. Он не может довлеть силой. Так что власть его должны принимать — и тогда всё ладится. Но уже если принимают плохо, то и от поездок толку мало. Как в Албазине, к примеру, где разброд становится великий, где албазинцы не то, что не могут дать укорот бродягам-старателям, но и сами ведут себя почти также.

Другая трудность — внешние сношения. Покуда Большак носится туда-сюда, с юга могут прибыть посланники от чосонского царя Сукчона, а то и с самых югов — от никанцев (но эти были совсем редкостью). Все-таки, когда власть сидит крепко на одном месте — это полезно.

Покуда Демид не ведал, как решить этот вопрос. Вероятно, потребен был человек ватажный, коий не будет грести на дощанике, а разместится где-то в Пасти Дракона и будет держать ответ за всех послов. Хотя, не все они приходили с моря…

— Ну, давай ужо! — выкрикнул новый темноводский атаман Фаддей Бурнос, посмеиваясь и пихая локтем соседей. — Инда ждешь, когда костры потухнут?

Фаддей был давним врагом прежнего атамана Стригуна, так что перемены во власти ему на пользу пошли. И с Демидом у него дела, в общем-то, ладились. Но не мог тот без издевки с новым Большаком разговаривать.

Что поделать, не больно весОм ныне был Большак. Слишком привыкли с ним вести дела по-свойски, по-простецки.

— Можно и давать, — мрачнея ликом, ответил След и начал.

Держать речь перед народом ему всегда было тяжко. И врут те, кто бают, что человек привыкает ко всему, а нога под сапог подстроится. Два года все смотрят ему в рот, все чего-то ждут — повелений или слов помощи — а ему допрежь всё это в тягость. С первоначалу Большак перед советом подводит строку под годом ушедшим. Так уж повелось — всегда осенью. Отчего-то русские новолетие отмечают не весною, а в сентябре. На Руси Черной стали делать так же.

Демид рассказал обо всём. О новых поселенцах, что приходят и с юга, и с запада; о том, где выдались неурожаи, где прошли поветрия; о ходе ярмарки, о законном бое пушнины и мытье золота. Поведал о последних посольствах — Чосонском и Юаньском; показал чертежи новоткрытых Курульских островов с описаниями промысловых зверей и рыб. Острова явно выстраивались в цепь — морская дорога (как и предсказывал сын Черной Реки) к новым неизведанным еще землям.

Далее уже шёл разговор по делу. Демид подводил итоги своих разъездов и перед всеми говорил о том, где хорошо, а где плохо идёт воинское, лекарское или школьное дело. Школы — это новый Большак уже сам объявил общим делом. Истребовал, чтобы своя школа стояла в каждом остроге и городке, за открытие новых школ даже выдавал вспомоществование из общей казны. В его надзорной ватаге даже теперь есть особый человек для заботы о школах — молодой, но дюже ученый священник Павсекакий (тоже из раскольников, бежавший из России). Он был единственным ватажником Большака, который не сидел за веслом. И даже не из почтения к сану. Просто больно уж дохлым был чернец Павсекакий; вся сила в ум ушла.

В этом году боле других за недочеты досталось Северному. Не только острогу, где атаманил Якунька Дуланчонок, но и северным даурам с орочонами, за которых Якунька ответ держал. Совет постановил все недочеты выправить. Коли Молодший и дале будет наказами пренебрегать, то его атаманского звания лишат, а Северный будет нового старшого искать. Более того, ежели поправа не наступит, то совет мог и сам назначить атамана-князя сверху. Такую меру удумали уже давно — но ни разу еще такого не делали. Чтобы поставить над острогом или племенем чужака…

«А может, и надо» — задумывался порой Демид. Но понимал, что мысли всегда хороши… покуда в плоть не облекаются.

— Фаддей, Номхан! Подготовили ли вы свои отряды на Таваньку? До холодов они должны уже выступить.

Номхан лишь молча кивнул, а Фаддей сразу принялся торговаться, поскольку явно не хотел отпускать людей. Таванский острог — это был главный (и единственный) замОк на новых южных рубежах Руси Черной. Вообще, в боях темноводцы дошли до Муданьцзяни, но на переговорах согласились провести границу севернее — по речке Таванхэ (которую прозвали попросту — Таванька), что впадает в Сунгари слева. Собственно, ее русло и стало границей к западу: Таванька течет по Малому Хингану, где-то в ее недрах исток теряется… там же теряется и граница между империей Цин и Русью Черной. Восточнее разграничение провели еще хуже — по хребтам гор Ваньданшань. И так, до самой Уссури, причем, оба ее берега считаются чернорусскими. Но вот до каких пределов…

В общем, землицу примучили, но толком даже не оберегали. Единственный острог поставили в устье Таваньки. Там поселилась небольшая ватага отчаянных парней из гиляков, воцзи, русских, которые пытались осесть на этой богатой, но тревожной земле. И, чтобы их поддержать, Темноводье каждые полгода отсылало туда боевую молодежь — сотни три или около того. Не драгунов! Шесть сотен конных стрелков — это было ядро чернорусского воинства, и его берегли. А молодёжь, под присмотром опытных сотников и пятидесятников, несла дозор, берегла рубежи, училась воинской науке. Их содержала казна, они даже небольшую плату за службу получали. Отслужив полгода, некоторые бойцы даже просились на новый срок — таких присматривали и потом верстали на постоянную ратную службу.

Конечно, острог в четыре-пять сотен воинов, коли случится напасть, не сможет остановить полчища маньчжуров. В лучшем случае: продержатся в остроге неделю-другую (все-таки Таванька — первая каменно-кирпичная крепость). Но острог потребен для ясного обозначения — это чернорусская земля.

Жаль, что из-за порубежной тревожности, селиться тут никто не хочет.

…Затянулся совет в этом году. Мужички уже взопрели, уже тянутся разбрестись по своим бивакам на островке, чтобы сбитня свежего хлебнуть или еще чего, в речной воде для охлаждения спрятанного. Но Большак всех расстраивает. После всего уже сказанного и оговоренного снова поднял руку и молчаливо ждет тишины и внимания.

— Ой, ну, какого тебе еще! — фыркнул толстыми губами Дуланчонок, явно подражая Фаддею.

— Последний разговор, — негромко, но упёрто сказал Демид.

Дождался, покуда все снова усядутся и продолжил.

— Золото. Воровские старатели уже на шею нам сели. Надо что-то с этим делать.

— А мы делаем! — взвился Якунька. — Ты ить и сам видал, яко мы ловко воров имаем!

Сзади энергично заболтал головой Перепёла — ему сильно хотелось, чтоб все узнали, как он цельный гурт разбойный приволок в острог.

— Согласен! — не стал спорить Демид. — После разгона тайной кодлы Стригуна на Зее стало полегче. Но на западе беда совсем. На Желте-реке воры уже, считай, хозяева.

— Так то за Амуром! — выкрикнул кто-то. — Рази то не земли богдыхановы?

— Земли богдыхановы, а беды наши, — оборвал выкрик Большак. — Всё ворье в Албазин лезет, людишек растляет! Да и не одна Желтуга. На Невере тож ворья полно, и на Олдое. А то уж наш берег. Надо разобраться! Пресечь беспутных! Ладно бы они нас просто обкрадывали, но они порядок жизни рушат!

Кто-то покивал, кто-то покачал головами совсем иначе. Мысли последних вырвались из уст Номхана:

— Ты идешь противу людей, Большак, думая, что идешь против зла, — задумчиво произнес старый друг Дурнова. — А зло не в людях. Оно в том золоте, что в земле сокрыто. Людишек не станет, а зло останется. И всё одно — придут новые. Рабы золота.

— Ты ведаешь, како золото из земли вынуть? — хмуро спросил След. — Вот и я не ведаю. А с бедой что-то делать надо. А то Верха наши — будто, земля проклятая. Я решил! Собираем крепкий отряд и пройдёмся по Желте и прочим промысловым речкам, приводя всех к порядку. Темноводный и твоих людей, Номхан, ныне не трогаем, а из прочих мест ждем людей охочих. Понимаю, что не всем за радость в зиму на дальний край волочиться — так что отъятым воровским златом поделюсь. Но в меру!

Почти тут же в поход заявился Устин Перепёла «со своей дружиной». Дружины той, конечно, кот наплакал, но уже что-то. И поныне лёгкий на ногу Индига улыбнулся и пообещал собрать молодых. Злой Дед Ивашка покряхтел-покряхтел недовольно:

— Ладнова! Подъеду к вам. С мореходцами. Еще с недельку пущай оне отдохнут — и прибудем.

Сам Демид планировал собрать с полсотни болончанских звероловов, коим еще рано было за зимней пушниной идти. В целом, выходил тот самый крепкий отрядец людей, опытных в лесу и на воде. Такому ни одна воровская ватажка не в силах противостоять.

…К Албазину подошли почти через месяц. Демид решил сначала зайти в острог, вызнать всё. Может быть, подмогу получить. Дауры и русские в остроге жили врозь, не особо дружно, но как-то уживались. Князь Есиней и пятидесятник Мартын умудрялись не драться из-за власти и казались надёжными людьми. Но золотая лихоманка пустила в тех краях глубокие корни. Сидели на торгу скупщики, жили там и те, кто подкармливал старателей. Болтали, что де потайные промысловики вообще спелись и собрались воедино.

В последнее верилось с трудом. Все-таки больно разноязыкий народ осел на золотых берегах. Больше всего, конечно, русских, но хватало там и богдойцев, и солонов с орочонами; дауры, никакнцы, чосонцы тоже попадались. Что их могло бы сплотить? При том, что каждый рад был у «товарища» его злато поять.

Но проверить стоило.

Одиннадцать дощаников (причем, пяток из них были из Пасти, а значит, высокобортные, ладно и крепко срубленные) неспешно подходили к мосткам Албазина, а из острога уже выехала кавалькада. Впереди, на серебристой кобыле дивной красоты, ехал сам Есиней. Он издали радостно махал руками. Приметив фигуры Демида и Ивашки с Индигой, которые начали руководить высадкой, рысью метнулся к ним.

— Здравствуй, Большак! — крикнул он издали; на лице князя смешались радость и удивление. — А как вы прознали-то?

Демид на пару вдохов замер.

— Про что познали? — спросил он, когда едва не светящаяся кобылица приблизилась.

— Ну, как же? — Есиней уже совсем изумился. — Про то, что к Албазину вражье войско идёт.

Год 1689. Злой Дед

Глава 8

Мальчишка неплохо держался. Даже жилка на лице не дёрнулась, хотя, ясно, что весть о новом враге застала его (да и всех застала!) врасплох. Ехали учинять правёж средь воров, ехали малой силой, а наткнулись… А на что наткнулись-то? Надо бы поспрашать. Только Дурнов сын умудрился его опередить и насел на Есинейку с расспросами.

— Да ну, может, и не войско… — удерживая узду нервной кобылицы дивной красоты, ответил даур. — Может, какая орда. Только сегодня до городка добрался орочон. Конный, из хонкоров. И рассказал, что по Шилкару идет огромная толпа. По его словам, тьма народу. Много мужчин, много оружия. Но коней нет. И олешков — тоже нет. Мартын про то уже скаску записал, мы с утра думали к вам струг отправить…

Есинейка задумчиво оглядел чалящиеся к берегу дощаники.

— А вы знали, выходит?

Дёмка-След метнул на Ивашку стремительный взгляд и покачал головой.

— Нет, князь. Ничего мы не знали.

По-даурски ответил, то ли от вежества, то ли, чтобы он не понял?

Да только он понял. Хотя, есть грех — инородской речью так толком и не овладел. Ни даурской, ни гиляцкой (хотя, на его кораблях ныне чуть ли не каждый третий гиляк), ни тем паче дюже чудной курульской. Вот таков он человек, Ивашка Иванов сын.

Ивашка. Драконовский атаман за полвека напрочь забыл, что это имя ему чужое. Токма на него и отзывался. А вот последние годы вдруг в мыслях своих принялся называть себя не иначе, как Артемием. Да еще и Василичем.

«Не иначе, как смертушка подбирается, — хмыкал он в седую бороду. — Ищет меня по имечку. Я и не прячусь. Самому, ведь, на том свете к родной семье прибиться охота».

Хотя, родовое имя Ивашка по-прежнему не произносил даже шепотом, даже в мыслях. Так оно надежнее. Да и Смерть-Старуха пущай потрудится, поищет…

— Иван Иваныч! Атаман!

Артемий-Ивашка внезапно понял, что его окликают. И не в первый раз. Ушел в думы свои — да забыл про всё вокруг.

Старость, мать её!

— Не ори, — огрызнулся Злой Дед. — Не глухой, чай!

— А точно? — не остался в долгу Дёмка. Ишь! Раньше такого за ним не водилось. Значит, не в покое мальчонка.

— Надо думать, что делать!

Атаман скривился от шума.

— Далече ли та орда? — поворотился он к Есинейке.

— Сказали, что ещё по Шилкару шла. Но таёжный человек тоже не один день до нас добирался. Так что за то время, могли и до Амура дойти. Может, уже до Урки дотопали!

— Всё одно неблизко, — улыбнулся Артемий-Ивашка. — Так что горячку пороть не след. Давайте-ка посидим, покумекаем.

По правде говоря, больно сесть Ивашке хотелось. Ноги крутило — жуть, хотя, и так, самую малость прошагал. Не слушаются ноги в его годы. Ноют, яко бабы. Ну, хоть в руках еще крепость какая-никакая сбереглась. Как же складно вышло, что уже дюжину лет его приписали к корабельной службе! Коли пожелаешь: хочь весь день не ходи.

— Послал ли ты, княже, конный дозор по берегу — примечать чужаков?

— Мартын послал, — коротко ответил Есинейка.

— Значит, делов у нас осталось всего два, — улыбнулся дырявым ртом Злой Дед. — Темноводье упредить, да к встрече гостей готовиться. Прикажи, Есиней, все запасы, всю скотину, всех людишек — в острог сводить. Хотя, можно баб да детишек в леса увесть — как вы, дауры в дальние года и делали.

Князёк промолчал. Молоденький тож. Он те кровавые времена ежели и помнит, то слабо. Коли его родню тогда Хабара не поубивал, то, может, и зла не держит.

«Эх, как же мы тут кроваво начинали… — Артемий-Ивашка сам изумлялся делам 40-летней давности. — Свезло нам, что удалось поворотить в иное русло».

— Иван Иваныч! — тоскливо подал вновь голос Дёмка Дурнов, возвертая атамана к делам суетным.

— Что тебе, «Иван Иваныч»⁈ — враз вызверился Злой Дед. — Второе дело указать? Так сам ужо додумайся — ты ж у нас Большак! Скаску Мартынки следует приказами дополнить и нынче же отослать. Чтоб, значит, исполчалась Русь Черная. Готовилась к худшему… Но, авось, попустит.

Он с прищуром оглядел Демида.

— Я вот подумал, что надобно тебе самому ехать, паря. Ты у нас всему голова — тебе лучше и вставать во главе всей силы ратной. Плохо в такой час тревожный землю обезглавливать.

Но тот, будто, воды полон рот набрал. Молчит, весь набычился. Сразу понятно — его отъезд даже не обсуждается.

— Ну, понятно… Тогда садись, Дёмка, и прописывай все указы. Как к встрече готовиться, где силы сбирать, кому воеводить. Последнее — особо важно. Многоголовье, оно хуже безголовья. А мы с князюшкой пойдем острог к обороне готовить.

Есиней с Дёмкой тревожно переглянулись. Мальчишки совсем. Сыну Дурновскому сколько? 35? Или еще меньше? Даурский князёк хорошо если годов на пять-шесть старше. Ничего они не знают… Нет, оба помнили войну с войском из-за гор. Но они помнили славную победу Большака Тугудая. Помнили, как бежали остатки царского войска. И верили, что всё! Закончилась свара с нелюбимой матерью-Россией. Мол, там всё поняли и отстали…

«Эти мальчишки ничего не ведают о Московском царстве, — нахмурился бывший боярин Артемий Васильевич Измайлов. — Не ведают, как властно она берет. И никогда не отпускает то, что уже взяла».

Они все просто жили. А Ивашка Иванов сын ждал. Хучь, и увлёк его Дурной думами о море-окияне, но он не забывал кажен день коситься на север и закат. Ждал.

«Дождался, старый хрыч».

Дотемна сделали немногое. Вестники обошли весь посад и велели быть наготове. Дауры и впрямь собрались уводить семьи в тайгу. Казаки Мартына-пятидесятника сошли к пристани, торговые амбары повскрывали без хозяйского спросу. Ежели видели хлеб и иную снедь — свозили на острог, составляя отписку. Глухой ночью Демид всех поднял на совет, ибо к стенам пришел первый вестник с запада.

Сообщил тот немного.

— Дозор до Урки доскакал — никаких чужаков не видать, — слегка смущенно рассказывал молодой казак под пристальным взглядом полутора дюжин глаз (притащились все, хучь кем-то командующими, даже Перепёла, паскуда безродная). — Но людей по реке видали — все бегут от Шилкара и бают, что тама чужих людей несметно.

Злой Дед, как узнал, что токма ради этой вести его и подняли средь ночи, снова вызверился и наорал на всех. Даже на казачка молоденького с раскосыми даурскими глазёнками — тот совсем сомлел. Демид, видать, чтобы не зря, значит, собирались, сразу учинил распрос о силах в остроге, стал держать совет о том, кто, как и где должон будет оборону держать на случай «ежели чего».

Они с Дёмкой привели на стругах почти три сотни воев. У Мартынки с Есинейкой ималось мало до полтораста людишек, снаряженных к бою. Даже пищалей с три десятка было. Окромя того, то ли сто, то ли двести мужичков из местных, кто драки не боится. На круг-то неплохо выходило: пять или даже шесть сотен. Крепко можно Албазин держать, ежели у ворога пушек в изобилии не окажется.

'Плохо то, что настоящих боевых отрядов у нас почитай и нету, — качал головой старик. — Всё больше охочие людишки, никакой у них слаженности, никакой готовности к приказу. Самыми опытными тут выходят казаки Мартынки да инородцы Индиги. Воины этого дючера уже немало битв прошли. Но у них ни оружия путнего, ни доспехов нет. Им бы в чащобе воевать, а не на стене…

Спорили добрый час. Потом Демид разогнал всех досыпать.

Ночью к атаману явился чёрт. Маленький, волосатый, с круглым пузиком и на тоненьких ножках.

— Чо лежишь, хмырь старый?

— Изыди, нечистый… — устало бросил Артемий.

— Не тебе меня прогонять, старик, — чёрт вольготно развалился на краю лавки. — Нечем тебе меня гнать… Грешник.

Тут чёрт прав был, конечно. Святое небесное воинство помогать ему не придёт.

— Ну, так чего лежишь-то? — не унималась нечисть, болтая гаденькой ножкой. — Пень! Гнилой пень! Гнилопень!

Чёрт визгливо рассмеялся, попутно всё норовя стянуть с атамана одеяло. И делал это так по-содомски паскудно, что Артемий начал яростно лягаться. Но в чёрта всё никак не мог попасть.

— Пень! — не унимался бесёнок. — Уже весь гнилой, а врос своими корнями! Инда тщишься удержаться? Дурак! Паук мохнатый… Точно! — черт обрадовался новой придумке и затараторил. — Пень-Паук! Пень-Паук! Пень- Паук… замотал тут всё своей паутиной… Укрыться хочешь? От самого Владыки Лжи⁈

— Нешто самому Лукавому до меня дело есть? — Артемий отвечал с ленцой, но на сердце захолодело от страха.

— Скромняга, — чёрт улыбнулся, пасть его вдруг оказалась огроменной. — Ты, Артюшка Измайлов, в нашем списке на высооооком месте вписан! Заждались мы. Думаешь, не приберём душонку твою траченную? Приберём! И пенёк с корнем вырвем, и паутину разметаем. Вхлам! И уж я тогда тебя…

Низкий лучик солнца впился пиявкой в глаз атамана, и Ивашка пробудился. На краю лавки в ногах валялся здоровущий дурновский котяра. Прижал жопой край одеяла, яростно шипел на каждый пинок атамановой ноги, даже лапой бил в ответ, но не уходил.

Сон дурной.

«Или вещий?»

За ночь Артемий-Ивашка совершенно не выспался, всё тело болело — ни сил, ни желания вставать.

«Вот и не буду» — решил Злой Дед, повелел принести ему хлеба со сбитнем прямо в светёлку и так и не вылез наружу до самого вечера.

Дни потянулись тоскливые и однообразные. Да ещё и дожди зарядили: видать, последние в уходящую осень. Ледяные, промозглые. Хучь, вообще не вылазь из своей «берлоги».

Однако ж, пришлось. На шестой день чужаки таки появились.

Острог Албазинский стоит на ровном, открытом месте. Видно далече. Вот и конных на башне заприметили сильно загодя. Дозорные тут же принялись поднимать местное воеводство. Вытащили и Ивашку Иванова сына. С хрустом в коленях поднялся он на стену, а ему уже тычут в закатную сторону.

Мутный глаз стал у драконовского воеводы, но вдаль ещё смотрел сносно. На море то было удобно, вот и ныне сгодилось. Вдали, недалече от леса, переминалось с дюжину всадников.

— Ну, вот, а говорили, что конных у них нема…

Кто это были такие, какого племени — вовсе не понять. И не только ему, старику полуслепому. Но времечко шло, а к тем конным из-за края земного выходила всё новая подмога. Верховых более не было — всё пешцы. Зато крепкие, ладные. И главное — много их. Десятки, сотни, сотни!

Москва пришла.

Дёмка Дурнов стоял рядом мрачный, как зимняя полуночь. Он не боялся, но по всему было видать, что парень больше готов не вытаскивать себя (и всех опричь) из кучи конского навоза, а идти на врага и погибать аки мученик. Нет, не подходил Демид Ляксаныч на место Большака. Хороший он парень, славный. На отца своего мало похож, а тот тоже не подарок был. Но что-то в Дурнове ималось… Непостижимое. Что помогало ему искать пути нехоженные.

«Правда, всё одно — сгинул…».

Жидковат Демид. Нет, худое слово. Он крепкий, он не отступит. И он чтит наследие отца, трудится кажен день. Но не по его плечам власть. Ни речь сказать, ни человека нужного приманить, ни схитрить ради общего дела.

«О! Вот этим Дёмка в отца!.. А ныне. Ныне, кажись, хитрить боле всего надобно».

Весь западный край заполняло московское войско — Ивашка уже не сомневался. Вон и прапоры стало видно. Большой явно полковой — широкий, с косым углом. Но имелись и поменьше. Ещё и вдали что-то мелькало.

— Демид Ляксаныч, твои очи годы не истаскали еще. Глянь-ко, что у них на прапоре такое полощется?

— Да я и сам не пойму, Иван Иваныч. Навроде человек, а навроде и конь. Или… Будто, человека с конем слепили!

— Дивно, однако, — хихикнул старый атаман, чтобы насмешкой подбодрить прочее сникшее воеводство.

Чужаки (то бишь, московиты) не спешили. Людишки ихнего войска подходили долго, неспешно. Покуда задние тащились, передовые уже начинали обустраивать лагерь — где-то в версте от Албазина. Мимо не пройдут… До самой темноты все, кто торчал на острожной стене, старательно считали врага. Вышло у всех врозь: кто и тыщу не наскрёб, а кто все полторы.

— Но там явно не все воины, — утешал своих князь Исиней. — Я и баб, кажись, видел.

— «Кажись»! — ядовито поддел его Злой Дед. — Большак, командуй-ка нам спать иттить. Задом чую, опосля уже может и не доведется…

— Типун тебе на язык, старый! — мрачно рыкнул рослый пятидесятник Мартын. На звание атамана с далеких краёв, до которых тыщи верст, ему было плевать.

Но спать пошли все.

А утром соседи незваные разбудили острог с ранья. Шум, грохот, посвисты, какие-то многоглотные выкрики… Уж на что ногам неможилось, а Артемий-Ивашка наскоро обул сапоги и заспешил на стену, придерживая поясницу и сквозь зубы костеря и чёрта, и бога.

Хвала обоим, приступа не было. Московиты сидели в своем переполненном лагере, громыхали в барабаны… в бубны, наверное. И орали! А потом, наскоро возведенная засека раздвинулась — и все албазинские защитники узрели диво дивное! Прямо из лагеря началось яркое шествие, ровно, крестный ход, каковые Злой Дед по московской юности помнил.

Впереди всех шёл на редкость разряженный мужик с ещё более изукрашенной палкой. Виду он был столь дивного, что драконовский атаман даже усомнился: а точно ли это московиты? Следом вели шесть коней в попонах ярких и разноцветных. Лошадки те (явно у орочонов или бурят умыкнутые) были и при седлах, и пистолях в чехлах; упряжь вся серебром украшена. Затем какие-то мальчишки, а вот после уже цельный отряд воинов. Восемь шеренг, идут ряд в ряд. У половины — пики вострые, подлиннее местных пальм, у другой половины — пищали кремнёвые. И идут все так ладно, так стройно! И смотрятся гордо, даже вновь набухающий дождик их никак не смущает.

Ох, непривычно выглядели те воины. И кафтаны не стрелецкие, и прибор воинский непривычен. Хотя, и наёмниками немецкими Ивашка их не назвал бы. Лица бородатые, да и вообще.

«Видно, сильно изменилась воинская наука на Москве» — с нехорошим предчувствием вздохнул атаман.

За отрядом шли ещё какие-то люди, судя по одёже — явно в званиях. У некоторых — странные бердыши, каковых Артемий-Ивашка и не видал ни разу. Опосля тянулись шесть барабанщиков, а за ними вдвое больше людишек с сиповками — вот последние и пищали на тех сиповках премерзостно. И барабаны грохотали. И воины что-то слитно выкрикивали.

На стене все от шествия глаз оторвать не могли.

Дивное шествие замерло где-то в двух сотнях шагов от ворот острога — на самой широкой улочке посада. Встали прямо в грязи, которую старательно напитывали многодневные дожди.

— Похоже, говорить хотят, — повернулся к остальным Исиней.

— Ну, значит, поговорим, — Дёмка Дурнов повёл покатыми плечами и повернулся уже кликать своих людей.

— Нет!

Артемий-Ивашка выкрикнул почти нечаянно. С самого утра ему было как-то тошно. И на воинство это петушиное тоже тошно смотреть. Дурацкий чёрт из сна ещё вспомнился с его угрозами прибрать старого атамана.

«Гнилопень! Врос своими корнями! Инда тщишься удержаться? Укрыться хочешь?» — так и звенело в его голове.

«Ох, приберут» — с нехорошим предчувствием смотрел на странных московитов Злой Дед.

А потом вдруг вспомнились угрозы чёрта: пень вырвем, паутину твою разметаем! Что⁈ Всю ту паутину, что он тут годами плёл — разметают⁈

— Нет!

Ивашка не сразу понял, что крикнул вслух. Посмотрел на решившего помирать Дёмку и понял, что крикнул-то зело удачно.

«Нет! Пусть уж меня забирают. А паутину рушить я не дам!».

— Негоже тебе, Дёмушка, по первой туда иттить. Ты у нас Большак — первый человек на Руси Черной. Сопля у них для такого посланника больно жидка. Я пойду. Всё прознаю — и тебе доложусь.

…Ноги скользили по жирной грязи и достойно выглядеть никак не получалось. Токма меха выручали. Но и те стремительно намокали и теряли вид. Узрев посольство, от «петушинного войска» отделился их старший.

«Немец» — сразу опознал Артемий-Ивашка.

Платье немецкое, ноги и лицо голое — чистый немец. И старый! Не моложе самого Ивашки.

— Поздорову, пресветлый боярин! — с лютым иноземным выговором начал тот речь. — Моё имя — Патрик Гордон. Я есть полный генерал и командующий Бутырского выборного регимента, коий ты можешь видеть… Лучший полк царя Феодора. Мы доставили в ваши земли вашего правителя, и я имею полномочия передать вам его повеление: придите и поклонитесь Севатократору!

— Кому⁈

Глава 9

— Кому⁈ — выпучил глаза Дёмка.

— От и я его то же спросил, — хмыкнул Злой Дед, оглядывая удивившееся воеводство. — Вы-то все тут в дремучести выросли, а я повидал…

Артемий-Ивашка захлопнул неосторожную пасть.

— Тако… Нет и не было на Руси никаких севастократоров. Эт чтой-то… византийское. Ну, и Патрикей этот мне пояснил, что на Москве ныне все живут по особому Уставу. Уставу о служебном старшинстве. И тот севастократор — есть второй чин в том уставе. Многажды выше любых воевод и даже думных чинов…

Нда… Это сейчас Ивашка всё так буднично пересказывал. А там, в албазинской грязи, стоя перед врагами, он даже позабыл вовсе, ради чего перед немецким енералом встал. Старый атаман прямо накинулся на того с расспросами, вызнавая новую жизнь в Русском царстве.

А жизнь та круто сменилась! Местничество! Местничество попало под полный запрет! Теперича не родовитость и не предки решали за место твое. А вот тот самый Устав. Хочешь почета и уважения — служи. И служи хорошо. Этот Патрик Гордон — тому большой пример. Совершенный иноземец из аглицких земель, а по чину он повыше многих родовитых бояр!

Изменилась Русь-матушка…

— Вот. И царь Фёдор тово севастократора отправил на Русь Черную. Дабы от царского имени правити. И сопроводил его сюда цельный выборный московский полк. Бутырский, — досказал атаман то, что проведал от Патрика Гордона.

Брови слушающих вздевались всё выше.

— Вот так просто взял и сопроводил? — высказал общее недоумение Большак. — Ровно и не было всего меж нами? Ты что… просто взял и съел это, Иван Иваныч?

Ажно шерсть на загривке взросла! Редко, Дёмка из себя выходил, даже представить страшно, яко сейчас в груди его клокочет.

— Не съел. Инда был тот енерал Патрикей послом, то я ему со всем вежеством всё и объяснил.

Ну, как с вежеством… Когда немец всё ему разъяснил и добавил, что ждёт черноруссов у шатра севастократора, дабы принести тому клятвы служебные — тут драконовский атаман рассмеялся прямо в глаза немецкие:

«Клятвы? Вельможный енерал, а не слыхал ли ты, что мы с предыдущим воинством содеяли, кое пришло с нас клятвы стребовать?».

К чести немца, тот и бровью не повел.

«Повеление цесаря Российского Феодора таково: он готов забыть прошлое недоразумение в милости своей, — и пока Ивашка только рот раззявил для возмущения, быстро добавил. — Также и войско ныне к вам пришло совсем иное. Это Бутырский полк — один из лучших в Москве… И не только».

— Да и войско ныне с тем севастократором совсем иное пришло. Это не казачки и не стрельцы. То, браты, полк иноземного строя. С опытом и выучкой, какой тут не знают. С оружием, лучше которого нету. Полк тот много битв прошел с басурманами…

— Ты на чью мельницу воду льешь, Дед? — влез в разговор Индига. — Иль уже купил тебя с потрохами этот… кратор?

— А ты бы пасть свою заткнул, нехристь, когда ничего путного на языке не имается! — рявкнул Ивашка, привыкший к постоянным перепалкам с хозяином Низа. — Хочешь, чтобы тобой похвалялись — так иди к бабе своей! Ворога знать надо. Всю его силу. Вот о ей я и реку.

Индига только что-то хрюкнул в кулак (точно выругался!), а Артемий-Ивашка продолжил спокойнее:

— Не совладают они с нами. То есть, здесь, в Албазине, может и победят… Но на всю Русь Черную у них кишка тонка. Но сила серьёзная. И, коли делать их ворогами, то по зело веской причине.

— Понял тебя, Иван Иванович, — скупо кивнул Дурнов сын. Он и впрямь понял. — А чем же встреча ваша завершилась?

— Вроде, этот Патрикей не дурак, — протянул старый атаман. — Хоть, и енерал… Я ему прямо сказал: ни о каких клятвах и речи иттить не может. Кровь была меж нами. И не мы её первыми пустили. Но, коли уж пришли — то давайте говорить. Взял я смелость на себя, Демид Ляксаныч и признался, что здесь, в Албазине, Большак сидит. А значит, ему с самим севастократором речи и вести.

— Что тот немец ответил?

— Рёк, что рад пониманию. Всё доложит своему повелителю и до темноты пришлет к стенам вестового с ответом, — Ивашка наклонился к собеседникам. — Я мыслю: как оно не повертается, нам всё к выгоде. Чем дольше всё затянется — тем вернее сюда силы чернорусские подойдут. Значит, и разговор мы иначе вести сможем. Такие переговоры, они ведь завсегда не про правду и кривду, а про то, что сильный имает всё.

Молчит воеводство. Оно и понятно: спорить не о чем, а кивать согласно не особо приятно.

…Вестовой подошел в сумерках и сказал, что наутро севастократор поставит шатер меж острогом и лагерем, куда и ждёт для разговора Большака с его советчиками.

К шатру пошли Демид и Ивашка. Индигу и тутошних предводителей не пустили.

«Мало ли как дело повернется, — хмуро разъяснил драконовский атаман. — Надобно, чтобы тут было кому оборону держать».

Зато взамен пришлось для весу пополнить ватагу посольскую паскудиной Перепёлой да хитрецом Алхуном, который из Большаковских людишек. Ну, и стражу отобрали: самых рослых казаков с саблями вострыми да куяками ладными. Пищали в путь не брали: всё одно в случае свары ими не отбиться, а на стенах Албазина кажен ствол пользу принесет.

Шатёр переговорный был огромен. И не поленились же через горы тащить таку тяжесть! Густо-синее полотно, расшитое золотыми орлами, бахрома да кисти. У входа, кстати, стояли не солдаты Бутырского полка, а какие-то другие: в тёмно-синих кафтанах, странных шапках и с бритыми щеками. Послов на входе встретил какой-то низенький пузатый вельможа с жидкой бородой до пупа и властно повелел:

— Слуг снаружи оставьте, а людишки посольские пусть внутрь проходят. Пистоли и сабли оставьте здесь.

Молодые переглянулись в тревоге, но Ивашка только плечами пожал и отстегнул перевязь. Здесь клинки решить дело не помогут. Токма языки.

Четверо посланников отодвинули полог и шагнули с ясного света в полумрак шатра. Толстые стенки его свет пропускали едва-едва, так что глаза пообвыклись не сразу, а густой сочный голос уже приказал:

— Кланяйтесь дворовому воеводе, славнейшему севастократору! Воле Государевой и суровой силе Его!

Снял колпак Ивашка и с понимаем поясно поклонился смутным силуэтам впереди. Остальные повторили жест: неспешно, с достоинством. А когда разогнулись и увидали всё пообвыкшимися глазами, то аж рты пооткрывали: напротив них, на высоком троне в роскошных одеяниях с золотым шитьем, в тяжелой боярской шапке сидел долговязый мальчишка!

Нет, это не стариковское приниженье! Явно высокий, и жиденькие нестройные усишки пробиваются над губой — но они только что кланялись какому-то безбородому юнцу! Которого басистый боярин объявил севастократором.

— Это кто вообще такой? — за всех выговорился Демид Дурнов.

— Никшни! Перед тобой брат Государя Федора! Особа царской крови! Пётр Алексеевич Романов!!!

Романов…

Ивашка деревянно поворотил голову к своим. Дёмка чуть изумленно приподнял бровь. Дурак-Перепёла, выросший на Амуре, вообще не дрогнул. Про гиляка Алхуна и говорить нечего.

А вот он — Артемий Васильевич Измайлов, полвека скрывающийся под личиной Ивашки — дрогнул. Тело задубело, ноги же, напротив, дрогнули. Невольно восхотелось на коленки бухнуться и ползти к стопам Романова.

Царская кровь.

Всё-таки Ивашка сдержался. Остался стоять на ногах. Но отвесил царёву брату уже полновесный земной поклон. Черноруссы неуверенно повторили за ним.

«Вона чо на Москве удумали, — свербел в его голове скрипучий, почти задушенный голосок. — Вона как они нас примучить измыслили….»

Но голосок был зело слаб. Еле слышный, придушенный тяжёлой подушкой благостного раболепия.

Меж тем, сочноголосый боярин оборотился к драконовскому атаману и крохотной теплотцой, проснувшейся в ём, молвил:

— Я — боярин Иван Кириллович Нарышкин[*]. Рад видеть, Большак чернорусский, что чтишь ты царский род помазанников божьих. Тщусь, что и далее наш разговор для всех выйдет с прибытком.

— А? — изумился Ивашка. — Не, боярин! Я не Большак. На Темноводье вот он хозяйствует, — и указал на молчаливого Дёмку.

Пришел черед вздевать брови московитам.

— Инородец? — подал наконец голос царёв брат; голос ещё неокрепший, но звонкий. — Нехристь?

— Отчего ж нехристь? Крещёный я, — спокойно ответил Демид. — И роду я хорошего, нашего, амурского.

Вот что Дурнов сын умел лучше прочих — так это стыдить. В этом равных ему не было. Кажись, и власть свою на стыде держал. Вот и ныне — самого… севатократора (прости господи!) уел.

— Разве земля ваша не прозывается Русью? — раззолоченный Пётр Алексеевич не унялся и даже подался вперед. — Пошто ж в Большаки тебя поставили? Или перевелся тут русский дух?

Царевич-севастократор обвёл взглядом чернорусское посольство, в коем только у половины чувствовалось бултыханье русской кровушки.

— Не перевёлся, — голос Большака оставался спокоен, но Ивашка чуял, что Демид закипает. — Просто у нас не по роду-племени людей величают, а по иным заслугам. Отец мой русский был, мать — из нани, а воспитала меня княгиня даурская. Куда ж мне податься прикажешь, Петр Алексеевич?

Севастократор нахмурился (а делал он это зело мрачно). О чём-то перешептался с ближниками и лениво выбросил вперед руку.

— Как тебя величать, Большак?

— Старец при крещении Демидом прозвал. По отцу — Ляксаныч.

Придворные за креслом царевичевым явно недовольно забормотали-загудели, но юный севастократор отмахнулся от сих мух и кивнул первому боярину.

— Слушай, Демид сын Ляксанов, волю государеву! — пророкотал Иван Нарышкин, выуживая откуда-то тяжёлый свиток со свисающими печатями. — Божиею милостью великий Государь царь Фёдор Алексеевич повелеша всем людям чернорусским покаяться и исполнять Ряд, что был заключен на Москве в годе 183-м! Недоимки же, за прошлые годы истекшие…

— А ну, погодь-ка, боярин! — опешивший Демид аж хохотнул от изумления. Выставил руки вперёд и остановил Нарышкина. — Тут с Рядом-то неясно, а ты нам в харю уже недоимками тычешь…

— Что⁈ — боярин тряхнул темными кудрями и налился краской. — Да как ты смеешь обрывать!..

— Я — Большак Чернорусский, — негромко ответил Демид, да так, что у Ивашки под костьми захолодело. Распрямился еще шибче (а росту у сына Дурновского ималось в избытке), развернул плечи. — Я тут покуда сам решаю, когда и как речь. И ты, боярин, мне не указ.

«От так, малой, — защипало в глазах у старого атамана. — Так и надо…».

Он уже позабыл, что чуть назад сам хотел бухнуться на колени перед царским сиянием…

— Ах ты вор!.. — зарычал Иван Кириллович, но затих, следуя окрику севастократора.

Царевич Пётр тоже смотрелся заведённым: губа подергивается, очи посверкивают, но руки крепко сидят на подлокотниках.

— В чём же твоё несогласие, Большак? — резко спросил тот. — Ряд был заключен. Я сам вёл речь с царём перед отбытием, я видел его и читал со вниманием. И список с него у меня с собой. Тот Ряд заключен по закону и доброй воле, все, кто приняли его, принесли клятвы. И клялся ваш тогдашний Большак. Сашко Дурной — слыхал ли о таком?

Черноруссы враз испуганно глянули на своего предводителя.

— Слыхал, — глухо ответил Демид. — То — отец мой.

Царевич Пётр нутром почуял общую тревогу, но не понял, с чего она. Помолчав пару вдохов, всё ж продолжил.

— Ну вот. Я-тко уж испугался, что у вас полное беззаконие, и новый… Большак на дела старого плюёт. Но это ведь не так?

Царевич, не желаючи, в лицо плюнул Демиду, однако тот ещё держался.

— Не так… Севастократор.

— Тогда о чем спор у нас? Ряд твой отец заключил. Мой брат так толком не разъяснил почему, но в Ряде том для вашего края такие выгоды, такие милости — каковых ни у кого в России нет. За такое благодарить надобно да Богу молиться неустанно, что позаботился о вас…

Пётр Алексеич почуял, видно, что стал распаляться.

— Ряд заключен вольно и полюбовно. Ваши люди сами приехали на Москву ради него. Так что и речь вести нам не о чем.

Окольные бояре — большей частью немногим старше севастократора — тихим гулом поддержали царевича. А Демид молчал.

«Выйти ль вперед? — задумался Ивашка. — Сказать ли чего? Разгрести тучи?».

Но пока кумекал, Большак всё же разродился.

— Верно речёшь, севастократор. Вольно и полюбовно пошли мы на тот Ряд. Хотя, спроси любого на Черной реке — никто от Москвы здесь добра не видел. Злой Хабара её в крови потопил. При Дархане-Кузнеце особо легче не стало. А Пущин-воевода потащил наших людей в губительный поход на богдойцев, и только чудом и божьим промыслом удалось Темноводью тогда уцелеть. Всё, что есть ныне на Черной реке — построили мы сами. А от твоего царства имали только разор и разрушение. А вы нам тут речёте о каких-то недоимках?

Боярин Нарышкин вновь распахнул лужёную глотку, но Демид остановил, вздев руку:

— Еще скажу! Всё верно, севатократор. Сашко Дурной сказал всем, что нужно быть нам вместе с Россией. Он смог всех убедить, хотя, далеко не все были с ним согласны. Но поверили все. Мой отец хотел союза, от которого польза будет всем.

Мальчишка-севастократор внимательно слушал Большака, и его глаза, как бы, говорили «Ну?».

— И мой отец не вернулся из России. Вы убили его — так что никакого союза не будет. А уж про недоимки — так даже рот не раскрывайте.

— Мы убили? Облыжными обвинениями кидаешься, Большак, — холодно процедил Пётр Алексеевич, руки которого впились в подлокотники. — Можа, его тати в дороге пришибли. Царь-то причём?

— Сорок отличных воев ехало с ним. И всех их и след простыл. А все воеводы рекут одно — будто и не было никаких черноруссов, — каждое слово Демид вколачивал в собравшихся, яко шип в бревно. — Вот чем ответило твое царство, севастократор, на наш первый шаг. Мыслю я: не стоило убивать человека, коий принёс вам на блюде Темноводье.

— Пётр Алексеевич уже рёк тебе, дерзкий, что вины нам бросаешь облыжные! — раскатился вновь голос Нарышкина. — Ежели даже кто и порешил Большака, презрев законы Божьи — разве в ответе севастократор за те чужие грехи?

Демид оглянулся на Ивашку. Не за поддержкой, а говоря глазами: вона как на Москве всё, оказывается. Усмехнулся криво и ответил совсем тихо.

— Удобно. Значит, за сметроубийство Сашка Дурнова ни царь-государь, ни севастократор не в ответе. А вот надоимки на нас навесить — энто вы оба с радостью. Нет, пресветлые бояре. На Черной реке не так: у нас власть тому дадена, кто за всё в ответе.

— Крамольные речи ведешь, — зло зашипел Петр Алексеевич. — Кто тебе царь⁈ Прикащик какой-то? Его власть от Бога! И по воле Божьей весь люд русский да православный ему животом служит!

Юный севастократор торжествовал. И Артемию-Ивашке больно не нравилась эта радость на лице мальчишки-Романова.

— А Полоцк со Слуцком иль Минск с Витебском да и иные земли православные и русские — они тоже по Божьей воле иным царям служат? — бросил он в незваных гостей. — Ещё русский и православный Смоленск с великой ратью и кровью страшной брали. Не шибко-то верили смоляне в ту волю Божью.

— Тебе-то откель про то знать? — рявкнул Нарышкин.

— Да уж знаю, — окрысился Злой Дед.

Который совсем юным мальчишкой сам стоял под тем Смоленском. У которого после той осады погибли и дед, и отец. И не ляхи их побили, не смоляне. Царь-батюшка их велел казнить за мнимые измены. Весь прочий род Измайловых разметали, а сам Артемий стал неприметным Ивашкой и скрылся в Сибири.

— Ну, коли знаешь, так и прочее знай! — вскочил мальчишка-севастократор с искаженным от ярости лицом. — Где теперича Смоленск, что содеяно с непокорными, что будет с каждым, кто царской воле противится⁈

Хоть и мелкий, а страшен был Пётр Алексеич в гневе. У Ивашки смешок его поперёк горла встал. Все вокруг притихли. А потому вдвойне чуднее разнесся по шатру раскатистый смех.

Смеялся Демид Дурнов.

— Ну, вот и подошли мы к главному.

[*] Иван Кириллович Нарышкин был убит во время стрелецкого бунта 1682 года. Но, поскольку царь Федор у нас не умер, то и бунта, разумеется, никакого не было.

Глава 10

— Ты посмейся! Посмейся, инородец! — кинулся боярин Нарышкин на защиту своего севастократора. — Позади нас стоит войско, которое от вас пустого места не оставит. То не прошлая ватага, с бору по сосенке собранная. С нами лучший полк иноземного строя, выученный лучшим енералом! С нами личная сотня Петра Алексеевича, куда лучшие отобраны! И воинской науке ежедённо все силы отдававшие! Это вам не с местными дикарями ратиться! Пустого места от вашего острожка не останется!

Демид, как скала, вынес все эти вопли. Спокойно. Даже руки на груди свёл.

— Странно, — бросил он в ответ уже без улыбки в голосе. — Я-тко думал, что отец поведал вам о наших землях. Рассказал, что у восточного моря-океяна не дикари живут, а стоит величайшее царство Востока. И с тем царством мы не раз ратились. Порой и противу десяти тысяч оборону держали — и ничего. Как видишь — стоит Русь Черная. И противу вас выстоит.

Он подшагнул к Ивану Крилловичу. Все вздрогнули, за сабли похватались, но Большак так рук с груди и не разомкнул.

— Ты, боярин, уж не подумал ли, что этот острожек и есть вся наша земля? Нет, боярин! Албазин — это самый ее край. А Русь Черная тянется на две тысячи верст! Городки и острожки, народы и племена — и все они друг за дружку стоят… Упаритесь нас бить.

Тишина повисла в шатре. Кажись, и впрямь московиты рассчитывали тут одной сшибкой всё дело решить.

— Что смотришь так, севатоскратор? — Дёмка снова улыбнулся. — Иль не видал ты чертёж земли Темноводской? Мой отец сам же к вам его отвозил. Выслушай меня, Петр Алексеич. Я тебе в ответ грозить не буду. Толку-то от пустых угроз. Просто обскажу, как всё дальше выйдет. Тут, в Албазине, силы у нас малые. Противу полка твоего нам и вправду не выстоять. А вот за стеной простоим долго. Острог крепкий, стены его на пушечный бой рассчитаны. Ждали мы вас загодя, запасов собрали немеряно. Так что простоите вы тут до зимы, в чистом поле. А морозы у нас не хуже сибирских. И жратвы вокруг уже не найдёте — ремни с сапогами варить учнёте и ими перебиваться…

Задумался Большак.

— Оно, конечно, война — баба паскудная. Может и так и этак повернуться. Может, и правда, полк твой Бутырский в воинском деле велик. Может, возьмёте вы Албазин. Но вся и радость, что найдется вам крыша, чтобы зиму перетерпеть. Только победы это вам не даст. Я — всего лишь Большак. Лишите живота — народ нового выберет. А вам придется идти вглубь Руси Черной — и каждое местечко с боем брать. Никто вас не встретит, не примет, никто не накормит и крова не даст. А потом, когда вы окончательно оголодаете, когда кончится у вас порох, когда измучают вас болезни — выйдет против вас вся чернорусская рать. И стрелки с пищалями, и конные сотни, и пушки чугунные.

Демид обвел тяжелым взглядом московитов.

— Там вы все и поляжете.

Снова отошёл Большак к своим и продолжил:

— И так будет каждый раз, когда вы решите согнуть нашу спину силой. У меня нет зла на тебя, севастократор, покуда нет между нами крови. Подумай, поговори с боярами — и уходи. А на том разговор и закончим.

Поклонившись на прощание, Демид нахлобучил колпак на голову и пошел прочь из шатра. Ивашка ждал резкого окрика, ждал блеска сабельных клинков… но их отпустили!

Снаружи шатра уже собралась немалая толпа. Пищальники в коротких кафтанах и странных шапках грудились толпой, но больше из любопытства. Послы Черной Руси соединились со своей охраной и двинулись к Албазину по тесному проходу меж московитов. Десятки лиц: хмурые, удивлеённые, бородатые или усатые с выскобленными подбородками…

Артемий-Ивашка пристально вглядывался в каждого, в надежде приметить угрозу и упредить её… И вдруг ажно с шага сбился! И не он один: Дёмка странно дернулся, подался чуть вправо:

— Ху…

Старый атаман только и успел, что пнуть сапогом под коленку Большаку. Тот споткнулся, сбился с шагу, а Злой Дед подхватил сына Дурновского под локоток и зашипел:

— Никшни, Дёмка! Иди, яко шёл.

— Но это же Олёша! Я точно не спутал, — забрыкался было парень, но Ивашка держал крепко.

— Верно, он. Одно азиятское лицо на всю толпищу. Но ты виду не кажи!

— Но почему?

— А потому, дурачина, — жарко зашептал атаман Демиду почти в ухо. — Потому он к нам не подошёл. И ручкой не помахал. Даже глазом не моргнул. Осмыслил? Олёша токма показал себя: чтобы знали мы.

— И что делать теперь?

— А ничего. Ждать. Это ж чёртов никанский колдун — он сам всё сделает.

И драконовский атаман не ошибся. Посланники вернулись в острог. Заперлись на все засовы, выставили дозоры, зажгли всюду жаровни — и принялись ждать. Московиты буднично обустраивали лагерь (переговорный шатёр, кстати, не убрали). Так и проводили солнышко.

Ввечеру снова полил холодный дождь, заливая дозорные светильники. И незадолго до полуночи заполошило! Крики, ругань, вопли «тревога». Ивашка, хучь и лёг приснуть, но не раздевался вовсе, так что наружу выскочил споро. На подворье ажно светло было от многих мечущихся факелов. Несколько казаков окружили кого-то; сыпалась отборная ругань с угрозами. Ивашка тут же кинулся в толпу, не скупясь на затрещины (просто силушки распихать таких здоровяков уже не хватало) и ожидаемо увидел маленького никанца. Последний раз они на Москве видались… И с той поры чертов лекарь-колдун никак не изменился. Волосы токма отросли и зачесаны на левый пробор.

— Вот, атаман! Лазутчика пояли! — радостно выкрикнул один из дозорных. Цельных трое из них похватали Хун Бяо за руки-плечи и тянули в стороны. А тот лишь виновато пожал плечами («да вот, пояли») и улыбнулся. А стоит, ровно и не тянут его здоровые мужики на три стороны.

— Угу! — со злой радостью повернулся Артемий-Ивашка к говорившему. — И где вы его пояли?

— Так вот туточки! — ещё не чуя подвоха, радостно ответствовал дозорный. — По двору, гад, шёл!

— А на дворе он как оказался?

Тут-то мужики поняли, куда влипли.

— Бестолочь слепая! — презрительно сцедил Злой Дед. — Пороть вас надо…

В душе кипела жажда устроить страже по полной. Но он понимал, что, ежели Олёша удумает за стену проникнуть — он это сделает. Уж рассказов о ловкости никанца в своё время он наслушался. Да и поболтать со своим человеком из стана московитов хотелось сильнее, чем изгаляться над недалекими албазинцами.

— Отпустите нехристя, — сбавляя гонор, велел он. — Пошли, лекарь, Большака будить будемо.

— Не надо меня будить, — раздалось из-за спины.

Демид вошёл в пятно света.

— Ну, здравствуй, Олёша, — и рослый Большак тепло обнял щуплого никанца. — Ты пришёл что-то нам сказать?

Никанец кивнул.

— Меня на переговоры не пускали, — пояснил он. — Но я подумал, что так даже лучше. Поговорить с вами лучше по душам. Никого не опасаясь.

Его русская речь была на диво чистой. Да и наряд — рубаха шелковая, однако покрой русский. Пока не глянешь в очи — так и не поймешь, кто пред тобой.

— Пойдёмте ко мне, — кивнул Демид Дурнов. — Чаю попьём…

… — Это я его сюда привел.

Это было первое, что сказал Олёша, когда в светёлке собрались все: Индига, Есиней с Мартыном, Алхун с Перепёлой. Только-только доспела вода, только залили свежий чаёк — и никанец выдал вот такое. Даже о здоровье друг друга не проведали.

Да уж… Рожи у всех повытягивались. Но смолчали. Ясно было, что у Олёши ещё в запасе слова остались.

— Продолжай, — подтолкнул ночного гостенька Большак.

— Конечно, не я сам, — слегка смутился никанец. — Нет у меня такой власти… Нет. Дозвольте, я долго расскажу.

Олёша в волнении встал.

— Хочу сказать, что Сашка Дурнова в Москве не забыли. Многое из того, что он говорил — воплощается. Железную гору на реке Яик нашли, и там уже вовсю заводы ставятся. В городах открывают схолы и ремесленные училища. А вскоре царь Фёдор думает обустроить Пандидактерион — получше немецких университетов. Только всё это я вам не потому говорю, чтобы вы Москву простили. Ничего хорошего в тех словах нет. Потому как помнят многое. Как Сашко рассказывал про великий Китай, про торговые выгоды с ним. А с прошлой свары с вами никаких товаров из Китая вовсе не идёт.

Черноруссы нахмурились.

— Ещё помнят три ваших каравана. В коих столько золота было, что по сей день это как сказку пересказывают. И многое, что царь Фёдор смог учинить — было чернорусским золотом оплачено. Очень хорошо об этом помнят.

— После того, как я на Москве остался, Россия много и тяжко воевала. Когда царь на Амур войско послал, и сил свободных было мало, и сам он вашу силу не понимал. Те рейтары Пульста, к вам посланные, шли больше для наведения порядка, нежели для войны…

— И ты нам новое привёл, — не удержался Артемий-Ивашка.

Олёша грустно улыбнулся.

— Нет, Иван Иванович. Про разгром Пульста царь три года назад узнал. Страна тогда уже в долгом мире жила. Сил скопилось немало — так что могло бы и настоящее войско прийти. Да, далеко и непросто — но с большими потерями и затратами оно дошло б. Я ж сказал: помнят о вашем золоте, о Китае помнят. И я уговорил царя прислать к вам вместо войска — царевича Петра.

— Да пошто⁈ — вскинулся Демид. — Зачем ты его сюда привел?

— Я думаю, так Сашко хотел бы.

На Большака страшно было смотреть. Кровь схлынула, никакой былой любви к никанцу вовсе не осталось.

— Это с чего ты так решил?

А Хун Бяо уже стопку листов в руках теребит.

— Вот. Вот тут Сашко про царевича Петра написал…

Демид медленно встал и двинулся на лекаря.

«Вскочить? На плечах повиснуть?» — всерьёз задумался старый атаман. Но Большак ничего не сделал. Просто навис над никанцем всей своей громадой.

— Это… он сам писал?

— Да, — тихо ответил Олёша. — Возьми.

Дёмка жадно вцепился в бумагу и стал стоя пожирать тесные строчки.

— Это он тебе оставил? Вроде наставления? — спросил сын Дурновский, не отрывая очей от букв.

— Нет, что ты! — улыбнулся лекарь. — Мне мнится, это он пометы для памяти делал. Да, уезжая из Москвы, — улыбка на его лице враз погасла. — Позабыл, видать. А я сберёг.

Каждый в светёлке приметил, как ревнивая тяжесть сошла с сердца Дёмки Дурнова. Большак отошёл поближе к лучине и принялся вгрызаться в строчки, писанные рукой отца.

— След, — окликнул Олёша старого знакомца по его детскому имени. — Это теперь твои бумаги. Я нарочно тебе их привёз… Но сейчас побудь с нами. Тут важна одна лишь запись. Про Петра.

И никанец принялся рассказывать историю почти из сказки. Про братьев от разных матерей и с разной судьбой. Только вот один брат ныне царь. Царь, спасённый благодаря воле Дурнова и умениям Олёши. И вокруг этого царя — вся родня его матери. А младшего брата от другой мамки, с дядьями, с немногими преданными боярами вовсе вытеснили из Кремля. Живёт он с родней в деревне, дичает. И невольно является угрозой для маленького царевича Ильи.

— «Пётр может сам стать источником новой смуты», — по памяти повторил Олёша записи Дурнова. Ожившие слова давно умершего человека.

Дёмка молчал, он вообще весь разговор, как не в себе был. Но старый атаман не из таковских. Он спервоначалу помрёт, а уж опосля размякнет.

— Ну, поняли мы! Трудности у вашего московского престола. Вот и решайте их сами! Столько способов, как от… «источника» избавиться! Но ты его к нам приволок. Пошто?

Сказал и сразу почуял тяжёлый взгляд Большака. Прикусил язык, но слова-воробьи уж разлетелись. А такой добрый Хун Бяо не стал никого жалеть.

— И впрямь… Пошто приволок… Может, потому что так бы сделал Сашко Дурной? Скольких людей он принимал к себе, выхаживал, выручал из плена? Демид, ты же помнишь, где всё детство провел твой брат Муртыги? И кто его оттуда вытащил. Индига, а сколько раз ты мне рассказывал о том, как сын Черной реки поступил с тобой, когда взял в плен?

С безмятежным лицом Олёша повернулся к Злому Деду.

— А ты, Иван Иванович, забыл ли, как злоумышлял против Дурнова? Как ставил засаду на Бурее-реке… и что после этого Сашко с тобой сделал? Забыл? А я вот помню, как из потрохов твоих пулю доставал, а рядом Сашко с красными от крови руками — спасал тебя, как мог. И ты мне говоришь «пошто приволок»?

Драконовский атаман скрипел оставшимися зубами, но молчал. Уел никанец. В самое больное ткнул, чёртов лекарь.

В светёлке повисла тягостная тишина. Черноруссы привыкли просто помнить и чтить сына Черной реки. То нетрудно, даже есть приятная светлая грусть. А тут Дурной, будто, вернулся — и поневоле приходится равнять себя с ним. Вот это неприятно.

— «Приволок», — скривившись выплюнул прицепившееся словечко Хун Бяо. — Вы думаете, это было так просто? Я всего лишь лекарь. Пусть и царский. В Верхе слову моему — грош цена. И там НИКТО не хотел, чтобы царевич ехал сюда. Ни Фёдор Алексеевич, ни сам Пётр. Многие бояре хотели послать сюда настоящее войско. О чём царю наушничали. Оно бы и пришло, да больно дорого это и сложно провернуть. Вот, пока медленная державная телега скрипела, я и вклинился. Как мог напоминал царю-батюшке слова дурновские. Про то, что силой Темноводье не примучить. Что после большой крови в итоге всё богдойцам достанется. Шептал про то, что Пётр даже в деревне остается наследником, а ежели его чином наградить, то станет он просто служилым человеком. Пусть и высшей степени. Шептал Василию Голицыну, что покуда в России один севастократор — Ромодановский — то и быть тому вторым человеком в царстве. А вот ежели севастократоров станет два или три… Голицын больно хотел оттеснить Ромодановского от трона. Шептал всем Милославским, что было бы здорово услать «чужого» царевича и всех Нарышкиных подальше от Кремля… И это было самым лёгким среди моих трудов. Милославские насели на царя со всех сторон… А я шептал дальше. Шептал Ромодановскому, как дорого выйдет провести большое войско через всю Сибирь. Потом шептал боярину Языкову из Казенного приказа о том, насколько дешевле будет послать всего один полк с царевичем-севастократором. А если заставить еще Нарышкиных хоть частью этот поход проплатить… Нарышкиных тоже уламывать пришлось. Шептал им, как безопасно будет жить вдали от Милославских. Там, на востоке, никто противу них заговор не учинит, яду не подсыплет. А ежели еще оседлать торговый путь с Китаем — то выйдет жить получше, чем в Преображенском.

Хун Бяо говорил и говорил. Как он жужжал пчелой в десятки ушей, как уговаривал, улещивал, сталкивал лбами… врал. Ивашка ясно увидел, сколько накопилось на душе у маленького никанца. И как хотелось ему выговориться. Ведь впервые — среди своих.

— А труднее всего было уговорить самого Петра. Он ведь совсем не дурак. Умный парнишка. И понимает, что это — изгнание. И так его в Преображенском от двора почти отлучили. Но там у него был свой малый двор. И, как ни крути, Москва недалече. А тут — это ж для него дальше, чем край мира. Совершенно чужая земля. Уж как я его уговаривал… Говорил, что это место больших свершений и новых рубежей. Рассказывал, как здесь богато жить и какие вокруг дивные страны. Говорил, что тут-то он станет сам себе хозяином… Многое стыдно было говорить — я-то знал, что вы его тут с караваем не встретите. Но я врал — и он, наконец, согласился. Он шёл сюда, зная, что назад у него дороги нет…

И снова тишина. Всем в светёлке вдруг стало жалко этого чужого царевича, которого заманили посулами к негостеприимным черноруссам. Еще вечером гордились собой, что в харю царевичу плюнули, гордились тем, что собрались помереть на стенах Албазина супротив вражьего войска. А теперь… стыдно?

— У тебя ведь, Олёша, тоже обратной дороги нет, — добавил Демид Дурнов.

Никанец улыбнулся.

— Я сделал всё, чтобы уже не возвращаться. Либо исполню завет Сашка, либо… Тут уже не до Москвы.

— Можа, у нас останешься, лекарь? — как-то само собой вырвалось у Ивашки.

— Спасибо, друг, — улыбнулся Хун Бяо, но покачал головой.

— Ты, Олёша, ступай к царевичу, — Демид подошёл и положил руку к нему на плечо. — Не переживай. Скажи… севастократору, что мы снова хотим говорить. И утром явимся к шатру.

— А что вы ему скажете?

Глава 11

— Это мы сейчас и обсудим. Ты настрой Петра на то, что разговор всё равно простым не выйдет. Но мы попробуем.

Князь Есиней вызвался проводить лекаря за ворота, видно было, что даур в грядущем совете не очень желал участвовать. А Демид спустил рукав, подхватил через тряпицу с угольев бронзовый чайничек и быстренько разлил по чашкам свежий чай. Ажно чёрный от густоты.

— Пейте, браты. Крепко будем думать.

Первым, конечно, шпоры в коня беседы всадил самый молодой.

— Да что тут думать, Большак? — вскинулся Алхун, человек из большаковской ватажки, расплёскивая чай. — Они пришли, не спросясь, ведут себя, как хозяева, никакого вежества! Указать им на то! Переменят тон, тогда и поговорим. А иначе…

«Гиляк» — хмыкнул драконовский атаман. Не по злобе, а так… Больно уже гиляки были горячим племенем. Шубутные, рисковые — в мореходном деле таковые на вес золота. Ивашка с радостью привечал гиляков на свои корабли. Но вот в прочих делах толку от них немного. Конечно, Алхун не таков, как все; не зря Дёмка его к себе привлёк. Умный парень, чтение легко превзошёл, глаз цепкий, пытливый. Хитёр, шельма! Злому Деду даже казалось, что Демид держит его при себе, как когда-то Дурной держал Аратана. Конечно, яко воин Алхун с Араташкой и рядом не стоит, но в остальном… Такой же горячий, стремительный, в любое дело все силы кидает. А, если кого любит или ненавидит — то всем сердцем.

Многим хорош был Алхун — да больно молод. То само по себе не грех. Но гиляк вовсе не знал Дурнова. Токма слыхал о нем. И почти все речи Олёши для него, как об стену горох. Так что нечего ему сейчас сказать… Ежели по-настоящему.

— Я думаю, Алхун прав.

Что? Индига⁈ Хозяин всего Низа амурского — самый близкий друг Дурнова из всех тут сидящих. Уж в кого-кого Олёша метал свои стрелы, так это в Дёмку и Индигу. И надо же…

— Не во всём прав, но в главном: мы не должны меняться ради них. И то, что нам тут Хун Бяо наговорил, не должно размягчить нашу волю. Коли уж Сашико сквозь года попросил за этого Петра — мы можем помочь. Но завтра следует ясно и гладко рассказать ему, как положено жить на Черной реке. И уж коли примет наши правила — то милости просим.

Артемий-Ивашка ажно закашлялся, пряча подступивший смех. А смеяться учал, когда представил, как черноруссы выставляют свои условия царскому брату.

— Ну, а коли не примет он твоих условий, Индига? — наконец, спросил старый атаман своего приятеля-надзирателя.

— Тогда выставить его из наших земель, — спокойно ответил тот.

— Вижу, Иван Иванович и тебе есть, что сказать? — вклинился в разговор Демид.

— Есть, паря… Есть. Сегодня, в шатре том порадовали меня твои слова, Демид Ляксаныч. Верно всё сказал. Только ныне иначе всё вижу. Вы вот лекаря никанского слушали, а главное, видать, пропустили. Памятка Дурновская, оно, конечно, да… Но не в ей дело. Олёшка-то что сказал? У Петра у этого… у се-ва-сто-кратора — назад дороги нет! Слыхали ль? Там, на Москве, он может долго не протянуть. К нам его послали, как в изгнание. И у мальчонки этого одна доля: поставить здесь, на Амуре, свою власть. Иначе — всё. Так что, никуда ты его не выставишь, Индига. В ентот раз не токма мы, но и они встанут насмерть.

— Нешто не сдюжим мы? — неуверенно бросил пятидесятник Мартын.

— Сдюжим, — кивнул Злой Дед. — Уж, ежели не мы, то те, кто за нами придут. Но вы понимаете, что это значит? Мы убьем не какого-то полковника или воеводу. Мы царевича живота лишим! Каким бы он там ни был нелюбимый. Но он Романов, в нем царская кровь! И уж тогда за нас точно всерьёз примутся. Не знаю, наплёл ли нам Олёшка про то, что новый поход на Амур готовился. Но опосля такого Москва на траты смотреть не будет и пошлёт в Русь Черную многие полки. Ясно вам⁈ Теперича нахрапом не возьмёшь! Умереть-то мы сможем. И красиво, и мученически. А вот как выжить? Выстоять как?

— Есть способ.

Ивашка аж подкинулся: Перепёла вякнул! Он-то куда? А Устинка-паскудник прямо на него смотрит, глазьями своими выпученными пожирает.

— Какой еще способ?

— Хитрый способ… атаман.

Лживый Перепёла давно уже оставил попытки называть Ивашку отцом, ибо тот такую хулу не терпел и бил конопатого нещадно. Но и по имени-отчеству тоже не именовал. Выбрал необязывающее — «атаман».

— Ну, и?..

— Надобно их упокоить. Наобещать с три короба. Даже лучше в наши земли заманить. Туда, где уже войско чернорусское сбирается! — людолов всё больше вдохновлялся от своих же мыслей. — И там, уже всей силой дать им укорот. А царевича ихнего, севастократора, то бишь — взять в полон. Станет он нашим аманатом — так никакое войско на Амур боле не придёт!

Артемий-Ивашка почувствовал себя рыбой. Каким-нибудь карпом, коий размыкает и смыкает пасть, не в силах выдать ни звука. Вытаращив глаза на паскудника, он даже не знал, что ответить. Прочие, сидящие в светелке, Москвы не видали, порядков московских не ведали — но и им стало не по себе от кощунских слов Устинки Перепёлы. Драконовский атаман же вовсе обомлел, не в силах поверить, что кто-то такое мог удумать всерьёз.

Взять в аманаты царевича! Романова!

И ведь не нехристь какой из местных таёжников ляпнул — а русский православный!

Он-то думал, что уже давно Перепёлу ненавидит. Оказалось, вот токма ныне настоящая ненависть и проснулась. Слава Богу, все вокруг ужаснулись от слов людолова почти тако же. Большак замотал лохматой головой, словно, отходя от дурного наваждения.

— Ты б, Устинка, думал, чего речёшь…

Надулся Перепёла, набычился.

— Я-тко думаю. Инда как еще решить… после слов Иван Иваныча.

— А я ещё говорить не закончил! — резко вылез Злой Дед. — Просто лезут поперёк лавки… всякие. Дозволь продолжить, Большак.

Дёмка только кивнул.

— Ратиться с севастократором нам не с руки… Уговорить его уйти миром — ну, я не знаю, каким тут надо златоустом быть… Но я всё боле мыслю, что не надо им уходить. Нужен нам этот царевич, Дёмушка! — голос у старого атамана слегка дрогнул, очень уж он восхотел, чтобы парень внял его думам. — Коли примем его — то точно войне с Москвой не бывать. А это уже ценно. Вернём торговлю с Россией… Как и мечтал Дурной. И царевич-то, как ни крути, подходящий! Не боярин-воевода, что лишь брюхо ненасытное набить мечтает. Романов, как-никак. Глядишь, учнёт жить своим умом без оглядки на Москву — то и Руси Черной польза будет. И еще…

Он пристально посмотрел в глаза Демиду.

— Ещё мало нам власти Большака. Не удержат Большаки Русь Черную. Располземся на уделы, а потом и под соседей ляжем. В трудную годину нужна рука крепкая. Пойми, Демид, не в тебе дело, а в самом большачестве. Большак, он устроением занимается, а не большими делами. Вся его сила — в доверии людей. Иной же силы нет. Вспомните: Сашко Дурной тоже ведь так говорил: на Амуре должно быть двое; Большак и царёв человек. Последний в дела народные не лезет, зато ведёт дела державные. Не просит людей встать на защиту, а просто защищает. Яко князь.

— А что, не можем мы своего князя избрать? — нахмурился Индига.

— А кого? — прищурился Ивашка. Увидел, как задумался дючер и рассмеялся. — Вот то-то. Мы тут все разные. И равные. Никто под другого ложиться не восхочет. Токма представьте: Темноводный служит сынку тугудаевскому? Иль ты служишь Якуньке Молодшему? Прям служишь! А? Вот то-то же. Слишком равны, слишком разны. Лучше всего тут подходит чужак, на всех равно глядящий.

— Это где ж такое видано — чужака во власть звать? — изумился Демид.

— Бывало тако, — улыбнулся бывший боярин Измайлов. — Бывало. Русь-матушка так и появилась. Собрались роды и племена разноязыкие: славяне, чудь, весь и призвали княжить Рюрика. От того Рюрика все правители и пошли: Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Иоанн Великий…

— И наш севастократор?

— Вообще, в царях на Москве род Романовых ныне. Но бают, что каким-то окольным путем — и они.

Артемий-Ивашка пристально посмотрел на Дурновского сына. Лицо у того было каменное.

— Ну? Что скажешь, Большак?

— Индига прав… — сердце старого атамана замерло. — И ты тоже прав, Иван Иваныч.

— И как же? — растерялся Злой Дед. — Что ж деять будем?

— Торговаться будем, — ни на кого не глядя ответил Большак.

— А есть чем торговать?

— Кажется, есть. Но то завтра станет видно.

Наутро в небо вскарабкалось долгожданное солнышко. Тучи почти разошлись, новый день даже жарким можно было назвать. В шатре собрались иначе: договариваться. Уж незнамо, что там Олёша наплёл севастократору с боярами, но ныне в шатре стояли широкие лавки, а меж ними — наскоро сколоченный стол из ещё сырых плах. Когда черноруссы пришли, их усадили, прежний голосистый боярин Иван Нарышкин ажно привстал и важно назвал каждого:

— Боярин Мартемьян Кириллович Нарышкин, боярин Владимир Михайлович Долгоруков, енерал Патрик Гордон…

Большак тоже привстал и проименовал своих. А потом все за столом затихли. Царевич Пётр — весь такой же нарядный — ни слова ещё не вымолвил.

«Ясно, — хмыкнул Злой Дед. — Ждут, чтобы мы начали. Чтобы просили, значитца».

И неприметно пихнул ногой Дёмку.

— Господине севастократор Пётр Алексеевич! — начал тот, глубоко вздохнув. — Не серчай, коли обращение мое неверно. Но мы тут не привыкли чиниться. Я — Большак Руси Черной — предлагаю тебе принять нашу страну в руки свои.

Зашевелилась вторая половина стола! Ожили бояре, начали переглядываться. Да и сам мальчишка-царевич слегка зарделся от довольства.

— Будешь ты держать власть от имени царя Фёдора Алексеевича, — продолжал Демид. — Иметь от всех нас славу и почёт… Если поклянешься радеть и заботиться о цельности и процветании Руси Черной, а тако же — что не станешь неволить черноруссов и менять наш уклад жизни.

Румянец тихо стёк с лица Петра Алексеевича. Рослый мальчишка нахмурил брови и враз стал не по-мальчишечьи грозным.

— И в чём же есть ваш уклад? — нарочито неспешно спросил он.

— Люди мы вольные. Разных языков, разной веры, разного порядка жизни. Кто землю пашет, кто по тайге кочует, кто морского зверя бьёт. Привыкли мы жить так, чтобы никого ни к чему не принуждать. И от угроз сторонних купно защищаемся. Слава Господу, и землицы, и лесов. и лугов в нашем крае в достатке, так что всем хватает потребного и неволить никого нет нужды.

Складно баял Большак — Ивашка аж заслушался. И это молчун Дёмка! Видать, всю остатнюю ночь не спал — готовился.

Долго описывал Демид Дурнов жизнь на Черной реке — и гостям за той половиной стола не становилось слаще от новых слов. Напротив, смурнели их лица.

— Инда нам показалось, что вы пришли договариваться, — почти оборвал Большака старший из Нарышкиных, Иван.

— Истинно так, — кивнул Демид.

— Да? — по-скоморошьему изумился Мартемьян Нарышкин. — А кажись, вы нам условия выставляете. Ровно, после ратной победы.

— К вам приехал родной царёв брат! Романов! — это уже и Долгоруков открыл рот. — Облачённый высшей властию севастократора! Да вы должны молить его не гневиться и милостиво принять вас под руцу его!

Демид вздохнул.

— Этак мы уже вчера поговорили, — мрачно ответствовал он. — Надо ли по новой начинать? То, что я допреж сказал — останется неизменным. То — наше условие, и на нём мы встанем неколебимо.

Севастократор раздраженно махнул рукой, затыкая уже раззявленные боярские рты.

— Так зачем же ты позвал меня, Большак? — долговязый Пётр аж вперед подался со своего кресла. — Какая мне корысть с твоих слов?

— А я поведаю, господине, — с лёгкой улыбкой кивнул сын Дурновский. — Нам всем ведомо, чем дорога для вас землица наша.

Большак встал и особым голосом сказал:

— Мы отдадим тебе всё наше золото, Пётр Алексеич.

Тут уже все за столом забыли, как дышать. Черноруссы тоже. Ивашка обомлел: как же так⁈ Злато! Главное богатство их земли, на него ж всё потребное скупается! Но Демид сказал именно это. И он не шутил, не лукавил.

«Это что же деется… — растерялся старый атаман. — Как же мы теперь?».

Он помнил, как давным-давно Дурной, сам тайну золота людишкам открывший, всё говорил о том, какое это зло. И Дёмка те речи слышал и, кажись, восприял. По чести, говоря, последние годы с им (с золотом, то бишь) и впрямь мороки стало много. Добычи уж не те, а воровства вокруг его много. Даже душегубство стало нередким.

«Но ведь то золото…» — качал головой Ивашка.

На той стороне стола сумятица возникла иного рода.

— Что значит «отдашь всё золото»? — настороженно уточнил малолетний севастократор.

— То и значит. Без лукавства. Покажу все прииски, все ручьи и речки золотоносные. И всему народу объявлю, что золото отныне твое. Ты за им следить будешь и его же собирать, да царю отсылать.

— И много тех… приисков?

— Десятки, севастократор. И здесь, на Желте, и на Зее, и на Селемдже, и на Бурее.

— И все золотоносные земли ты передаешь мне?

— Э нет. Не так ты меня понял, Пётр Алексеич. Золото, оно ведь где только не находится. Может быть, даже у нас под ногами, ежели покопать, то можно его намыть, — московиты дружно уставились себе в ноги. — Так мы и без земли останемся. Нет, достопочтенный, землёй у нас владеет тот, кто на ней трудится. Твоим же будет золото.

Севастократор кивнул.

— Уж, как ты им распорядишься — то твое дело. Вправе, всех старателей прогнать и самолично золотишко мыть. Но я бы тебе не советовал. Так и людишек легко озлобить… да и больно хлопотно сие. Это, когда я малой еще был, старатели могли просто песочек речной полоскать и шихту в кошели насыпать. Ныне лёгкое злато всё повыгребли. Теперь мужички всюду ямы роют, да ищут след золотой. Когда находят — то весь берег выкапывают да процеживают. Иные и вглубь тайги идут копать, но то еще труднее. Ежели проточной воды под рукой нет, то золото никак не намыть, надо землицу на себе до ручья тащить, промывать… Конечно, и посейчас кто-то находит неизведанные золотоносные ручьи. От тому везёт, он за лето чуть ли не дюжину шапок шихты намывает. Но редки такие чудеса стали. Почти для всех нынче это нелегкий труд, Пётр Алексеич. Лучше оставить его тем, кто в том деле сведущ. И брать с них подать. У нас ещё отец поднял её высоко — до одной трети.

— Одной трети? — старший Нарышкин изумился. — Одна треть… кому?

— В казну.

— Любой мужик сиволапый оставляет себе две трети добытого злата? — боярин едва не потерял дар речи.

— Конечно, — Демид явно не понимал, чему дивятся московиты. — Они же трудились. Это их промысел. Так-то у нас в казну отдают одну двадцатую от доходов. Токма за золото и пушнину требуем третью делиться.

Нарышкин с умыслом так посмотрел на царевича, и тот кивнул.

— Такое тягло недопустимо, — твердо заявил он. — Чтобы мужичье распоряжалось золотом само! Да еще оставляло его у себя более, чем государю отдает! Я-то думал, что они треть у себя оставляют. С этим я бы еще смирился…

— Пётр Алексеич, так дело не пойдёт, — Демид развел руками. — С таким тяглом ты без работников останешься. Кто же захочет, почти полгода стоять в ледяной воде, чтобы потом большую часть добытого отдавать. Бросят людишки золотой промысел. А ещё вернее — учнут вести дела тайно и пускать шихту в обвод. Торговых дорожек у нас много, все не перекрыть.

— На дыбу отправлю хитрых да строптивых! — стукнул царевич кулаком по подлокотнику. — Первых на дорогах вывешу, остальные ужо остерегутся!

Демид исподлобья поглядел на малолетнего Романова.

— Ты на Черной реке, царевич. И поостерёгся бы подобными обещаниями разбрасываться. Не любят у нас такого.

— Ты царскому сыну смеешь указывать⁈ — заорал, кривя лицо, рослый мальчишка. И с такой яростью, что в оконцове его голос дал предательского петуха.

Пётр сам смешался, побагровел лицом и собрался уже кричать нечто такое, после чего уже ни о каком Ряде с Москвой и мечтать не придется…

— Половина.

Глава 12

— Что «половина»? — царевич смешался, как сбитая на взлёте куропатка (да простится ему, Ивашке, такое сравнение).

— Я согласен, чтобы тебе, севастократор, отходила половина добытого золота. Ежели жаждешь ты большего — то можно ввести принудительный выкуп остатков — коли есть у тебя на что. И тем златом ты можешь сам распоряжаться. Тратить на потребы свои или слать царю Фёдору.

Уже распалившаяся ссора угасла в единый миг. Есть такие чары у злата — то Артемий-Ивашка и по себе знал. Московиты притихли.

— Вижу, Пётр Алексеич, есть нам об чем торговаться? — хитро, но без ёрничества улыбнулся Демид.

— А сколь того злата на круг выходит? — спросил Пётр, и вопрос его вышел таким детским! Словно, слушает ребёнок дивную сказку и уточняет, сколько перьев у волшебной Жар-Птицы.

Правда, Большак только руками развел.

— То от людей, да от воли Божьей зависит. Сколько людей на ручьи золотоносные пойдёт, с каким усердием трудиться станут. Какую Господь им удачу пошлёт. И от непогоды многое зависит, и от того, наткнутся ли старатели на лихих людей или выйдут к острогам. Я не лукавлю, Пётр Алексеич, с года на год всегда по-разному выходит. Яко тебе не скажу — всё может не сбыться. И ты сам меня во лжи уличишь.

Демид помолчал и снова вернулся к своему.

— Так, готов ли ты, севастократор, дать нам клятву?

На этот раз малолетний царевич не метал молоньи и смотрел спокойней.

— Не спеши, Большак. Дабы жить и править в Черной Руси, требуется мне место. Со мной прибыл двор, немало почтенных бояр, коих я должен оделить землями. Мои войска должны где-то и на что-то жить…

Дёмка еле заметно выдохнул. Кажись, этого он ждал.

— Получишь ты землю, Пётр Алексеич, — и полез куда-то в закрома одёжи своей. Вынул оттуда лист пергаментный, сложенный вчетверть, и распластал его по столу.

— Вот она, Русь Черная, — принялся Большак водить по чертежу пальцем. — Вот Амур — Черная река. Вот ее притоки. Вот хвост — Шилка с Аргунью. А вот тут — у Албазина — мы с тобой находимся, Пётр Алексеевич. Теперича смотри!

Его палец пополз по линии реки вниз и вправо, а опосля вообще ушёл в подбрюшье чертежа. Старый атаман уже догадался, куда этот палец уткнётся, и только крякнул удивленно.

— Во даёт! — не удержавшись, прошептал Ивашка.

— Вот земля тебе, севастократор. К югу от Амура. Была у нас свара с богдойским царем, и эту землю мы у них примучили. По чести скажу: самые лучшие тут земли. Чёрные, жирные. Тепло; через всю страну большая река Сунгари течёт; есть леса, есть луга, есть поля под паром, есть целина. Весь край окаймлён с юга и запада горами, с полуночи — Черной рекой, с востока — речкой Уссури.

— А сколь велик тот край? — вперёд царевича влез Иван Нарышкин.

— С востока на запад — более трехсот верст. С севера на юг — более сотни. Земель там в избытке: всё, что сможете взять — ваше.

Московиты враз оживились. А Злой Дед не сводил сияющих глаз с Дурновского сынка.

«Ну, удумал! И ведь ни слова кривды не сказал. Да, и край теплый, и земли лучшие, и полно её. А почему полно? Так ушли оттуда почти все. На весь край и тысячи людишек не наберётся, не считая Таваньского острожка. А вокруг — Великая Цин! Тревожное и опасное соседство. Получается, что защита самых грозных рубежей Руси Черной ляжет на севастократора. Учуят ли московиты подвох?».

Московиты учуяли. Правда, не тот, о коем думал Артемий-Ивашка.

— Много ли сёл на тех землях, и многолюдны ли они? — продолжил расспрос старший Нарышкин.

— Людей там немного, — спокойно ответствовал Демид, а потом вдруг понял, о чём именно спрашивает боярин и, враз помрачнев, резко добавил. — Нет. Вы получите только землю. И только ту, что людишками не занята. Я же говорил ранее: у нас землёй володеет тот, кто на ней трудится. Каждый сам хозяин своей земли.

— Что ты мелешь, Большак? — царевич теперь не ярился, но глас его звенел недобрым звоном. — Ты, что ли, хочешь, чтобы бояре мои сами поля пахали? Они несут великую службу мне, и я намерен одарить их землями, что приносят большие доходы.

Демид лишь пожал плечами.

— Все, кто приходят на Русь Черную — хоть из Сибири, хоть из Чосона, хоть из Никани — все рады и одной земле. Вы первые нос воротите. Прости, Пётр Алексеич, рад бы тебе помочь, да не выйдет. Люди у нас вольные. И крепости в Темноводье не бывать. А бояре твои могут брать людишек в наём. Или из своих земель крестьян выписывать… Или, можа, стрелков ваших на ту землицу сажать.

От последних слов зело нахмурился енерал Гордон. Доселе он, в отличие от боярства, был весьма спокоен. Понятно: этот немец за плату служит, на что ему поместья и вотчины! Но отдавать своих людишек боярам он, кажись, не намерен.

«А может и впрямь эти бояре своих холопьев сюда перевезут? — возрадовался в душе старик. — От то было бы славно! Пополнилась бы земля чернорусская новыми душами. А холопство… Вода Черной реки его на раз смывает. Главное, чтобы бояре о том подольше не проведали».

Но, похоже, московиты слабо верили в возможность доставки на Амур многих сотен крестьян. Они ведь сами проделали этот путь через всю Сибирь и отлично понимали, как то непросто.

— Много ли народу живет на Руси Черной? — вопросил малолетний севастократор.

— Русских людей — тысяч с десять-двенадцать. Дауров — пашенных и конных — тоже около десяти тысяч. Прочих народов и народцев — орочонов, нани, ламутов, гиляков, удэ, воцзи, куру — может, еще тысяч десять. Есть такоже лихие люди, старатели воровские — но кто им счёт ведёт?

— Тридцать тысяч душ на всю эту землю? — Петр пытливо вгляделся в чертеж. — Как мне видится, нехватки в земле для них нет. Разве придут они к моим боярам внаём?

— Как позовёте, — пожал плечами Демид. — Я же вправду рёк: землица там наилучшая, лето длинное, во многих местах уже готовые поля, что особого труда не требуют… Это вам не тайгу корчевать. Так что, ежели тяжким оброком шею не сдавите — можа, людишки и пойдут…

Говор над столом снова стих.

— Ну, так как? — не выдержал Большак. — Пойдет ли такой Ряд?

— Надобно насчёт земель убедиться своими глазами… — завилял молодший Нарышкин (как там его… Мартемьян?), но царевич резко хлопнул ладонью по подлокотнику.

— Большак сказал своё слово! Покуда его слову — вера! Ежели обманом его обещания окажутся — тогда ужеИ́наче поведём разговор.

Мальчишка обратился к Демиду.

— Земля, с твоих слов, щедрая. И ежели так оно и выйдет — то грех такую не приять. Но есть ещё потребность великая. Со мной войско немалое, со мной люди служилые — и я, как севастократор, обязан их службу оплачивать.

— Ты, царевич, из таковских, значит? — улыбнулся Дёмка. — Тебе палец — а ты и руку цап?

Нарышкин-старший уже надул пузо, дабы заорать, но Пётр остановил его движением руки.

— Я ж тебе всё злато темноводское отдаю. Кто, окромя далёкой Гишпании, такое богатство имал?

— До злата ещё далеко, Большак, — очень по-взрослому вдруг покачал головой царевич. — Много времени сбор злата займёт.

— А сейчас нешто у тебя казны своей нет?

— Нет, ты кто такой, чтобы в дела государевы лезть⁈ — Иван Нарышкин таки успел вклиниться и заорать своим тяжким гласом, даже царевич его не остановить не смог. — Не про тебя та честь! Есть казна, нет казны…

«Похоже, послал венценосный брат Петрушку на восход, в одних портках, — прищурился драконовский атаман. — Либо же казна севастократорова быстро к ручкам боярским прилипла».

Потом ещё подумал и подытожил: «Инда и то, и сё враз случилось».

А старший брат Нарышкин продолжал разоряться, старательно не глядя на Петра (а то вдруг опять заткнёт):

— Ты, Большак, коли не знаешь дел державных, так и не лезь! Или воевода на место едет со своей казной? Нет, дурак, он на воеводстве сидит и с ево кормится!

— Вот от тех пуз откормленных народишко с голодухи загибается! — Ивашка с ужасом понял, что это уже он сам в свару влез. — Так ты знай, боярин: на Руси Черной тако не будет!

— Сколь тебе потребно, севастократор? — дивно, но на сей раз всех оборвал Дёмка Дурнов. — Ежели на общий круг.

Царевич, оттиснутый в ходе ругани на зад, замешкался. Повернулся сперва к немцу.

— Государь-севастократор! — с поклоном встал енерал Гордон. — Во вверенном мне регименте, с учётом хворых и не строевых, ныне наличествует сержантов счётом 45, фюреров и фурьеров — 49, капралов — 73, флейщиков 53, барабанщиков — 10, строевых солдат — 603…

— Патрик! — слегка раздраженно остановил того мальчишка. — Реки, сколько всего?

— Поскольку вдовы и сироты нашего попечения оставлены за Камнем, — не смутясь, продолжил немец. — То годовое жалование моего регимента — 10 852 рубля.

Ивашка уважительно присвистнул. Дорога игрушка — этот Бутырский полк.

— Мартемьян! — поворотился царевич. — Что по моей личной Преображенской сотне?

Молодой боярин с щегольским чубом, ладно торчащим из-под боярской шапки, спешно встал и, не больно раздумывая, пальнул:

— Пять тыщ, Пётр Алексеевич!

«А сотня-то разов в восемь полка меньше… — задумался Злой Дед. — Да и сумма такая… больно округлая. Немец вон, чуть не до копейки счёл, а этот — „пять тыщ“. Крохобор…».

Следующим, к кому обратился Петрушка — боярин Долгоруков. Тот, оказывается, за личный двор севастократора отвечает. За всех, кто царёву брату в рот глядит, словеса лепые речёт и со стола евонного кормится, чтоб бока лоснились.

Владимир Долгоруков назвал 3000 рублей. Покуда тот ещё хмурил свой боярский лоб, Демид уже достал из поясной сумки листки бумажные — порезанные и в книжицу сшитые — и свинцовое писало. Тут же принялся штырьком цифирь выводить, да брови хмурить.

— 18 тысяч и 852 рубля, — подвел он итог. — Это в серебре?

Царевич кивнул. А Дёмка принялся дальше чиркать. Артемий-Ивашка понимал, почему. Монеты российские на Амуре водились. И перечеканенные старые ефимки и новые, что с клеймом. Конечно, ни те, ни другие на рубль не тянули. Ибо в стакопеешном рубле положено быть не менее 10 золотникам серебра (если точнее, 45 граммов — прим. автора). А в ефимке, даже необрезанном, тех золотников примерно 7. Только Дёмка сейчас даже не в ефимки переводил. Совсем мало тех было в Темноводье. Даже меньше, чем никанских лянов. Те, потяжельче ефимков, да не сильно — всего 8 золотников. Хотя, ляны вообще штука ненадежная — вес у их в разных частях Никани разный, и доля серебра такоже разнится.

Да и не выйдет этими лянами рассчитаться. Ведь азияты эти — что богдойцы, что никанцы — страшно над своим серебром трясутся и не любят его на вывоз отдавать. Потому по Амуру больше ходят медные да бронзовые дырявые монетки: муньки чосонские и вэньки никанские. Так что, если по всему Темноводью пройтись, вряд ли, выйдет собрать столько серебряных лянов, чтобы севастократора содержать. Это ж 23 тысячи лянов! Значит, один возможен способ оплаты — золотом. И Дёмка, бубня под нос свои расчёты, то подтверждал.

— Серебро общим весом выходит почти 53 пуда… — он поднял голову и вопросительно покосился на Ивашку. — А почём у нас золото на ярмарке ныне шло?

Злой Дед пожал плечами. Но, конечно, он знал!

— Коли шихта да песком — то одна к двенадцати шла. А ежели отлитое золото — то одна к пятнадцати. Могло и выше.

— По пятнадцати сочтем! — решительно черканул по бумажке Большак. — Выходит… Три с половиной пуда золота.

Черноруссы озадаченно посмотрели друг на друга. Немалые деньжищи. Особливо, когда Хехцирская ярмарка все излишки выбрала.

— Я дам тебе два пуда, Пётр Алексеич, — решился, наконец, Демид. — Того, по твоим же словам, должно хватить более чем на полгода. Ежели у тебя самого есть что-то — то и год протянете. А там уже пора старательская начнётся.

— Яко ты складно всё посчитал, Большак! — царевич, казалось, забыл о деньгах, поедая глазами Дёмкины листочки.

— Это числа, — улыбнулся Демид. — Особые значки такие.

— То я ведаю, — фыркнул Петрушка. — Тиммерман меня цифири обстоятельно обучил. Но то, как ты споро большие величины исчисляешь — мне незнакомо.

— Отец так научил. А я Большаком токмо и делаю, что считаю. И когда отец на Черной реке верховодил — тоже помогал ему счислять.

— Научишь меня? — малолетний царевич всем телом подался вперёд.

— Конечно… — слегка растерялся Демид. — Только что по казне-то?

— Приму два пуда, — отмахнулся, как от неважного севастократор. А потом повернулся к Ивану Нарышкину и сказал совсем другим голосом. — А по остаткам казны я опосля особо всё обговорю. Думаю, сыщется.

Так новый Ряд и подписали.

…В чернорусские земли продвигались медленно. Демид отправил домой с вестями (и тайными наставлениями) два дощаника, куда посадил большую часть людей Индиги и Ивашки (хотя, сам Злой Дед заявил, что останется «присматривать» за московитами). На освободившиеся места сели солдаты-бутырцы и имевшиеся при севастократоре женщины и дети. Самой главной средь оных оказалась мать царевича Наталья Нарышкина (тут-то Ивашке сразу ясно стало, откуда при севастократоре ажно четыре боярина Нарышкина). Пётр взял с собой и мать, и младшую сестрёнку — тоже Наталью. Озорная девка была норовом схожа с братом, токма повеселее. Оно и понятно, сослали прочь от Москвы их обоих, но с Петра ещё и спрос держать будут.

Вообще, двор севастократора был весь какой-то… «детский». Вроде бы, и Нарышкины — братья уже немолодой царицы, но они все оказались заметно моложе царёвой вдовы. Старшому Ивану — едва-едва три десятка лет; а Лев, Мартемьяшка да Федька — сущие пестуны. Токма не при мамке, а при перезрелой сестрице. Да и прочие…

Поспрашав стрелков Бутырских, драконовский атаман вызнал, что даже дружные с младшим царевичем бояре с ним на восход не поехали. Боярин Михаил Долгоруков послал сына Владимира 25-ти лет, думный дьяк Никита Зотов — сына Василия 21-го года. И так далее. В летах была только немчура: учитель Петра Тиммерман, корабельщик Брандт, бомбист Зоммер… И, конечно, енерал Гордон. Этот Патрикей дюже понравился Ивашке: тихий, спокойной, словечка лишнего из него не выжать — а все бутырцы при ём, как шёлковые ходили.

Кажна речушка стопорила ход московской «орды», приходилось челноком гонять дощаники, перевозя людишек. Но всё ж, до серьёзных холодов дотащились к Темноводному. Город встретил «орду» с настороженностью. Но всё же согласились людишки принять в тепло баб, детей да хворых. Добавили лодок — и уже вся рать московитов отправилась к устью Шунгала-Сунгари. Однако, севастократор там не остался.

— Желаю посетить Болончан.

Мальчишка, видать, решил, что, коли, Большак из Болончана, то там и есть стольный град. Отговаривать великого севастократора не стали, взяли с ближними боярами да Преображенской сотней. Благо, крюк не велик.

Что сказать, озеро Болонь гостей впечатлило, а вот «стольный град» — нет. Но то — беда московитов с их ожиданиями. Дёмка шалопай спрыгнул с дощаника самым первым, ещё и концы на мостки метнуть не успели. Соскочил вместе со своим котярой — и в тот же миг в него врезался своей лобастой головой племяш Санька. Старшенький отпрыск Маркелки-Муртыги в отца пошёл лишь круглостью лика, а так — весь в мать. Даже волос тёмно-русый, без воронова отлива.

Санька стиснул дядьку в объятьях, а потом что-то бурно заболтал и потянул Большака за собой. И тот, позабыв о высоких гостях, легко дал увлечь себя, растворился в шумной толпе.

«Правитель, едрить его!» — выругался старик и понял, что выгуливать мальчишку-царевича придётся ему.

Мостки скрипели под тяжестью гостей, любопытная болончанская толпа подавалась назад, но не расходилась. И то, когда ещё на живого царевича поглазеть удастся. А потом…

Артемий-Ивашка со своими разболевшимися коленками застрял на дощанике, и после проклинал себя за то, что не поспел вовремя.

Юный Пётр с почти такими же малолетними ближниками ещё озирался на пристанной площади, как вдруг толпа стихла и расступилась. А по пустоте прямо на севастократора шла… ведьма. Ну, а как могли московиты ее восприять? Старая оплывшая баба с одутловатым лицом. С растрёпанными и шелохающимися на ветру полуседыми космами. С глазами навыкате и грязными щеками в бороздках от запекшихся слёз.

Ведьма шла на московитов шатающейся походкой, она тычила в них одутловатыми пальцами и блажила:

— Убийцы! Пошто пришли к нам, тати ночные! Прочь! Подите прочь, убийцы!

Шла прямо на них, ничего не боясь. Ровно безумная. И болончанцы — все как один — не решались её приостановить.

Ведь Княгиня шла.

А московиты видели ведьму. Инда вообще старую бабку, из ума выжившую. Петрушка-малец со своими малолетними дядьями нервно так рассмеялся, да и выкрикнул, хорохорясь:

— Поди прочь, блаженная! Иди на паперть, тамо подают!

Загоготали бояричи, а ладный-складный Мартемьяшка с щегольским чубом даже подшагнул и сапожком своим сафьяновым ведьму в пыль и опрокинул. Не сильно, без злобы, смеху ради…

А весь Болончан, обомлев, ахнул.

Ивашка уже спешил. Уже узрел, как близится непоправимое; уже расталкивал гребцов — но не поспел. Челганка лежала в площадной пыли и рыдала:

— Убили! Убили Сашику…

А потом всё совсем уж плохо стало. Разметав толпу, к матери рванул вернувшийся Дёмка. Пал на колени, подобрал её, прижал к себе, а та пуще прежнего завыла:

— Осиротели мы, Дёмушка! Убили… Убили Сашику! И в наш дом пришли!

«Надо же, — крякнул Злой Дед. — Прияла, наконец, смерть Дурновскую… И надо же, что прям нынче…».

Дёмка зыркал на царевича с боярами зверем диким — Ивашка и не помнил, чтоб видал у Большака такой взгляд. Рядом шаром надулся Амба и шипел; ещё не понимая, где враг, но чуя ярость Демида.

«Вот он чёрт, — озарило вдруг старого атамана. — Разметал, подлец, паутину-таки».

И Ивашка устало осел на какую-то бочку.

И так хлипко поставили. А теперича вовсе всё рухнет.

Год 1691. Плохой советчик

Глава 13

Ворота ставили уже на третий раз. Теперь в помочь работягам прислали целых два плутонга бутырцев, но всё одно работа ладилась плохо. Проходивший мимоходом Олёша с грустью смотрел, как тяжеленные створки с натугой, ровно, в хлам пьяные, поднимаются на канатах, но никак не желают разместиться в положенных пазах.

— И ррраз! И двааа! — с искаженным от злобы лицом надсаживался мастеровой немец Брандт, которому поручили эту часть работ. Старик, будто предвидел беды, отмахивался от неё, но севастократор объявил, что ворота, как и корабли, делают из дерева — а значит, всё у хера Карштена выйдет.

Но не выходило. Старый корабельщик до багрового лица ярился на строителей, но пуще того — боялся гнева царевича. Так-то, к исходу второго года пребывания в Темноводье, Кремль в Преображенске был почти завершён. Осталось лишь башенки довести… да эти треклятые ворота.

Ныне строительные работы кажутся не такими и сложными, но какое-то время многие думали, что возвести цельный град на пустом месте вообще не удастся. Черноруссы, вроде бы, ни в чём не обманули Петра Алексеича… да только многого не досказали. Долина Сунгари оказалась чистой пустынью. Немалая река текла по плоской равнине — и от того расплескалась по ней десятками рукавов да проток с топкими берегами. Знающие подсказали, что река часто разливается, поглощая все эти низины. На таких берегах неплохо поля разбивать, а еще лучше — луговины косить. Но не город строить. Тако же и вода в Сунгари оказалось заметно мутнее, чем в том же Амуре — тоже неудобство. В общем, поиски места затянулись.

Где-то в 120 верстах вверх от слияния Сунгари с Черной рекой нашли широкий ручей (почти речку) с довольно чистой водой, и вот тут севастократор решил строить свою ставку — почти в добрых двухстах саженей от сунгарийского топкого берега. Место ему понравилось ещё и потому, что в округе обнаружили три немалых заброшенных села — нашлось хоть где бутырцев на зиму пристроить. Будущий град Пётр нарёк Преображенском, а ручей-речушку — Новомосковкой.

Правда, мучения у севастократора тогда только начались. Более полугода московиты ютились в полуземлянках ушедших на юг хурхов. «Стольный град» строился тяжко. Рук-то было в избытке, а вот мастеровых — кот накакал. Демид, обозлённый той постыдной болончанской историей, помогать царевичу отказался.

«Золото обещал — получи! — только и сказал Большак. — А боле видеть тебя не желаю!».

— Да, неладно тогда в Болончане вышло, — прошептал Олёша, глядя на мучения воротных строителей.

Ведь чудом до крови не дошло. Пока Ивашка висел камнем на плечах у Демида, прорвавшийся к царевичу лекарь втолковывал тому, кого они обидели… и, как мог, намекал, что неплохо было бы извиниться. Намёки первым уловил Мартемьян — и только масла в огонь подлил.

«Царевичу извиняться⁈ Перед кем⁈ Перед этой старухой⁈» — выкрикнул голова Преображенской сотни… выкрикнул слишком громко, чтобы его не услышали десятки ушей.

Как тогда кровь не пролилась… Ну, ясно как. К драке тогда никто не готовился. Болончанцы почти все вокруг без оружия были. А у царевича под рукой всего сотня — от небольшого, но городка не отмашешься. Взошли московиты на дощаники и оставались на них до утра. И утром уже заявился к ним поостывший Демид и указал: вот Бог, вот порог.

По итогу, Большак слова данного не нарушил. Новый Ряд исполнял твёрдо. Золото в три захода собрал и выслал. А вот по-соседски помогать наотрез отказался. «Жрать охота — платите! Мастера потребны — нанимайте! Бо есть на что». При этом, в Болончане московитов даже с золотом особо не привечали. Пришлось ездить в Темноводный, коий стоял много дальше.

И всё-таки юный Пётр не дал Преображенску загнуться. В первую голову, он запряг за работы всех. Вообще всех! Плюя на чины и звания. Н раз и его самого видели в простом тулупчике то с топором, то с лопатой в руках. Ближним боярам теперь пришлось, кроме лестных слов еще и умения свои показывать. Василий Зотов возглавил строительные работы. Старший из дядьёв царевича — Иван Нарышкин — оказался горазд в добыче потребных товаров. Ведь и камень, и простецкое дерево стало в ту зиму в большой цене.

Пётр Алексеич почернел лицом, ибо с утра и дотемна занимался управлением. Ставил задачи, искал исполнителей, требовал отчеты. С каждым днём зима становилась всё холоднее, жизнь казалась всё более невыносимой, но московиты трудились всё слаженнее. Так что, когда лёд с рек сошёл — смог севастократор отправить в Темноводный дощаники и привезти мать с сестрой в добротный терем. Да и прочие его люди уже поселились в сносных избах.

Правда, к тому времени темноводское золото у севастократора всё повытекло. Снова тучи сгустились над большой деревней, которую пока представлял из себя Преображенск. А Пётр Алексеич снова закатал рукава. Теперь юный царевич взялся за своих ближников. Просил, умолял, торговался. Настрочил дарственные на земельные угодья и манил ими бояр и бояричей — в обмен на мзду. Шло туго, прямо скажем, но севастократор мог трудиться не только пряником. Вызвал к себе дядьку Мартемьяна и не выпускал «с гостей», покуда его людишки не принесли в терем всю роспись расходов на Преображенскую сотню. Взял, сличил с расходными книгами и выявил нерасходных шесть сотен рублей! Вот тогда по терему полетели и кувшины с подсвечниками, и стулья! Сама царица кинулась к взбешенному сыну: сначала укоряла, что так к родичу сурово относится, опосля уже о пощаде молила. В общем, вытрясли с Мартемьяна деньги, и царевич, обрадовавшись, вызвал к себе уже генерала Гордона.

Тут не свезло: у командира Бутырского полка недоимков и на три полтины не нашлось (возможно, просто прятал хорошо). Но при дворе севастократора все вняли: царевич никого не пропустит. И опустошенная казна стала тихо и незаметно пополняться. Бояре и дворяне принялись наперегонки скупать у Петра дарственные на поместья, даже толком не зная, что им достанется. Царевич ценил такие подарки. Но велел окольничему дьяку вести список самых щедрых. Ибо уже понимал, откуда растут ноги у этой щедрости.

Олёша сам был свидетелем почти всех этих историй. Ибо, так уж вышло, что сам он редко выходил из севастократорова терема. И служил он в нём не по лекарской надобности. У царевича с царевной здоровье было — дай Бог каждому! Царица-вдова тоже больше охала, нежели от хворей страдала. Нет. Служил маленький никанский даос Хун Бяо при Петре Алексеиче личным советчиком.

Юный севастократор вызвал его на разговор прямо посреди стылого поля, которое еще только пыталось стать Преображенском.

«Зело сильно обидел ты меня, Олексий Лександрович, — с ходов начал царевич. — Лукавством своим затащил ты меня в эти края. А тут вместо молочных рек — река Черная… и людишки такие же. Грех на тебе, лекарь….».

И смолк надолго. Лик суровый, мрачный, а характер у Петра… ну да, как Сашко и писал: «энергия через край, страстей — полная душа». Обижался юный царевич легко, а на расправу был скор (коли то во власти его).

Но не сейчас.

«Я говорил про тебя с Тиммерманом… И Франц Фёдорович мне указал на то, что сам я не приметил. Под Албазиным это ты ведь всё спас. И крови не допустил, и черноруссов как-то образумил. Что ты им рёк?».

Олеша смущенно опустил глаза. Не про листки же дурновские ему сказывать!

«Ладнова, — махнул рукой Пётр Алексеич. — Главное, что ты не супротив меня лукавил. Помог, стало быть, власть мою здесь утвердить. Но сам видишь — её и дале утверждать потребно. Так что на Москву тебе возврата нет. Будешь моим советчиком!».

«На Москву возврата нет». Олёша скрыл улыбку. Да, ещё в Кремле было оговорено, что куропалат из Аптекарского приказа по исполнении дела должен был вернуться обратно. Только Хун Бяо знал, что не возвратится при любом раскладе. Он увозил с собой главную угрозу русскому престолу; так что с прочими болячками царю теперь придется справляться самому.

В общем, стал он «советчиком по восточным делам». Звучало до ужаса громко… но, поразмышляв, Олёша осознал вдруг, что должность та и впрямь про него. Ведь он тут единственный человек, ведающий жизнь, что на Москве, что в Темноводье, что в империи Цин. В случае чего, никто не сможет подсказать царевичу лучше него. Так что с той поры советчик Олексий Лександрович располагался постоянно недалече от севастократора. На многие важные встречи Пётр сам звал его. Возил с собой в Таванский острог, где изучал жизнь на южном рубеже Руси Черной (и за рубежами тоже). Даже чин Олёши провозгласил думным!

Да, Дума в Преображенске тоже появилась. Только вот совсем она не походила на Думу московскую. Бояре-то обрадовались, подоставали из ларей самые высокие шапки, но с первых же дней царевич рассадил их за стол да принялся раздавать указания. Тыкнет пальцем: за то ты отвечаешь, за это — ты.

Не о таком мечтали бояре.

Олёша тоже, как оказалось, мечтал о чём-то ином. Выпытывал его царевич часами, а вот советы у советчика особо не просил. Вместо того, поставил ему задачу: замириться с Русью Черной. Что означало замириться с Большаком. И с задачей той никанец не справлялся. Отправлял Демиду письма трижды, в которых даже позволял себе смелость (нет, наглость!) извиняться от имени севастократора. Большак не ответил ни разу. В разгар зимы, по крепкому льду лекарь даже поехал в Болончан. Сын Дурнова встретил его тепло; радостно делился тем, сколько открытий сделал от чтения записок своего отца. Но, едва советчик заикнулся было о налаживании отношений с Преображенском («Он ведь всё одно уже здесь, Дёмушка! Надо чинить поломатое — ради будущего!») — Большак тут же помрачнел лицом, набычился и принялся долго цедить брагу из ковша.

«Москва пришла, — выдавил он наконец из себя, будто, говорил о моровом поветрии или туче саранчи. — Этот твой Петрушка — всего лишь отросток Москвы. Я помню, как отец не любил Москву. Боялся ее. Сам туда поехал, но я видел, чувствовал, что он ее не любит. Только тогда не понимал, почему. А в Болончане враз прозрел. Московиты могут быть лишь хозяевами. Брать, хапать, требовать! Золото нам дай, Большак! Землю нам дай! За службу нашу плати!.. А потом: сапогом и в грязь».

Быстро тогда захмелел Демид, некрепок он был по бражной части.

«Пусть сами на ноги встают! — уже кричал сын Дурновский. — Гонору-то у каждого на десятерых, а что они смогут? От и поглядим!»…

…Ворота, меж тем, качались-качались, но так и не сошлись в проёме каменной башни.

— Опускай! — с легким акцентом и сильным расстройством в голосе прокричал Брандт. — Вновь левый створ перекосило…

Олёша понял, что до неприличия долго пялится на чужие мучения. Правда, стыдиться ему нечего, он и сам к великой стройке немало усилий приложил. Кремль начали строить летом 1690 года. И строили его всем миром. Не хватало умелых людей, самых простых топоров, молотов да зубил недоставало. Камень везли чуть ли не за сто вёрст, почти от Таваньки, где каменные отроги Ваньданьшаня выходили к самой Сунгари. Но всё ж таки построили. Все башни, весь обвод стен на сажень были каменными, а выше — уже кирпичными. Тот кирпич лепили и жгли круглый год в десятке печей. Столько работ было: копать землю, копать глину, рубить лес, жечь уголь, кирпичи обжигать, колоть камень, сплавлять его по реке… И это только, чтобы начать строить. Так что и Олёше пришлось немало спину погнуть. Даром, что советчик.

«Советчик!» — Хун Бяо хлопнул себя по бёдрам и взглянул на уже высокое солнце. Севастократор его уже битый час ждёт! Стараясь сохранить вид, никакнец, прихватил полы кунтуша и засеменил в сторону державного терема, благо, в Кремле до него было недалече. Не сбив дыхания (всё-таки в этом даос был мастер) Олёша взбежал на крыльцо, кивнул стороже из преображенцев и кинулся к лестнице на верх. Пётр Алексеич любил дела творить в светлых клетях.

За грубым дубовым столом сидел окольничий дьяк Николка Алтанов. Тот самый, что вёл список «щедрых бояр». Сидел и ковырялся чиненым пером в своих космах. Завидев Хун Бяо, он тяжко вздохнул и привстал, но ровнёхонько настолько, чтобы думный чин увидел, что пред ним встали. А потом сразу плюхнулся тощим задом на лавку.

— В палатах? — осторожно спросил Олёша.

— В палатах.

— Ждёт?

— Ждёт.

— Гневается?

— Гневается, — на третий раз отзеркалил Николка, но уже в чуть более злорадном духе.

— Один он там?

— Нет, — игра в повторялки поломалась, дьяк разочарованно вздохнул.

— А кто там? — насторожился никанец.

— Как и положено: советчик! — Николка растянулся в радостной ухмылке.

Вот что умел севастократоров дьяк, так это выводить людей из себя. Бывало, и царевича до белого каления доводил. Играл парень со смертью, но цену себе знал. Никто так не ведал всех дел, как Николка Алтанов. Без помет, без записей всё мог по делу обсказать, хоть, ты его ночью подыми. Тем и держался при дворе.

— Да какой еще советчик⁈ — не сдержавшись, возвысил голос Хун Бяо.

— Так, который другой, — пожал плечами окольничий дьяк. И добавил негромко. — Людолов. Пригрёб не свет, не заря.

Олёша с лёгким недоверием посмотрел на тяжёлую дверь в палаты.

— Тогда, может, мне попозжа зайти?

Николка весь встряхнулся.

— На то никаких указаний не дадено!

Он даже для верности пошебуршил ворохом раскиданных по столу бумаг, хотя, потребности в том не имелось: дьяк всё до последней буквочки хранил в своей голове. Поднял глаза, вздел плечи в неискреннем раскаянии, а потом даже не погнушался встать с лавки, пройти к двери с почтительным изгибом в спине. Потянул левой рукой за еще шершавую резную ручку, а правую сложил этак уголком: ступай, мол, советчик.

Олёша, пожав плечами, вошёл. И окунулся в море света. Петр Алексеич не только не завешивал широкие окна, он даже распахнул их. Теперь и мутность бычьего пузыря не мешала солнцу метать свои острые невесомые стрелы во все тёмные углы светёлки.

Рослый царевич стоял по левую сторону от вытянутого округлого стола. Второй человек тоже стоял, только за столом, принимая спиной все яростные удары солнечных стрел. Невысокая фигура вся находилась в тени. Гость, как бы, сам казался тенью. С полумрака ни глаз, ни черт лица не рассмотреть. Да и не надо, Алтанов уже и так разъяснил, кто его тут ждёт.

Олёша поворотился к севастократору, отвесил долженствующий поклон. А тень уже разверзла уста.

— Поздорову, Олексий Лександрович!

— И тебе поздорову, Устин… Иванович!

Эх, замялся перед отчеством. Но, что поделать, коли сам отец за такое упоминание мог и в зубы дать. Одно слово, Злой Дед.

За столом стоял байстрюк Перепёла. Ныне — еще один ближний советчик царевича Петра.

Глава 14

Устин Перепёла приехал в Преображенск на исходе первой зимы 90-го года. Приехал тихо и незаметно. Спал в сараях, ел с ладони, да всё просился на службу к «государю-севастократору». Разумеется, все, кто слышал, понимали это по-своему, и слали конопатого чернорусса то уголь жечь, то лёд на реке рубить… То просто слали. И Устинка не чинился. Делал исправно всё, что велели, но сам старался с каждой работой оказаться поближе к царевичу. Где-то через месяц (эти дела тогда никто не считал и не отслеживал) умудрился-таки Перепёла попасться на глаза Петру. Чем там смог байстрюк привлечь внимание севастократора — то Олёше было неведомо. Но токмо дав черноруссу открыть рот, юный правитель попал в тенета, что твой птенец. Перепёла враз наплёл ему, что без его, Перепёлова участия, царевич и шага ступить не сможет.

«Надо признать, что Устинка в чём-то прав, — осадил сам себя никанец. — Вся надежда у Петра Алексеича в этой земле на злато. А уж байстрюк-людолов на этом деле собаку съел. Не один год он охотился на потайных старателей, самолично излазил все верховья Зеи и Селемджи. Желтуга… ну, про неё он, хотя бы, ведает немало. Главное, что дело старательское Перепёла знает преизрядно, знаком со многими людьми».

Конечно, Устин пришёлся в Преображенске ко двору. Демид Дурновский честно, по Ряду, прислал царевичу чертёж земель Темноводских, в коем проименовал все золотоносные ручьи, натыкал красных крестов — но и всё! Ближники Петровы даже не ведали, как подступиться к новому делу. Куда ехать, что говорить, как за старателями смотреть. А у людолова имелся готовый план. Доходчиво и в мелочах поведал Перепёла то царю…

И поставлен был головой над всем старательским надзором. Едва сошел лёд, цельная рота бутырцев села на дощаники и добралась до Северного. Дуланчонка улещили подарками, грамотой от имени севастократора, и тот дозволил московитам разбить стан выше по реке Зее. Уже оттуда Перепёла начал ездить по рекам, речкам и ручьям, выискивая старателей и знакомя тех с новым укладом. Половина золота севастократору — и ты чист пред его законом. Гудели мужики, но не больно-то погудишь под десятком пищалей. Как степлело совсем, людолов начал самое излюбленное — охоту на воров. Он уже подучил бутырцев, и в разгон устремились сразу несколько ватаг. Споймали потайных старателей изрядно. Кому-то Перепёла дозволял покаяться и стать честным золотодобытчиком (изрядно пополнив свою личную мошну), но большинство вёз на Сунгари.

В разгар лета добрались до Желтуги. Там случилась уже целая война — половина полка Патрика Гордона (со стариком-немцем во главе) отправилась душить воровскую вольницу. Едва-едва дощаников смогли собрать на такую ораву. То, что замыслил ещё Демид, свершил Устин Перепёла. Крови пролито было немало, но воров основательно разогнали. Зато золота и пленников на Сунгари привезли — аж борта трещали.

Тогда-то Устинка и предложил придумку, которая показала, что он не только про старательство думать горазд. Олёша сам был свидетелем той беседы, да Перепёла и желал, чтобы его многие услышали. От того и напросился в Думу, да слова попросил.

«Ведаю я о бедствии, что имеет вы, — начал он. — Землицы наш щедрый государь верным людям своим отмерил немало, а работать на ей некому».

Это он ловко подметил. Полей да лугов Пётр Алексеич раздарил на несколько тысяч десятин, а работники с Амура почти не шли. Наверное, и сотни батраков на Сунгари не поселилось. И было их так мало, что они сами условия работы назначали. Ежели не по норову им — то снимались и шли к следующему землевладельцу. Бояре московские от такого багровели, а поделать ничего не могли. Дарёная землица пребывала в запустении и не грела их сердца.

«Поял я на Зее, Селемдже, Желте да Невере до трёх сотен греховодников, что отреклись от закона, что нарушили волю государеву! — продолжал растекаться Перепёла. — Грех тот им молить не отмолить, и всея эти людишки грузом пудовым ныне на шею Петра Алексеича садятся!».

В общем, выдал Устинка такое, от чего все оторопели. Раздать воров боярам, да чтоб те землицу возделывали. И так складно обставил, что всем выгода была. У севастократора бояре пленников как бы в залог берут. А те пленники должны у новых хозяев свою цену отработать. И дурню понятно, что умеючи этот долг на потайных старателях можно до гробовой доски держать. И в новые долги вгонять. В отличие от вольных людей, этим идти некуда. Конечно, Темноводье огромно и дико, можно сбежать… Тогда и решили всех воров каленым железом в щеку клеймить.

Это уже не Перепёла. Бояре сами додумались. И с той поры они людолова так полюбили! Да и Пётр Алексеич руки довольно потирал: вместо расходов на воров всё для казны новой прибылью оборачивалось.

Конечно, такого Русь Черная стерпеть уже не смогла. Демид сам бросил игру в молчанку и к осени в Преображенск съездил. Ругань вышла знатная.

«Вы пошто людей холопите⁈ — Большак отказался садиться за стол и кричал стоя. — Да ещё всех подряд! Не по-людски это! Не воры ж кромешные, многие по глупости али по нужде от семей оторвались и на прииски подались».

Царевич тогда ждал Большака. Подготовился. Да и жизнь на Черной реке он уже изучил преизрядно.

«Нельзя, значит, Демид Ляксаныч? — сузил глаза севастократор. — А то, что вы такоже делает — это, значит, правильно? Шлёте на островки пустынные, приказываете живность морскую бить! Вам можно?».

«Ты не ровняй! — видно было, что Дёмку задело за живое. — Мы не всех! Дуралеев юных по домам разгоняем. И острова теи ворам для исправленья дадены. Вы же всех поголовно в ярмо загоняете! И клеймы! Клймы, яко скоту прижигаете! Где ж такое видано!».

«Вор должен кажен день помнить о том, что он вор. И все вокруг должны это видеть» — холодно ответил Пётр.

«Как же он к жизни в людях вернётся? — Демид качал головой. — Инда вы и не думаете им волю возвращать? Устинка! Нешто ты такое удумал⁈».

Надзорный голова стоял чуть в стороне от Петра, оттеснённый боярами и был красен, как рак. На его белёсом лике краснота враз становилась приметной. Большаку он ничего не отвечал, только зубами скрипел.

«Ты больно-то не ори! — царевич резво вскочил с кресла, дергая щекой. — Этот человек теперь служит мне и перед тобой более ответ не держит».

Уехал Демид в душевном раздрае, а мальчишка-царевич торжествовал. Он-то одно и хотел показать Большаку: не захотел вот с ним в дружбе жить — так он, царевич, и сам отлично справится. И, коли по чести, было от чего так ему думать. Перепёла же, вдохновенный, принялся севастократору новые придумки излагать.

Как пошли в казну первые доходы, по его совету прямо недалече от крупных приисков выросли лабазы со стражей из бутырцев. А в тех лабазах еда, различные припасы, дорожная справа, да приспособы для старательского дела. И, разумеется, вино хлебное. Не в далеких острогах, а прямо недалече от золотых ручьев. Бери, старатель, всё для труда своего! Только, конечно, по совсем другой цене. И прибылей от тех лабазов хватало и казну пополнить, и укромную кубышку людолова. Олёша как-то не утерпел и наговорил царевичу на надзорного голову, что тот часть прибылей ворует, даже особо не таясь.

«Такому бы самому клеймо прижечь».

«Эх, Олексий! — царевич не скрывал улыбки. — Да пущай его ворует! Когда он мне вдесятеро больше приносит! Никто столько казне не помогает: ни ты, ни любой из бояр. Все бы такими ворами были!».

Осенью 90-го года стало ясно, что в ту страду Перепёла собрал золота столько, сколько в Темноводье отродясь не собирали. Пётр Алексеич даже решился отправить три пуда золота на Москву. Смотри, мол, венценосный брат, как годно младший Романов за дело взялся! Конечно, как Дурной за Камень он тащиться не стал. Один из дядьёв, Лев Нарышкин, доставил тяжёлые мешки в Удинский острог и там поручил отослать их в столицу. Опять же, наперёд к царю послали вестника с подробной описью (чтобы, значит, золото в дороге не «усохло»).

Как леса зажелтели, двинулись из Преображенска на Амур дощаники. Люди Петра щедро скупали припасы на долгую зиму. Своего-то хлебушка почти не было. Клеймёные воры-холопы, конечно, засеять ничего не успели. Только лишь поля подготовили, да сена накосили с избытком. Олёшу тоже послали за покупками — в Болончан. Ведь никого иного из ближников севастократора в том «вредном» городке не примут.

Никанец в Болончане задержался: у Муртыги-Маркелки Дурновского жена очередную дочку родила, на крестины даже Злой Дед заскочил.

Задержался, в общем, лекарь…

Во время очередного застолья, Олёша не утерпел и нажаловался на успехи людолова. Именно нажаловался! Ему обидно было, что черноруссы не могли столько собрать, а у Перепёлы вона как ладно вышло. Демид, как обычно, молчал и только в кружку смотрел, а Иван Иваныч тонко рассмеялся.

«Эх, Лёшка-Лёшка! Ну, ты-то, навродь, не балбес человек. Меня вон даже с того света возвернул… Нет, паря, ничего мудрого в том безродыше нет. Иль мыслишь, больно сложное это дело: людишек золотой лихоманкой поманить? Тьфу! Сами бегут, языки набок! Сашко Дурной, светлая память ему, сам старательское дело сдерживал. Хочь, и богатство, а видел он в том угрозу великую всему Темноводью…».

«И верно видел» — влез мрачный Демид.

«Да, кажись, верно… Ты потому царёнку всё злато и отдал, Дёмка? Так?».

Большак промолчал.

«Угу, — сам себе что-то пометил в голове старик. — Тугудай тоже до того злата не особо охочь был. Ну, и Дёмка… сам видишь. Так что не страдай, паря. Не молодец твой Перепёла, а балбес. В скорости ему это аукнется. Ещё царёнок его за вихры оттаскает, когда золота не станет».

Никанец выразил сомнение: как, мол, не станет? И тут уже влез Орел-Муртыги.

«А как всего не стаёт, Олёша, — улыбнулся он своим губастым ртом. Подтянул поближе туесок с поздней водопьянкой. — Вот гляди, ягод сколько. Черпаешь первую горсть — вона как много! В рот не влезет!».

И Маркел с усилием, но запихал себе в рот полную пригоршню голубых ягод, доказывая неверность своих же слов. Прожевал довольно и продолжил:

«И вторая горсть будет щедрой. И третья. А потом уже нехватка образуется. Затем вообще по ягодке выколупывать придётся. Чем жаднее ухватишь сегодня, тем меньше останется к завтрему. Только злато не ягода — на новый год уже не народится».

Ивашка Иванов кивнул, но не смог не съязвить.

«Ты, Маркелка, лучше саблей маши, а не рассуждай. То у тебя ладнее выходит. Завтрему… Твое завтра еще на десятки лет может растянуться. Не успеет Перепёла опростоволоситься. А я уже про новый год речь веду. Ты ж видел, Лёшка, как людолов обобрал старателей! Половину шихты — царевичу, на остальное продал жратвы да прочего втридорога. Не так уж и выгодно золотишко мыть. Особливо, когда не горстью черпаешь, а ягодки выколупываешь. На старых приисках уже целые берега скапывают, да в воде моют. Десятки пудов грязи — за кисет золотого песку. А потом приходит твой распрекрасный Перепёла и почти всё изымает. Ох, не пойдут людишки в новое лето на златоносные ручьи. А ещё вернее: потянутся они в потайные старатели».

«Чтобы потом им на щеке воровской знак выжгли?» — передёрнулся Олёша.

«Ну… Народ на Амуре рисковый, шубутной, — хмыкнул Ивашка. — Да и каждый верит, что уж его-то недоля обойдёт…».

Когда лекарь-советчик вернулся в Преображенск, там уже началась новая напасть: побеги клеймёных холопов. Нет, они и летом утекали (потому и клеймить их начали — чтобы легче найти). Но осенью беглецов стало больше. А ловить их, наоборот, не выходило. А ещё в окрестных лесах всё чаще стали замечать охотников из местных.

«Это Демид мстит за поруху чести своей! — надрывался на советах людолов. — Вишь, нахрапом не вышло, так он своих натравил. Того же Алхуна. Я ведаю: тот гиляк горазд на подлости. Видит бог, это нехристи сюда пришли и пленных воров сманивают!».

Пытались споймать того Алхуна (или кто там еще в лесах погуливал), но всё неудачно. Бутырцы хороши в чистом поле, тогда как для местных леса — дом родной.

Олёша ждал всю зиму, чтобы самолично увидеть: сбудутся ли предсказания Злого Деда. Но, оказалось, что Перепёла не сидел, сложа руки. Спелся он с боярином Долгоруковым, и вместе они учинили следующее. Ко второму ледоходу в Албазине, Темноводном, Северном и даже в Болончане были открыты мытные столы. Каждый столоначальник изо всех сил принялся сманивать людишек на старательский труд. Тем, кто решался, выдавалась бумага о законности их старательского труда. Поскольку манили, в первую очередь, людей небогатых и неприкаянных, то им предлагали снаряжение под будущее золото либо деньги в рост.

В столах даже пытались вести учёт тому, кто да где будет золото мыть.

«Устроим объезды, — воодушевлённо вещал людолов. — У кого нет бумаги с печатью — тот, значит, вор. Таковые пущай либо отступное платят и бумагу берут, либо брать их в оборот!».

И Перепёла радостно хлопнул себя кулаком по щеке, будто, тавро ставил.

…Вот после того и стал он окольничьим у севастократора. Новым советчиком.

Хорошим.

«А я, получается, плохой» — вздохнул Хун Бяо.

Ему вот не пришло в голову предложить везти в Москву не золото, а сразу никанские товары. А Устинка удумал. И товары за Камнем те дюже нужные, и выгоду Перепёла изыскал. Даже тут изыскал.

«Берём плиту чая, государь, — жарко наговаривал Петру людолов. — Даже в Чосоне за три ефимка, не более. Ежели в золоте — то где-то полтора золотника. А на Москве сколь фунтовая плита стоит? До восьми рублей! От и можно в отписке в приказ Чернорусский указать, что прислано с Амуру-реки чаю никанского на пять золотников!».

«К подлогу меня склоняешь, пёс⁈» — вспылил царевич.

«Да где ж подлог, государь-севастократор? Где ж подлог⁈ — возопил Перепёла, ибо Пётр Алексеич уже успел того и за вихры ухватить. — Чай-то всамделишный. И цена на него торговая, честная. Значит, всё правда и есть. Поял ты с амурских речек полтора золотника, а привезёшь на Москву пять! Стараниями твоими та цена утроится. И, коли это дело мы со старанием провернём, то наши прошлые три пуда золота можно в десять пудов оборотить! Согласись, государь, подарить царю Фёдору Алексеичу десять пудов золота, хоть, и в товарах — это дорогого стоит».

И вот уже разжалась царственная рука. Выпустила вихры.

Хороший советчик, Перепёла. Не чета другим…

…Но сегодня людолов в гостях у севастократора выглядел не особо радостным. Да и Пётр Алексеич смотрел на того невесело.

— А, лекарь! — протянул тот и поманил никанца. — Подь поближе, тебе тоже не помешает послушать. Повтори-ка, Устин!

— Да, что повторять… Амур торг вести не желает. Хлебом с гречей да гаоляном кое-как ещ перебиваемся. А полотно не дают! И Дуланчонок, и Шуйца из Болончана в голос твердят, что и бязь, и саржу даурам распродали, а остатнее на ярмарке сбыли. Темноводный железо зажимает. Топоры, косы, ножи и прочее скованное ещё готовы продавать, а крицы — ни-ни. Примерно такоже и с прочими товарами. Пушной торг ещё впереди, но чую — и там Преображенск заобидят!

Да, не задался у Перепёлы 91-й год. И золота у народа выжал поменьше (не так, конечно, как предрекал Ивашка, но заметно поменьше), и теперь черноруссы ничего на то злато продавать не хотят. А Преображенск сильно зависел от торга. Полями округа уже обросла, но мало этого было. Совсем мало!

— Говорю тебе, государь, это Дёмка воду мутит! Дёмка и иже с ним! Закусило его ещё в том годе — от он и пакостит!

— И что же делать? — хмурился Пётр.

— А Большака менять надо! На хорошего Большака, правильного! Который верно будет руку твою держать! Чтоб исчезла свара меж двумя властями, чтобы шли они друг с дружкою, яко единая власть!

— И где ж мне такого Большака найти?

— Меня в Большаки проведи, государь!

Глава 15

Вот тут Пётр Алексеич впервые повернулся к Олёше. Будто, за помощью. Но тот помочь не смог. Все силы потратил на то, чтобы не рассмеяться в лицо севастократору. Царевич разочарованно отвернулся.

— Тебя, значит?

Людолов оживлённо заболтал головой: вверх-вниз.

— Истинно говорю, Пётр Алексеич, лучше того и быть не может. Ужо тогда всё злато в Темноводье в твоей власти станет. И не токма оно. Я всю Русь Черную принудю тебе служить. Истово! Москву ясаком и дарами завалим! Обласкает тебя царь!

— Но ты же… — царевич не решался закончить мысль свою, но брезгливость в его словах проступила весьма явственно.

Надо сказать, что юный Романов вообще местный уклад выборов правителя находил блажью и дуростью. В его словах часто слышал Хун Бяо такое мнение, что природа власти заложена в человеке изначально. Либо она есть, либо нет её. Всё от Бога дано. И уж никакие сиволапые неспособны увидеть эту суть в достойном. Они будут радеть за свои шкурные интересы, поставят на престол того, кто пожрать от пуза пообещает.

«Тако всякая мерзость ко власти и пройдёт» — говаривал он.

И сейчас он смотрел на раскрасневшегося байстрюка Устинку… и рот его непроизвольно кривился.

— Ты же ни в атаманах, ни в князьях не ходил, — попытался вывернуться царевич.

— Большаком может стать любой чернорусс! — возмутился Перепёла. — Рази Дёмка ходил в атаманах? Даже Болончаном верховодит Сенька Шуйца, а допрежь того — Княгиня.

— Но ведь он… — Пётр Алексеич снова не договорил. Но на этот раз Перепёла ясно понял недосказанное: «…сын Дурнова». Краска тут же проступила на его шее и лице, Устинка резко дернулся назад, ровно, кто перед ним факелом махнул. Хун Бяо ясно видел в глазах людолова проступившую боль. Он-то! Он, Перепёла, как раз неведомо, чей сын! Безрод, байстрюк. То ли выдававший себя за сына Ивашки Иванова, то ли и впрямь его сын, но не признанный. Хоть так, хоть этак — безотцовщина. Сам себе путь в этом мире прогрызающий.

И ведь неплохо прогрыз! Вон уже — советчик севастократора. Причем, лучший советник, не чета бесполезному никанцу.

«Да, Устинка явно ценит в себе это, — понял Олёша. — А сейчас он читает в глазах своего господина, что всё это пустое. Что важно одно лишь: чей ты сын».

Царевич, кажется, и сам приметил неладное.

— А как, по-твоему, смогу я сделать тебя Большаком? Просто указ издать? Так, ясно, что не примут такого местные. Только сильнее озлобятся.

— Не указ, — Перепёла старательно притворялся, что вовлечён в беседу, но выходило у него не особо. — Подбить надобно князей, атаманов, что голос имеют. Ты ведь Романов! Севастократор! Облечён высшей властией! Потребно подход к каждому искать. Кому-то и тёплого слова от тебя будет в избытке. Кому-то пригрозить можно. С кем-то сторгуемся. Главное: ежели увидят они, что ты за моей спиной стоишь незримо — то и призадумаются, кого им выгоднее над собой поставить.

Юный севастократор слушал советника и, похоже, всё больше уверялся в своей неприязни к выборности власти.

— То мы подумаем. Дело, всё одно, небыстрое. А задачи у нас скорые имаются. Где потребных товаров достать, чтобы зиму пережить?

— У тебя есть золото, государь. Надо самим торговлю вести, — подал голос Олёша.

— В Пасти Дракона Ивашка сидит, — буркнул Устинка. — Этот не пустит. А судов и подавно не даст. Да и плохая пора уже для морских походов.

— До Чосона можно и сушей добраться, — не останавливался Олёша. — Правда, дороги туда нет. Но совсем близко Великая Цин.

— Богдойцы? — изумился Пётр. — Разве это не главные враги Черной Руси?

— Ныне войны нет, государь. Много лет уж нет. Почему бы не учинить торговлю? Рубежи Великой Цин близко, речной путь — удобен. Ну, или есть ещё Северная Юань. Монгольское ханство подальше, но тоже доступно. И вражды меж Русью и ханом Бурни нет. В своё время Сашко Дурной помог тому стать ханом.

Этой истории Пётр ещё не знал. Вернее, не запомнил; Олёша точно ему о том как-то сказывал. Но, видимо, юному царевичу тогда было не до того. А вот ныне — до того.

— Сказывай про Бурни! — повелел севастократор. — И особливо то, как ему помогли…

Рассказ затянулся, у Петра Аексеича была тьма вопросов, а по итогу…

— Отправишься в Степь, Олексий Лександрович. Найдёшь их старшин или самого Бурни-хана и обговоришь торговые вопросы меж нами.

И глупый даос Хун Бяо отправился в негостеприимные монгольские степи с мешочком золотого песка в качестве то ли дара, то ли задатка (мешочка, который жёг ему руки и мешал спать в тех разбойных степях). Месяц у него ушёл на то, чтобы найти в иссохшем травянистом море людей державного склада; чтобы убедить тех людей, что он важный посланник ещё более важного человека; уговорить их помочь ему добраться до ханской ставки…

Степь уже сменила окрас с серо-жёлтого на белый, когда он, наконец, добился своей цели; когда до встречи с ним снизошел сначала какой-то хунтайджи, затем гун — чуть более ближний к свету ханского внимания… И после этого, уже почти достигнув цели, Олёша вдруг бросил всё, потратил остатки песка на найм косматых верблюдов (которые только и могут пройти зимнюю степь) — и устремился назад, на Сунгари.

…– Вернулся? Уже? — Пётр с легкой настороженностью смотрел на изможденное лицо своего советчика.

«Плохого советчика».

— Виделся ли ты с ханом Бурни? Договорился ли о торговле?

— Нет, севастократор. Не успел.

«Посланник я тоже не особо хороший».

— Так, почему ты вернулся? Тебя ограбили в дороге?

— Слава Господу, обошлось. Я был близок к цели, государь. Но в шатрах тамошних вельмож услышал одну новость. И мне показалось, что ты хотел бы о ней услышать. И пораньше.

Пётр встал и заложил руки за спину.

— Ну?

— Хан Бурни вознамерился сам вести переговоры с Русью Черной. Он даже послал своих вестников вперёд и велел им передать, что будет ждать черноруссов у Темноводного.

И Олёша вцепился своим взглядом в глаза царевича. Он молился всем возможным богам, чтобы увидеть в них покой и уверенность. Это значило бы, что с Амура ему тоже передали ту весть. А,стало быть, всё хорошо…

— За спиной моей сговариваются!!! — с искажённым лицом заорал Пётр.

Махнул рукой над столом, сметая кубки. И ясно давая понять: ничего не хорошо. Не сказали черноруссы севастократору о переговорах. Демид не сказал.

«Что же я наделал? — ужаснулся Олёша. — Зачем ему сказал… Но Пётр и так всё узнал бы. Не сейчас, так после. Разве меньше он осерчает? А переговоры уже завершатся. Мало ли, о чём там сговорятся?».

Больше всего на свете сейчас лекарю хотелось перечитать те листочки Дурнова, что отдал он Демиду. Да, он помнил их дословно, но вдруг прикосновение к Сашко даст понимание? Что он, никанец Хун Бяо всё-таки наделал? Спас Россию от Смуты? Или просто перевёз её из Москвы на Черную реку?

— А ты молодец, Олексий! — царевич уже слегка умерил страсти и смотрел твердо и решительно. — Правильно, что бросил всё. Это важнее. Когда хан отправится в Темноводный?

— Не ведаю, Пётр Алексеич, — развёл руками Олёша. — Вызнал то я от людей не самого ближнего круга. И поспешил сюда. Известно, что хан вовсю собирался в путь. Может, уже и выехал…

Пётр принялся яростно измерять палаты своими длиннющими ходулями. Голову наклонил, о чём-то старательно думы думал. Застыл.

— Едем! Сегодня же! — тут же сам метнулся в тяжёлой двери, приоткрыл и рявкнул окольничему. — Николка! Быстро послать за Перепёлой! Пусть в дорогу сбирается.

Ехали долго. Ехали тяжко. Большим крюком — по льдам Сунгари и Амура. Зато дорога почти ровная, лошадки особо не уставали. Поезд из двух крытых коптанов и девяти телег добрался до Темноводного к исходу января. Добрались до великого ледяного поля на слиянии Зеи и Черной реки — и даже заворачивать к Темноводному не стали.

И так всё было видно.

Бурни-хан раскинул огромный стан прямо на южном берегу Амура. Лошадей вокруг — чуть ли не тыща! Видать, и людей — не одна сотня. С перепугу можно даже подумать, что войско пришло осаждать город Темноводный.

Преображенцы заголосили взволнованно, застучали по крыше коптана. Пётр Алексеевич высунул голову из духоты возка, глянул на столпотворение и, ни мигу не сомневаясь, рявкнул:

— Туда правь! — и влез обратно.

Внутри сидели молчаливые советчики. На людолова было тошно смотреть, но Олёша подозревал, что и сам выглядит не лучше. Сам же, выходит, всё заварил. Несколько недель пути по мёрзлому Темноводью ни на золотник не убавили ярую силу царевича. И эта ярая сила влекла их сейчас в самое кубло… Чего? Заговора? А ведь вокруг севастократора всего два плутонга преображенцев.

Чахарцы Бурни-хана тоже издаля заприметили незваных гостей. Свист, вопли, улюлюканье — и вот уже с полсотни всадников принялись нещадно настёгивать своих маленьких, но крепких лошадёнок. Луки ловко вылетали из саадаков, копья со свистом рассекали встречный ветер. В короткий срок монголы взяли поезд в полукольцо и начали угрожающе подступать к преображенцам, тоже повыхватывавшим пищали да востры сабельки.

Тут уже наружу полез Олёша. На совсем слабом монгольском он кричал, что они посланники, что в коптане сидит истинный правитель Руси Чёрной.

— Брат Белого Царя! Брат Белого Царя! — надрывался он, уже не в силах выдать что-то более внятное.

По крайней мере, их не тронули. Дерзкие чахарцы велели всем разоружиться и, хотя бы, сложить оружие в телеги. А севастократора с обоими советчиками, так уж и быть, согласились пропустить к ханской юрте.

О! Та была огромна. Наверняка больше дюжины верблюдов везли войлок для этой юрты. Коренастые, увешанные промёрзлым железом доспехов стражи сначала наотрез отказались пускать царевича внутрь.

— Там сейчас и так не протолкнуться! — хмыкали они.

Но Пётр ярился не на шутку, и Олёша уломал-таки старшего чахарца пройти внутрь и спросить… Ждали долго, зато монгол, вернувшись, сразу откинул полог и бросил:

— Входите!

Внутри юрты оказалось тепло, смурно и крепко воняло потом: людским и конским. Проморгавшись, Олёша и впрямь увидел, что здесь битком. На кошмах сидели все известные ему черноруссы: Ивашка Иванов, Якунька Дуланчонок, западный князь Есиней, оба хана Кундулар и Номхан, Индига, атаман темноводский Бурнос, Сенька Шуйца и, конечно, Большак Демид с братом Муртыги-Маркелом. Были и незнакомые: какой-то тщедушный чернец, пара русских мужиков с бородами по пояс. И еще…

— Туда идите! — тихо велел стражник, указывая на проход в центре, промеж сидящими черноруссами.

Пётр сразу шагнул вперед, не забывая по пути испепелять взглядом сговорщиков. Советчики поспешили следом.

Хана Олёша разглядел сразу. Его кошма была постелена на крутом возвышении, так что Бурни выделялся. Но и не только этим. Такой же смуглый (очень смуглый даже для монгола), он всё-таки сильно изменился со времён давнего похода на Пекин. Роскошные одежды, изобилующие мехами, не могли скрыть почти необъятное брюхо богдыхана Северной Юани. Однако плечи всё равно нависали над расплывшимся животом. Велик и могуч был хан Бурни — это становилось видно с первого взгляда.

Сзади и по бокам хана окружали стражи, ближники, помощники, слуги. Олёша лениво оглядел незнакомые круглые монгольские лица… но на одном вдруг застыл. Толстые губы, которыми хозяин так любил фыркать по лошадиному. Круглые глаза, которые хозяин любил закатывать напоказ. Лишь вислые усы покрыла неотвратимая седина.

— Здравствуй, Удбала, — одними губами прошептал Хун Бяо и невольно улыбнулся.

Он был рад, что ушлый чахарский проводник не пропал, не сгинул в суровой Степи. А даже преуспел. Кажется, он тут за толмача выступает. Кому же, как не ему, столько лет прожившему в Руси Черной.

— Кто таков? — Бурни-хан говорил тяжело, слова его, словно, камни падали на ковры юрты. Причём, он не у самого Петра Алексеича интересовался, а смотрел на сидящих посторонь черноруссов. Царевич зарделся в гневе.

— Это Пётр Алексеич, севас… — начал было Демид, но осёкся, поняв, что произносит бессмысленные слова. — Это младший брат самого Белого Царя всей России, Бурни-хан. Белый царь прислал его сюда, присматривать за Русью Черной.

— Одного прислал? — снисходительно спросил хан. — Знаю-знаю. Рассказали мне, что к вам на Черную реку целое войско приходило. Войско пришло, а свары не было. Теперь понимаю.

Он наконец перевел взгляд своих чёрных глаз на севастократора.

— Будь гостем в моем шатре, брат Белого Царя. Я бесконечно рад нашей встрече, — и Бурни указал рукой куда-то далеко в левый край юрты, где ещё оставалась свободная кошма.

Пётр ненадолго застыл деревянным истуканом…

— И ты будь гостем на моей земле, хан, — кивнул он головой и спокойно прошел в угол.

Бурни выслушал перевод слов царевича, как-то странно хрюкнул и растёкся в улыбке. Потом что-то тихо бросил своим ближникам — и монголы громогласно заржали. И снова богдыхан Северной Юани поворотился к старым гостям.

— Не знал я о брате Белого Царя… Но тем лучше! Пришла пора рассказать вам думы мои. Хорошо, что все ответили на мой зов — не придется повторять.

Олёша насторожился и невольно переглянулся с Перепёлой. Что-то сговор какой-то очень странный выходил. И, кажется, все собравшиеся в юрте черноруссы знают о предстоящем не больше севастократора.

— Чахарская Орда, вся Северная Юань издавна была дружна с Черной Русью. Если отдельные нойоны на службе у проклятых Айсиньгёро и убивали ваших людей, то мои люди такого никогда не делали. Так ли оно, дорогие гости?

Черноруссы вразнобой кивали. Да, грабили монголы амурские земли и не раз. Но всегда они были на службе маньчжуров.

— Наша дружба крепка, друзья всегда помогают дуг другу. И вот я пришел помочь вам. Времена меняются… И всем необходимо меняться вместе с ними. Не знаю, что вам известно о делах на далеком юге… Но там война окончательно угасает. Хунхуа, император Чжоу, совсем не жаждет войны. Нет в нём жилы воина, как у его дела. Сдаётся мне, скоро широкая Янцзы станет окончательной и нерушимой границей между Чжоу и Цин. А главное — мирной границей. Понимаете, черноруссы, к чему это приведёт?

Тишина. Но по лицам ясно читалось: черноруссы понимали. И всё же Бурни-хан решил сам всё в красках расписать.

— Восемь Знамён двинутся на север. Я думал, что Небо даст нам сил покончить с проклятым Канси. Но никто не ведает воли Неба… Северная Юань не боится восьмизнаменников! Они бессильны одолеть нас в бескрайней степи… Хотя, кажется, придётся оставить мечты вернуть нашу Северную столицу — Ханбалык.

И теперь Бурни перешёл к главному.

— Однако у империи Цин есть другой враг. Более давний. И более злой… Вы. Черная Русь стоит очень далеко, но маньчжуры доберутся до вас. Рано или поздно. А потому! — богдыхан встал; весь в мехах он казался бочкой на ногах. — Я предлагаю вам свою помощь и дружбу! Придите под руку мою, и я дам вам защиту! И от маньчжуров, — монгол бросил взгляд налево и добавил значительнее. — И от любых других врагов! Будьте верны мне — и Русь Черная не исчезнет.

Черноруссы зашумели! Кто-то даже вскочил со своих мест. Олёша тоже задохнулся от волнения. Вот тебе и сговор!

— Неволишь нас, хан⁈ — выкрикнул злой, как чёрт, Индига.

— Не неволю! — махнул рукой Бурни. — Предлагаю помощь и защиту. Я много знаю. Знаю, сколько на Черной реке людей, и каковы ваши силы. Знаю, что вы не выстоите. Ни против маньчжуров, ни против России, ни против Чосона даже. И против Чахарской Орды не выстоите.

— Многие тако рекли! — выкрикнул кто-то из задов. — Теперь раков на дне Черной реки кормят!

— Погоди-ка! — это, наконец, подал голос Демид. — Не выстоим против Орды? Это ты нам грозишь, что ли, хан?

— Не грожу, — улыбнулся Бурни. — Зачем мне воевать с друзьями? Я просто предлагаю идти под мою руку. Станем сильнее. Мы — Степь, вы — Лес. Нам нечего делить, мы ничего друг у друга не отнимем. Просто признайте власть богдыханову, дайте мне выход и помогайте ратной силой.

— Больно кривая дружба выходит.

Это уже Злой Дед голос подал.

— Слыхал ли ты, хан, байку про вершки и корешки? Нет? Жаль! Я-тко думаю, лучше б нам повременить тебе всю репу отдавать, да ботвой питаться. Ты нам славно всё расписал. Токмо пойдут ли восьмизнаменники на север? А ежели пойдут, то к нам или к тебе? И доберутся ли вообще до наших-то лесов? Многовато вопросов, хан! Слишком много, чтобы все корешки тебе отдавать.

Богдыхан раздул ноздри. А те у него и так были немалые.

— Я протянул вам руку дружбы, а вы в нее плюёте? Видно, и впрямь вы уверились, что сможете противостоять мощи Северной Юани! Так вы её узрите!

— Ах, ты грозишь нам…

— Тихааа!

Глотка у севастократора лужёная. Шум не смолк сразу, а прижал уши, как настороженный заяц. И пока гвалт стихал, юный царевич встал во весь свой рост и шагнул прямо к богдыхану. Худой, нескладный, он всё ж таки оказался выше Бурни, даже стоящего на возвышении.

— Послушай-ка теперь меня, Бурни-хан.

И началось!

Глава 16

Встал царевич перед ханом, несмотря на рост смотрел на того исподлобья, а лоб его весь в складках — гневается государь. Щека снова дёргается, но глядит царёв брат прямо.

— Значит, руку дружбу протягиваешь? А в другой руке, выходит, ножичком помахиваешь? — Пётр Алексеич заводился с каждым словом; шибче и шибче. — Потрох ты сучий, а не хан! Я тут недавно проведал, как Сашко Дурной и войско чернорусское тебя от верной смерти спасли! Живота не жалели — подсобляли тебе ту войну выиграть! Отца твоего из узилища высвободили и к тебе привезли! Ни выхода, ни службы не просили — только братние речи вели! О какой ещё дружбе после этого ты смеешь говорить, басурманин! Предал ты Дурнова, память его предал! Вот прямо сейчас. И всё — ради корысти своей.

Хан спокойно смотрел на «брата Белого Царя», так как Удбала до сих не перевёл тому ни словечка. Но он отлично видел ярость на лице севастократора.

— Слушай меня, хан: Я — владыка этих земель! И я не позволю тебе их поять! Я буду биться с тобой насмерть, я продам последнего коня… Если нужно будет, я поползу на коленях к императору Канси! Я буду в ногах у него валяться! Знаешь зачем? Затем только, чтобы он помог мне прийти в Степь. И там я всем расскажу, как Бурни предал то добро, что сделали ему черноруссы, как предал память Дурнова. Расскажу. А потом выпущу тебе кишки.

Столпившиеся позади черноруссы уже совсем стихли, заворожённо слушая ругань севастократора. А богдыхан по-прежнему ничего не понимал — Убдала молчал, что та рыба.

— Пошто затих? — рявкнул на него Пётр. — Толмачь давай! Да чтоб слово в слово!

Чахарец вылупил на царевича изумленные глаза.

— Человек, ты всерьёз думаешь, что я своими губами скажу хану это⁈

— Я скажу! — Олёша встал рядом с севастократором.

Монгольский он знал плохо, так что пересказать речь своего владыки дословно вышло с трудом. Но, судя по выражению лица Бурни-хана, тот всё понял. Правитель Северной Юани засопел, а потом что-то бросил своему толмачу.

— Мой господин восхищён, — с тяжким вздохом перевёл Удбала. — Красиво сказано. Жаль, что эти слова тебе не помогут, брат Белого Царя.

Переговоры закончились. Шумная, слегка взволнованная толпа черноруссов повалила к Темноводному… и как-то само собой вышло, что юного севастократора со всей его свитой утянули туда же.

— Ладно сказано было, царевич! — запыхавшись от дороги по снегу, говорил драконовский атаман Ивашка. — Пущай знають. А монголы эти, может, и не придут. Больно путь далёк. Да кони их видал, какие тощие были!

Но монголы пришли.

И пришли они прямёхонько к Преображенску.

Началось всё с того, в канун Еремея Запрягальника, в самый разгар мая, на западной дорожке появилась дюжина мужичков местного вида. Все с луками, с лёгкими копьецами — явно охотники. Шли из земель диких, чуть ли не бежали — и прямо к Кремлю. В воротах преображенцы, разумеется, их придержали, но туземцы так страстно просились внутрь, поговорить, что сторожа направила вестника к своему голове. Мартемьян Нарышкин разбираться не желал. Просто велел гнать «дикарей» взашей. Но при нём случился людолов Перепёла, который слышал слова преображенца. Тот старался в точности передать слова охотников и упомянул, что старший из них нарёкся Алхуном.

— Стой, Мартемьян Кириллыч! Не отпускай их! Алхушка, гад! Помнишь, я рёк, что холопов подсылы Большака уводят? Так вот, этот гиляк в его ближниках ходит!

И боярин с советчиком не погнушались самолично поспешить к воротам Кремля.

— Точно он! — обрадовался Устинка Перепёла.

— Я знал, что моё имя эти ворота откроет побыстрее, — улыбнулся гиляк Алхун.

— Откроет-откроет, — хищно улыбнулся голова Преображенской сотни. — Вяжите их.

Многие из туземцев резво схватились за луки, но Алхун спокойно дал себя схватить.

— Только отведите нас к севастократору. Это срочно.

— Больно чести много, — лениво бросил Мартемьян. — В холодную их, опосля разберёмся.

— Ты думаешь, боярин, я просто по дурости своей в ваши руки отдался? Наверняка же есть причина. Ну, подумай!

Мартемьян честно попытался подумать. Алхун вздохнул.

— С гор в долину Сунгари идёт войско. Веди к брату царя. Срочно! Каждый час дорог.

Московиты переглянулись. Мартемьян несколько вдохов пытливо вглядывался в азиатское лицо Алхуна. Хмурился…

— Кликни царевича! — наконец, скомандовал он десятнику.

…За дубовым столом собрались все. Кто не влез, тот стоял за сидевшими и напряжённо слушал.

— С запада движется большое конное войско, — уже в третий раз пересказывал Алхун свои же слова, но теперь уже самому севастократору. — Шли через перевалы Малого Хингана, сейчас, наверное, уж на равнину вышли.

— Откуда ведаешь? — спросил Пётр.

— Там в горах наши… охотничьи биваки стоят, — гиляк еле заметно улыбнулся. — Мы много троп знаем. Вот наши охотники их и приметили. Монголы. Судя по бунчукам — разных племён.

— И много их?

— Думаю, много. Мы видели многие сотни. Они шли разными путями — в горах конной орде особо не развернуться. Может, есть и другие дороги, кои мы не приметили.

— Как же вы, пешие, коней мунгальских обскакали? — изумился старший из Нарышкиных.

— Большое войско завсегда медленнее малого отряда. А в горах конь чаще помеха, чем подмога. Мы же тамошние места хорошо знаем…

— Хорошо они знают!.. — возмутился было Перепёла, но его заткнули.

— Трудно принять сии сведения, — Патрик Гордон тыкал трубкой в большой чертёж восточных земель. — Я изучал. Чахарская Орда сильно к западу. Путь к нам им крайне неудобен. Сначала требуется преодолеть горы Большого Хингана, после — долину Наун-реки, а это уже владения императора Цин.

— Там мало кто живёт с той поры, как большая часть дауров на Амур вернулась, — пояснил Алхун.

— А потом они снова полезли в горы, — продолжил немец. — Уже на Малый Хинган. Очень сложный путь.

— Ну, по равнине-то им не пройти, — царевич тоже начал водить пальцем по чертежу. — В долине Сунгари у маньчжуров крепостей хватает, а вот тут всё запирает наш Таванский острог. Ежели у монголов с маньчжурами сговору нет… То и впрямь лучше ударить через горы.

Он повернулся к Алхуну.

— Точно к нам идут?

— Больше некуда, — вздохнул гиляк. — Шли бы на Амур — то взяли намного севернее. Или вообще, через Аргунь пошли бы.

— Так неудобно. И так далеко. Это же они вёрст 700 должны были пройти?

— Или даже 800. Но монголы и не на такое способны.

— Долгий путь. Даже для конного войска. Выходит, если вы не врёте, то войско своё Бурни-хан давно собирал. Как мнишь, советчик?

Олёша, стоявший чуть в стороне и в ратные дела не лезший, вскинул глаза удивленно.

— Думаю… Похоже, собираясь на Черную реку, Бурни уже готовился к войне, — принялся размышлять никанец. — И всем нойонам разослал указания готовить отряды. Получается… Получается, ничего хорошего от тех переговоров он и не ждал!

Олёша странно посмотрел на царевича.

— Только тебя встретить на Амуре он не рассчитывал… Он ждал отказа от черноруссов и готовился пойти походом на них… Но…

— Но влез я, — хмуро кивнул севастократор. — Верно мыслишь, Олексий Лександрович. Путь ко мне монголам неудобный. Это да. Но и мы его тут не ждём — он это хорошо понимает. Значит, ударит внезапно! Порушит самого брата Белого Царя, покажет всему Темноводью силу — и оно смирится. Разумно ли? Что скажете?

Все молчали.

— Разумно, ежели монгольский богдыхан знает о вашей распре, Ваше Высочество, со сторонниками Большака, — нарушил тишину генерал Гордон. И нарушил её такими словами, от которых всем не по себе стало. — Он может рассчитывать на то, что прочая Русь Черная будет спокойно смотреть, как его войска уничтожают Преображенск. Сплошная выгода.

От Олёши не укрылось, как странно посмотрел на Гордона Алхун.

Пётр же заиграл желваками на худом лице.

— Мыслишь, я этого хана так за усы подёргал, что он вместо Амура сюда пошёл?

— Ваше Высочество, вы — севастократор Черной Руси! — Гордон подпустил в голос толику возмущения. — Куда ещё врагу вести свои силы, как не против вас. Так что всё идёт, как дОлжно. Пора готовить неотложные меры по дефензиве.

И они начали готовить. Полусотня преображенцев с одним туземцем-проводником конно ушли к горам, следить за врагом. Генерал Гордон отправился в свой полк, дабы разместить его на укреплениях. Старший Нарышкин устремился на склады выяснять, какие имеются военные припасы и в чём имеется нужда. Над Преображенском ударил набат, собирая всех жителей в Кремль. Долгоруков получил приказ собирать из простых людишек рать для помощи воинам.

Поскольку городок и Кремль стояли поодаль от берега Сунгари, то сберечь лодки и дощаники у пристани не представлялось возможным.

— Велю отогнать всё на правый берег! — приказал Пётр Алексеич.

— А, может, государь, и баб с детишками увезём на них? — подал голос Долгоруков. — В крепости опасно, да и запасы сбережём.

— Что ж, в чистое поле их вывезти? — изумился царевич. — Май, конечно, не зима. Но, чай, и не лето.

— Мы доставим их в Болончан, — влез в разговор Алхун.

— Куда? — прорезался голос и у Перепёлы. — Это ж воры и тати, государь-надёжа! Это они холопей умыкали весь год!

— Мы привезём ваших баб и девок в Болончан, — гиляк даже не реагировал на крики людолова и смотрел только на Петра. — О них там позаботятся — я обещаю.

Севастократор нервно трижды стукнул по столу, разрываемый противоречивыми чувствами.

— Они пришли предупредить нас о враге, — Олёша, всё время совета сидевший тише воды, не удержался и подал слово. — Рискнули раскрыть себя, чтобы помочь Преображенску.

— Чёрт с вами! Даст Бог, опосля разберёмся. Иван Кириллович, сбирай лодьи! Отвезём баб на север.

Проститься с уезжавшими царевич отправился лично. Едва с запада прискакали первые вестники, подтвердившие, что Чахарская Орда и впрямь идёт, женщин с детьми посадили на дощаники. Пётр поясно поклонился мрачной матери, после внезапно стиснул в объятьях царевну. Та, обычно, смешливая, ныне с зарёванным лицом обхватила долговязого братца за талию и долго не отпускала.

— Береги мать, Наташка, — хмуро бросил смущенный севастократор. Та часто закивала.

— Ты ведь тут… совладаешь? — робко спросила она.

Пётр Алексеич молчал.

— Всё ж таки решил за всех этих нехристей один стоять? — вздохнула вдовая царица.

— А выбора нет, — с невесёлой улыбкой развёл руками сын. — Коли сам хану сказал, то и ответ за слова буду держать. Таков путь.

«Таков Путь» — мысленно повторил Олёша, услышав в словах царевича что-то своё.

Отплытие дощаников лекарь уже не видел. Как не довелось ему узреть начало осады Преображенска. Но по рассказам московитов выходило, что о той войне потребно песни слагать.

Первые монголы появились уже под вечер. Неслись с запада широкой лавой, с гиканьем, с лихим посвистом. Так как смеркалось, некоторые из них факелы запалили — смотрелось грозно. Всадники ворвались в опустелый городок и начали его потрошить. Врывались в избы, выволакивалииз них всё, что не унесли хозяева — и всё это на глазах у настороженного воинства на стенах.

Никакого страха!

А ведь было их совсем немного. Счёт московиты вели разный, но ни у кого даже двух тысяч не вышло.

— Это что же⁈ — возмущались бойцы, особливо те, кто видел разор своих изб. — Так и позволим им? Глянь-ко, как мало монголов? Можа, вдарим?

Но командиры Гордона строго пресекали любые попытки призывать к драке. Немецкий генерал сильно подозревал, что всадники Бурни-хана нарочно распаляют сердца осаждённых. И готовы к этому. Ты только выйди!

…Пару раз пушкарям всё же разрешили пальнуть дробом по грабителям — и самые наглые чахарцы отскочили из-под стен Кремля с воплями боли. Кто-то уже и не отскочил.

Малый успех московитов развеселил. С этой радостию они ко сну и отошли. Монголы брать Кремль приступом не пытались. Лишь самые лихие батыры подбирались под стены и пытались луками снять караульных. Те палили в ответ в чёрную ночь…

А наутро радость защитников Кремля как рукой сняло. По равнине, от Малого Хингана шла стена пыли. И поднимали ее тысячи и тысячи лошадей. Многие тысячи. Десятки тысяч! Гордон по тревоге поднял на стены весь полк. Бутырцы вперемежку с преображенцами и простым мужичьём с копьецами или вообще с вилами в руках с непривычной робостью смотрели на закат.

— Прям орда Батыева… — промямлил кто-то слабым голосом.

— Не бзди, паря! — проскрипел кто-то из стариков. — Монголы да татаре завсегда с собой по три-четыре кобылы тащат. Не так уж их и много.

Слова опытного воина утешали слабо. Тут хоть на три дели, хоть на четыре — радости мало. Бурни хан вёл с собой не меньше тьмы всадников. Тумен, по-ихнему. Орда и впрямь шла медленно. Кони везли обильную поклажу, быки тащили юрты. Меж этим скопищем юркали овечьи отары -живая еда для войска. Огромная орда целый день только подходила к Преображенску. Воины на время превратились в пастухов, и, покуда напротив городка ставился кочевой военный лагерь, учали разгонять стада, отары и табуны по окрестностям. Поля вокруг Преображенска чернели свежей вспашкой, а вот прочие места (особливо, у реки) густо зеленели молодой травой.

Севастократор с ближниками рассматривал происходящее с угловой башенки. Главная — воротная — башня выходила на Сунгари, так что на орду приходилось смотреть с высоты поменьше.

— Ну, теперь-то понятно, отчего именно ныне Бурни на нас пошёл, — почесал щёку Перепёла.

— Да? — изумился Пётр. — Может, поведаешь?

— Трава, — кивнул людолов. — В Степи она ещё только-только проклюнулась. А у нас, за горами, уже на пядь или больше проросла. Лошадки-то у Бурни ещё плохонькие. Для настоящего конного боя негодные. Пока до нас дотопали — совсем отощали. Бурни хочет, покуда Преображенск в осаде держит, лошадок-то откормить. Опосля уже можно и на Черную реку идти…

Кажется, Устинка был прав. Хан Северной Юани явно не спешил. За весь день он словно и не замечал Кремля и засевших в нём московитов. Только на следующий день к крепости подъехал какой-то тучный хунтайджи и передал «повеление» богдыхана.

«Приди ко мне, встань на колени и покорись! Либо убирайся в Москву к своему старшему брату! Ради сохранения чести Белого Царя я готов отпустить тебя живым и здоровым».

Севастократор взбесился, попытался даже вырвать пищаль у преображенца и пристрелить посла — но ему не дали этого сделать. Чахарский посланник был послан прочь с пожеланиями, кои тот никак не мог бы передать своему господину.

После этого город запылал. Так же неспешно, как они творили и все прочие свои дела, монголы стали запаливать весь посад Преображенска, избу за избой. Чёрный дым окутал Кремль, мешая дышать, сгоняя бутырцев со стен (благо, и враги из-за огня тоже не могли подобраться к крепости.

— Ну, суки! — рычали мужики, глядя на гибель своих домов. — Хучь бы, уж на дрова разобрали! Нет же, просто жгут! Ироды поганые!

Посад горел два дня. Он и на третий продолжал отдавать небесам мощный жар, хоть, всё вокруг уже покрылось сединой пепла. Кое-где торчали почернелые огрызки рёбер срубов, которые пламя так и не смогло пожрать. Чахарцы всё это время резвились в отдалении: отдыхали на вытоптанных полях, пасли скот. Изредка отдельные всадники, щекоча смерть за усы, подъезжали к стенам для мрачной забавы. По каждому из них палили непременно. Первых ещё подпускали, думали, что переговорщики. Но те лишь с наскоку забрасывали на стены лёгкий груз, что везли в руках. Оказалось то были отрезанные головы. Видать, ловили по округе московитов, не успевших укрыться в Кремле; или кого из местных да из холопей. Получив пару подарков, бутырцы озверели и стали встречать свинцом каждого всадника.

А на пятый день монголы двинули на приступ.

Глава 17

Конечно, чахарцам просто необходимо было выждать. Чтобы сгоревший посад остыл. Чтобы тысячи и тысячи стрелков смогли подвести коней на расстояние полёта стрелы и начать кружить по округе, заливая этими стрелами защитников Кремля. На пятый день они это сделали. Степняки вопили, настегивали лошадей, натягивали луки в красивом развороте. Били часто, не жалея запасов — у каждого к седлу приторочено по два тугих колчана.

Так-то московитом от дождика из стальных жал было не холодно, не жарко. Встань за кирпичным зубцом да посвистывай: даже сотня тысяч стрел кладку не раскрошит. Токма одно обидно: в ответ пульнуть нельзя. И для живота опасно. Но самое важное: дострелить нет возможности. Пуля свинцовая, может, и долетит до нехристей — всё ж бутырцы с поверху бьют. Но в такую даль целиться уже смысла нет — пуля полетит, куда Господь положит. Да и сила убойная у свинчатки сойдёт на нет. Куяк или шелом точно не пробьет. А впустую палить на кой? Порох-то в крепости сам собой не родится. И подвозу не ожидается.

Тихо было лишь на северо-восточной стороне, где стены Кремля близко подходили к берегу речушки Новомосковки. Из-за бегущей воды к стенам не подскочишь, так что тут чахарцы не усердствовали, оставив защитников в покое. На прочих же стенах бутырцы с преображенцами даже не высовывались, ждали более удобного случая. Может, стрелы у степняков кончатся…

Работали одни пушкари. Вот для них чахарцы носились, будто, на ладони. Дроб, конечно, тоже не долетит, а вот ядрышки — даже настилом — за милую душу. Пушкари жгли порох, аки черти — жадно и весело, с каждым ядром, утаскивая в ад по связке грешных душ. Но и монголы были не дураки — понимали, откуда угроза. И принялись заливать стрелами раскаты, на коих пушчонки стояли.

По счастью, никого не убили (пушкарь — человек редкий, а потому бесценный), но поранили уже с десятка два. Начала пальба потихоньку стихать. Тут-то с хрустом и скрипом к стенам Кремля поползли тараны. Бурни-хан все эти дни старательно готовился: его люди сколотили шесть подвижных крепких навесов, к которым подвязали по связке стволов. И вот эти развалюхи медленно двинулись к Кремлю: к обоим его воротам и к стенам, где имелись достаточно ровные проходы.

— Артиллерии — огонь по таранам! — сразу же отдал приказ Патрик Гордон.

Вестовые помчались к стенам и башням, пушкари завозились. Только и конница нехристей на пушкарские раскаты озлилась ещё более. Всадники обстреливали их нещадно, даже стали поближе подбираться, дабы не дать мастерам огненного боя и головы поднять. Кое-где ловкие командиры уличили миг и подняли своих стрелков над стенами. То тут, то там раздавались залпы — и десятки зазевавшихся чахарцев валились с коней. Раненые животные принялись метаться, опрокидывая соседей. Пользуясь сумятицей, пушкари начали палить по таранам, но и сами стали ловить стрелы и ложиться один за другим.

Тревожнее всего были те из таранов, что ползли к воротам. Устинка Перепёла приметил, что одна пушка, нацеленная на такой таран, совсем стихла — и самовольно метнулся к башенке. Там, на раскате всё было утыкано стрелами так, что ногу поставит негде. Из девяти человек кое-как шевелились лишь трое. Людолов плюхнулся на пузо и подполз к горячему стволу.

— Кажи, делать что? — рявкнул он в ухо тяжело дышащему пушкарю.

— Ташшы её назад, — устало пробормотал вислоусый мужик, с трудом перебивая шум сечи.

— Доколь?

— Чтоб до жерла мог дотянуться…

Перепёла сел на зад, ухватился за край рамы и потянул тяжеленную пушку на себя. Стрелы свистели песню смерти, но пока слишком высоко. Кряхтя и натужась, он таки вытянул ее и поворотился к пушкарю.

— Теперича банник бери, макни яво в тоем ведре и прочисть ствол…

С мокрым банником людолов улёгся вдоль пушки и принялся шуровать палкой туда-сюда. Над раскатом торчали только его руки, но и тут Устинке до ледяного хлада в брюхе казалось, что нехристи выцеливают их и шлют свои стрелы. Руки мелко дрожали.

— Снаряжай теперя… — вислоусый лежал, уже не открывая глаз. — Вона, ящики. Картуз, пыж… ядрышко.

Перепёла пальбе из пищали был выучен знатно, так что закон стрельбы понимал. Снарядил ствол, закатил ядрышко, прибил для верности банником. Теперь надо пушку взад вернуть. Развалившись на раскате, людолов всем весом принялся давить на колоду… Но чёртова пушка не хотела двигаться!

— Сатанинское отродье! — выругался Перепёла, чуя на щеках слёзы бессилия. — Эй, пушкарь! Сможешь подмочь?

Обернулся: вислоусый уронил голову на бок. На шее его ещё билась жилка, но в помощники он уже не годился.

— Так твою растак! — заорал в ярости Перепёла, поднялся на ноги и, стараясь прятать тело за стволом, приподнял край колоды. Надрывая спину, он грудью и брюхом толкнул пушку вперёд. Та поначалу строптивилась, но затем дёрнулась и встала на место.

— Съела, паскуда! — радостно заорал Устинка и хлопнул ствол по тяжёлому крупу.

И в тот же миг рухнул на доски, так как едва не словил враз три стрелы. Переведя дух, выглянул наружу — и завыл. Покуда он тут с пушкой корячился, монголы-черти уже продвинули таран, и тот сошёл с линии выстрела. Надо вправо поворотить!

— Да ты ж тварина! — Перепёла перекатился вправо и принялся давить плечом; однако паскудная колода вообще не хотела двигаться!

Людолов, матерясь на чём свет стоит, пихал пушку и так и этак — да всё без толку. Вдруг откуда-то из-за спины появились две здоровенные руки, и рублёные пальцы впились в тёсаную доску.

— Щас сладим! — прогудело, как из бочки.

Перепёла поднял взгляд и увидел над собой молоденького, но дюжего (как и вся царевичева сотня) преображенца. На груди — еще немятый и блескучий нагрудник, на башке — странный шелом с двумя козырьками по бокам. Щёки — алые, как у девицы, бородка жидкая и пушистая, но силища в руках небывалая! Воин согнулся, как в земном поклоне, закряхтел от натуги — и колода пошла!

— Харош! — заорал радостно людолов, приметив, что ствол пушки снова нацелился на еле ползущий навес.

Детина с довольным видом разогнулся, потирая поясницу.

— Вишь, черноросс, сла…

Чёрная толстая стрела прошила его крепкую шею. Не успел почти мёртвый преображенец осесть на раскат, как ещё три стрелы впились в его лицо, плечо, а парочка сломалась о цельную пластину нагрудника. Детина выдохнул с изумлённым взглядом. И больше уже не вдохнул.

Перепёла охнул. Но тут же сжал кулаки, отпихнул от пушки тяжёлое тело преображенца — и замер.

— А дале-то как?..

— Сыпь затравку…

В дальнем углу раската лежал мелкий пушкарь. Пушкарёнок совсем. Безусый. Мятые гусиные перья стрелы цветком распустились над его грудиной, так что людолов думал, что парнишка мёртв. Но ошибся.

— Вона… — пушкарёнок пальцем тыкал в мешочек с порохом. Он не говорил, а шипел, каждое слово заканчивалось свистом. — Ткни пробойником… в дырку… Картуз пробить потре… И сыпь затравку…

В горле раненого забулькало, он задёргался и в каком-то исступлении сквозь кровавую мокроту выкрикнул:

— Пли!..

Нельзя сидеть! Таран неумолимо движется, ещё вдох-другой и тварина вновь уйдёт! А подвинуть пушку теперь точно некому. Нельзя! Но у Перепёлы руки опустились. Он упал головой на тёплый ствол и зажмурился. Хоть бы, нашла уже и ево стрела монгольская!

«Пли!».

Подскочив на месте, Устинка выворотил из чьих-то мёртвых пальцев пробойник, проткнул им заряд через запальное отверстие, а опосля от души насыпал сверху затравочного пороху. Пальник он уже давно приметил. Красивый, с литыми бронзовыми ушками, на кои был намотан тлеющий фитиль. Лёжа на досках раската, подтянул его к себе и сунул алой пипочкой фитиля прям в горку пороховой мякоти.

Пушка грохнула, подпрыгнула, обдала раскат вонючим облаком дыма. Перепёле вдарило по ушам, он закашлялся от вони и без сил упал на спину. Лишь, когда серость над головой сменилась густо-синим небом, заставил себя перевалиться на пузо и осторожно приподнялся на локтях.

Его единственное ядро не пропало зазря. Оно легко пробило крышу, а затем подломило один из опорных столбов навеса. Уже повреждённый таран затрещал и завалился набок. Тяжеленная связка брёвен лежала на земле, и даже две дюжины монголов не смогут доволочь её до ворот. А с воротной башни отчаянные защитники уже метали туда горшки со смолой. Авось раза с десятого докинут, а потом и подпалят.

Людолов распластался на раскате, среди трупов, и принялся громко хохотать.

…В тот день из шести таранов на подходе порушили четыре. Два уцелевших ухитрились подползти к самым стенам — где пушки уже не могли их достать. Один двинулся к малым западным воротам, а другой — к северной стене. Патрик Гордон велел оставить в покое последний (пусть-ка попробует продолбить камень нижнего яруса стен!), а на уничтожение первого бросил все силы.

Часть бутырцев изнутри подпирала ворота брёвнами, камнями, в то время, как с башни — под лютым обстрелом! — другие старались поджечь таран. Нарочито промоченный навес загорался плохо, но всё-таки со временем заполыхал. Монголы бросили его, хотя, ворота успели уже заметно повредить.

— Засыпайте их сзади! — приказал Гордон, и защитники принялись заваливать камнями и засыпать землёй воротный проход. Теперь, если монголы и выломают створки — это ничего им не даст. Но и у Кремля останется всего один выход.

Добив последний таран, московиты заставили монголов отойти. Несколько сотен их всё еще вились вокруг крепости, выискивая слабые места, пытаясь выцелить зазевавшихся бутырцев. Но в такой перестрелке они больше теряли сами, и ближе к закату все чахарцы отступили к своему огромному лагерю.

В этой сече в войске севастократора вышло много поранетых, по счастью, большей частью совсем легко.

— Насмерть лучники побили всего три десятка, это из хорошего, — отчитывался Мартемьян Нарышкин.

— А из плохого? — набычился Пётр Алексеич.

— Половина из них пушкари.

— Потребно нынче отобрать смышлёных и отдать в пушкарскую науку! Пусть на раскатах, в бою и учатся!

— Твой советчик чернорусский в смышлёных оказался, — хмыкнул голова преображенцев. — Бают, одним ядром таран завалил. Опосля боя на раскате одни мертвяки, и только твой Перепёла живёхонек.

— И его отрядить значит, — кивнул севастократор. — Мне пушкари нынче потребнее советчиков.

— Вижу, — уже без улыбки ответил Мартемьян. — Ты вона всех их от себя отогнал.

Опосля заката, царевич велел призвать к себе всех командиров, всех уцелевших пушкарей и отличившихся солдат.

— Богатыри! — радостно кричал он своим людям. — Обломали рога басурманам! Теперя пусть только сунутся!

Он выкатил на площадь три бочки хлебного вина и от души угощал всех вокруг. Говорил много и неспроста: решил государь подбодрить своё воинство, поведать ему, что дела-то у московитов, на самом деле, идут чудесно!

— Вы не глядите на то, что Орда велика. Они за стеной! И стены наши им не по зубам! Со всей силой к нам подступили — и шиш им! Почти все живы! Монголов же полегли многие сотни! Стены крепки, запасов пороху да свинцу — преизрядно! Еда тоже есть! Сдюжим!

Бутырцы и преображенцы царя поддержали, но не то, чтобы истово.

— Конечно, зелена вина мало. Тут потерпеть придётся, ребятушки! — подбавил царевич шутку, и вот тут уже воины грянули дружно.

Коли, начистоту, то севастократор душой не кривил. Степняки плохо умели брать крепости, а более тысячи человек легко могли оборонять каменно-кирпичный Кремль. Хоть, до новой зимы. Коли эти богоданные всадники полезут на стены — умирать им тысячами! Подпалить крепость тоже не выйдет. И запасов в казне правителя немало. Опять же, лишние рты вовремя вывезли.

Одна только вещь была в недостатке. И о ней как-то не думалось поначалу.

Вода.

В Кремле стояли два глубоких колодца, достаточно напитанных водой. Новомосковка, опять же, текла под самой стеной, и вода в ней была пригодна для питья. Не было ранее никаких забот по этой части… А ныне появились. Потому что войско богдыхана взяло крепость в полную осаду. Сотенные отряды гарцевали с полными колчанами со всех сторон и пресекали любую попытку выйти; наказывали за любую неосторожность на стенах. Даже южную сторону, с большими воротами, выходящую на Сунгари, старались перекрыть. От кремлевских стен до берега большой реки саженей с двести и всё — по открытым местам, так что большую часть берега московиты перекрывали. Если не пищалями, то пушками. Но всё равно монголы там кружили непрестанно.

А в крепости самой скопилось более тысячи воинов (это ежели считать с ратью, в кою согнали мужиков, охотников, да тех холопей, что не разбежались). Кроме них — еще сотни три небоевых людишек, пара сотен лошадей да коров, мелкого скота тоже хватало. И все они хотели пить каждодневно. Животина, она легко и речной водой обошлась бы (да что уж, с великой жажды и человеку было б ее испить не зазорно!) — только вот та вода теперь за стеной. А за стеной — то же, что и за тыщу вёрст. Колодцев же на такую тьму ртов не хватало.

Первым беду приметил, как ни странно, Иван Нарышкин. Вельможа еще до первого приступа выпросил у севастократора пару десятков мужичков и решил прокопать два новых колодца. Причем, кто-то надоумил боярина, что рыть надобно не на открытом месте, а прямо внутри изб! Чтобы, ежели враг учнёт стрельбу навесную — то можно без опаски внутри воду набирать.

Копатели быстро добрались до водоносного слоя, однако ж, долгое время в этих колодцах будет лишь муть да взвесь.

— Беда токмо в том, что воды-то под Кремлём ровно столько сколько есть, — вздыхали опытные людишки. — Тут хоть два колодца, хоть два десятка — они больше воды из земли не вытянут.

Так оно и оказалось. Уже на день опосля приступа оказалось, что питья защитникам крепости не хватает. Обиход раненых требовал очень много воды. О купаниях разговор уже и не шёл, тут жажду утолить не хватало!

— Считаю необходимым ограничить выдачу воды, — не сказал, а потребовал тогда Патрик Гордон.

Его послушались. У всех колодцев выставили стражу — разумеется, преображенцев царевича. И со временем это всё вылилось в острую нелюбовь меж синекафтанниками и бутырцами. Но в первые дни все ещё терпели друг друга — покуда жажда не выедала разум.

А вот со скотиной уже не договоришься. Коням что-то еще доставалось (хотя б, той же мути из новых колодцев), а вот прочих тварей оставили без воды.

— Надо резать, — вздохнул старший Нарышкин, глядя на мрачного племянника-царевича. — Ежели осада затянется, они всё одно подохнут, только уже такие отощавшие будут, что и есть нечего станет.

На седьмой день осады Кремль весь пропах кровью…

Конечно, водяную беду пытались решить. Прежде всего, в Новомосковке. Речушка протекала так близко, что со стены ведро на веревке можно добросить. Другое дело, что пока то ведро доволочишь, воды в нём на четверть останется — и та, вся в землице. Но всё одно — метали вёдра. Делать страже особо нечего было, а пить дюже хотелось. Вот и баловались. За день так и полбочки могли натаскать.

Как стало совсем плохо с питьём, бутырцы озаботились серьёзным сбором воды. Смастерили веревочные лестницы, отобрали самых шустрых — и по первой же темени пустили их за стену. Каждому — по два-три ведра скинули. Стрелки тихо крались, черпали водицу (по первО́й, конечно, сами от души напивались — но кто тут осудит) и шустро бежали назад. Дабы ускорить водоносное дело, бутырцы удумали пропихивать вёдра в бойницы. Те, конечно, узкие, человеку в них не пролезть. А вот маленькое ведро протиснется. Особо удобны тут оказались походные кожаные вёдра.

В первую ночь несказанно обогатили Кремль водоносы! Впервые всласть напоили даже всю скотину. Но уже на следующую хитрых бутырцев встретили стрелы.

Глава 18

Оказалось, не упустили узкоглазые чахарцы хитрецов! Видать, какой-то разъезд приметил, доложился предводителю, который решил не пороть горячку, а у строить засаду на следующую ночь.

И отлично вышло у басурман! Засаду на том берегу Новомосковки никто не разглядел. Ударили враги дружно: так что далеко не все водоносы смогли убежать к стенам, а целыми — так почти никто. Монголы не поленились перейти речку и добить раненых. Хотя, наглецам тоже досталось: московиты были так взбешены неудачей, что разрядили во врагов все пищали, несмотря на строгий приказ: без нужды порох не жечь.

В итоге, как потом рассказали Олёше, вот на той стене главная война и разгорелась. Бурни-хан не решался гнать своих нукеров на стены, он и сам понимал, что без коня монгол — это половина монгола. Брать стены они умеют плохо, а защитников в Кремле более чем достаточно. Лучше взять северных варваров измором. Обложить по полной, оставить без еды и воды — вот главная задача. Так что воины богдыхана изо всех сил бились за то, чтоб пресечь доступ к реке.

Но и московиты не желали уступать. Хитрость шла на хитрость! Пусть под стеной до воды и было два десятка шагов — но они легко простреливались. Смельчаки спускались по ночам, им сбрасывали доски, бревна — и на бережку ручья мастерились небольшие укрепы — всё ближе и ближе к воде. Наутро монголы их старательно разрушали: жгли, что могли поджечь, либо сами шли через воду и разрушали.

А взаимная пальба при этом не прекращалась: одни настреливали строителей, другие — разрушителей. Воду разменивали на жизнь… И порой такой размен казался выгодным.

Иногда помогали дожди. Однако в мае и начале июня таковых на Сунгари и Амуре совсем немного. Лила морось — но много ли с неё получишь? На излёте мая московиты запомнили мощный ливень. Тогда побросали все дела: на улицы выносили тазы, кадки, даже чашки и плошки! Сами стояли под дождём с распахнутыми к небесам пастями. Но проливные дожди всегда коротки — пока суетились, бегали… тот и ушёл на закат, к далёким горам. Всё добытое бережливо слили вместе; вышло более десятка больших бочек.

Приятно, но не спасительно.

Чем дальше к лету, тем хуже становилось. Колодцы не успевали наполняться, казалось, они напрочь пересохли. А с Новомосковкой стало совсем плохо: речушка буквально за несколько дней почти иссохла. Потом, правда, частично вода вернулась, но самые зоркие углядели, в чём беда. Бурни-хан повелел заваливать дохлыми тушами речку на перекате. Трупы лошадей, коров, верблюдов сначала запрудили Новомосковку, а после к Кремлю потекла моровая гниль.

Севастократор тут же запретил брать речную воду. Опосля того смертоубийства под стеной подутихли, но вот глотки у всех драло и царапало. Тогда-то и начались свары меж преображенцами и бутырцами.

— Ничо! — утешали местные, кто хорошо знал Темноводье. — В июле дожжи како зальют! Всем от пуза той воды хватит!

— А до того июля как дожить? — злились московиты, стараясь не думать, что запасы еды к июлю уже точно истощатся. Разве лошадей ещё можно будет забить.

По счастью, окружение царевича не сидело, сложа руки. Оно искало новые пути к воде.

В один сумрачный день (который всё никак не желал разразиться дождём) из главных — южных — ворот потёк народишко: и мирный, и оружный. СторО́жа монгольская там была невелика, её споро сбили, и людишки тут же принялись ладить частокол от кремлевской стены к реке. Замысел у воевод московитских оказался смелым и отчаянным: пробиться к великой реке! С одной стороны ее прикрывает русло Новомосковки, а с другой они вознамерились выстроить частокол, за которым и хотели бегать к Сунгари за водой. Там, конечно, водица мутная, но в Кремле было уже не до жиру. А настолько широченную реку падалью не перекроешь!

Под такое дело внутри Кремля два дня разбирали все маловажные постройки. Опосля, снова закусились с монголами на северо-восточной стене — якобы за водопой в Новомосковке. И, когда силы Бурни-хана отвлеклись, ринулись ставить частокол! Саженей 30 они уже успели заколотить; подсыпали спешно валы — но Орда собралась, перебросила свои силы — и началась страшная рубка под главной башней! Бутырцы и пушкари прикрывали своих непрерывным огнём; монголы гибли десятками, если не сотнями, но рвались к частоколу, стремясь отнять жизни строителей и тех, кто их прикрывал.

Севастократор посылал в бой всё новые плутонги, он с яростью в глазах следил за схваткой, лупил кулаком по башенной кладке и рычал: «Сдюжим! Сдюжим!». Несколько раз сбрасывал руку, что робко ложилась ему на плечо. Наконец, старик Гордон не выдержал и встал перед севастократором.

— Государь, вы слишком юны и горячи. Я прошу вас… я умоляю дать приказ к отходу! Противника под стенами уже больше тысячи, а с севера мчатся всё новые эскадроны. Через полчаса эта вылазка неминуемо превратится в решающую баталию… которую мы также неминуемо проиграем. Ваше Высочество!..

— Аааар! — во всю глотку зарычал взбешенный царевич и от души пнул своей ножищей по кирпичной кладке.

— Мы скоро сможем не вернуть уже тех, кто…

— Да вижу я!.. Трубите отход!

Во время отступления пало не меньше людей, чем за всю остальную схватку. Но все-таки большая часть людей смогла отойти, а чахарцы Бурни, по счастью, не ворвались в открытые ворота… И всё-таки это стало поражением. Первый приступ ещё можно было счесть ничейным исходом, а вот теперь… Монголы с того дня стали охранять южную сторону крепости пуще прежнего. А в Кремле прочно поселилось уныние.

— Ничо, ничо, — утешали себя и других те, кто покрепче. — Вот зарядят в июле дожжища…

— Да что нам с тех дожжищ⁈ — рыкали на них. — Спасёт нас, что ли, ваш июль?

Оказалось, спас. И даже не дождями.

Ранними утрами над Сунгари нередко вставали туманы. Всю широту реки им, конечно, не залить, но вот по берегам, а, особенно, в многочисленных протоках, бывало дюже густо! И иной раз чуть ли не до полудня. Случилось всё, как рассказали Олёше, в аккурат на Петров день. Видали то хорошо если с десяток дозорных, но уже через пару дней все московиты рассказывали, будто лично виденное!

Затопил берег туман — хоть весло вешай. И в той непроглядной густоте стала набухать черная тень. Набухала-набухала, да вылупилась задратым носом дощаника. Нос этот слегка зашелестел о крупный песочек берега, и чей-то сиплый голос выкрикнул:

— Живы что ль ещё, православныя-я?

В тот же миг из разлитого в воздухе молока шипящей стаей вылетела дюжина стрела, что впились в борт кораблика да быстро вздетый щит.

— Слышь, Дед? — просипел тот же голос. — Коли так встречают, то, мнится, и в городке наши ещё живы.

В ответ воспоследовало что-то невнятное, но сразу после из тумана выплыл ещё с десяток дощаников. Они резко поворотились бортами к берегу… И оттуда каак грянуло! Сколь ни таилось монголов на берегу — всех смело.

— Примкнуть штыки! –совсем по-новому рявкнул сиплый голос — и с дощаников прямо в прибрежную волну посыпались людишки.

Молча, без криков, они выстроились клином и ринулись к Кремлю, выставив перед собой дымящиеся пищали с острыми жалами. Редкие уцелевшие монголы с криками ярости падали к их ногам. До ворот воины добрались без проблем.

— Отворяй, православныя! Темноводье пришло!

Что сказать: распахнулись створки без приказа! Бутырцы и преображенцы (а тем паче, ратники) бросались в объятья своим соседям, которых уже отчаялись ждать. Да и боялись греть себя призрачной надеждой…

По словам самых болтливых, Пётр Алексеич выскочил из терема в одном исподнем и прям так кинулся к воротам. С раскрасневшимся лицом и широкой улыбкой, которую никак не мог собрать в рот, он кидался от одного к другому, трепал за плечи и вопил:

— Где ж вы были так долго, ироды!!!

Но вопил без злобы в голосе, даже весело.

— Прости, севастократор! — развел руками Шуйца (тот самый сиплоголосый, да ещё и болончанский атаман впридачу). — Огромное Темноводье. Покуда прознали про вашу беду, покуда всех созвали. Да и твоих краснокафтанников ещё надо было уломать с постов съехать! О, точно!

Он подскочил к воротам и заорал на берег, что есть мочи:

— Эй, бутырки! Айда бегом в острог! Государь заждалси! — и вернулся к Петру. — Севастократор, мы тут кой-чего привезли вам с Амура-батюшки.

Он кивнул на своих бойцов. У каждого за плечами висел увесистый и ладно скроенный удобный мешок на лямках.

— Вон, в кожаных сумах — зелье пороховое да свинец, а в рогожных — снеди кой-какой. Скажи, в чем у вас нужа самая великая?

— В воде! — с горьким смехом ответил царевич.

— Эвон как, — крякнул Шуйца и глянул за спину, где в тумане ещё застенчиво пряталась Сунгари. — Ну, понятно…

Хлопнув себя по лбу, он снова сунулся в ворота.

— Бутырки, матьвашу! Отмена! Все в зад! Хватайтя любые баклаги да воду черпайте — и сюда бегом!

В это время в ворота не вбежали, а втащились ещё двое воинов. Низенький гиляк и совершенно разбойного вида казак тащили на своих плечах еле волочащего ноги старика. Да не простого старика, а драконовского атамана Ивашку. Сенька Шуйца ахнул и первым кинулся к Злому Деду.

— Иван Иваныч! Нешто тебя нехристи поранили?

— Да если б! — Ивашка поднял седую голову, смачно и с подворотом выругался. — Ноги, ети их! Подвели, тварины! Вообще, иттить не хотят! С лавки встал — и прям в воду полетел кулём…

Он поднял полный скорби взгляд на царевича:

— Вот, Пётр Алексеич, шёл тебе подмогой, а вишь, какой из меня помощничек… Не ходить мне уже в разгоны… Может, прикажешь выдать скамеечку малую? Так я на стене у заборола сяду — и свинцом монголов-то пощекочу! Вдаль-то я ещё неплохо вижу.

Пётр совершенно растерялся. То ли поддержать старика, то ли и впрямь тут же слать за скамеечкой.

— Не тушуйся, севастократор! — рассмеялся успокоившийся Шуйца. — Это наш Дед опять в юродство впал. Бывает с ним такое. Иван Иваныч, да ты ж меня по сей день на сабельках на жопу сажаешь!

— Так то ты просто бездарь косорукий! — рявкнул Ивашка, обидевшийся на «юродство». — Тебя и пень трухлявый одолеет, бестолочь!

— Узнаём Злого Деда! — ухмыльнулся Сенька и хлопнул старого атамана по плечу.

В это время в воротах закраснело — подошли бутырцы, которые по весне ещё уехали на Зею, Бурею да Желтугу сторожить потайных старателей.

— Вот, севастократор! Твоих, вроде всех привезли! — гордо указал на воинов Гордона Шуйца. — Шесть десятков с лишком. Ну, Иван Иваныч заявил, что со своей драконовской ватажкой тожа у тебя останется — эт ещё полсотни. А нам бечь надобно, а то чахарцы скоро пожалуют.

— Куда же вы⁈

— Не боись, севастократор, уже не уйдём! — улыбнулся болончанец. — Коль уж все пришли, то теперь туточки будем… Ты ж пойми, у нас лодейная рать. Небольшая, да и дощаники без призору оставлять негоже. Вы ворота-то запирайте крепко и сидите. А мы ноне Бурни на живца ловить учнём! Ух, обломаем мы ему рога, покуда на реке!.. Главное, от берега успеть отойти!

И Шуйца заспешил к воротам.

— А Большак-то ваш где, коли все вы пришли? — мрачно спросил севастократор.

— Не печалуйся, Пётр Алексеич! Большак тожа будет! Задержался он покуда, дела там у него…

— Да какие ещё дела? — враз озлев, зарделся царевич.

— Ты с Дедом поговори, севастократор, — развёл руками Шуйца. — Больно спешу я. Уже по земле копыта гулом отдают.

Уже в воротах, на бегу, болончанский атаман обернулся и крикнул:

— Вы со стен-то поглядывайте: ежели степняки вам бок подставят — так вы лупите, не скупясь! Мы потом ещё зелья привезём!

Гордон, спокойный, как и всегда, деловито отдавал приказы запирать ворота и занимать позиции. Ивашка уже трёхколенными оборотами приказывал своим подручным тащить его на воротную башню. Заспешил туда и царевич.

Утренний туман медленно, явно нехотя, отползал на север, вниз по течению. Все дощаники черноруссов уже были, как на ладони: четырнадцать судёнышек, туго набитых людишками. Людишки те суетились: пока одни отпихивались вёслами от берега, другие навешивали на борта щиты, прям, как в седой старине. Спешили они не зря — с севера приближались первые монгольские сотни. Передние батыры уже ясно видели, что произошло; от того кричали они злобно и яростно, проклиная черноруссов.

— Что, басурмане, обидно, что не рассорились мы⁈ — завопил с башни Пётр, конечно, ни одним монголом не услышанный.

Крики, кстати, быстро сменили окрас: появились в них радость, азарт охотничий. И было с чего. Тринадцать дощаников в испуге уже спешно отгребали от берега Сунгари, а вот один замешкался. То ли за корягу зацепился, то ли слишком в песок ушёл. Черноруссы на нём почти все повылазили и изо всех сил толкали борта, кто куда. Помогало плохо.

Вот, завидя это, и принялись чахарцы Бурни-хана нещадно настегивать своих мохнатых лошадёнок. Хоть, одно судёнышко, а всё добыча. Некоторые на ходу запустили руки в саадаки и начали метать стрелы навесом, в небо синее. Испуганные черноруссы бросили спихивать дощаник и укрылись за дальним бортом. Чем только сильнее раззадорили всадников.

— Подомогнуть надо бы, — заволновался царевич. — Добьём отсюда?

Гордон, уже поднявшийся на башню, покачал головой.

— Только из артиллерии, господин севастократор. Мушкетные пули, если и долетят, то на излёте и крайне неприцельно.

— Не палите покуда, — остановил московитов Ивашка. — Не надобно.

Стрелы заливали несчастный дощаник густым дождём, к берегу подъезжало уже до полутысячи всадников. Беда казалась неминуемой, однако, царевич смотрел на совершенно спокойного Злого Деда и своим чувствам тоже воли не давал. Однако, едва не подпрыгнул, когда с кораблей на реке вдруг раздались визгливые трели рожков! Дощаники дружно вспенили воду вёслами, почти слитно повернулись к левому берегу бортами, увешанными щитами…

И с них грянуло!

Очистившуюся от тумана реку враз заволокло иными облаками. А вот берег накрыла волна криков боли. В тот же миг со дна дощаников встали казаки с четырьмя ручницами и разрядили заряды дробом в самую гущу смешавшихся монголов. В тот же миг над водой со звоном натянулся скрытый доселе канат — и «застрявший» дощаник ажно выдернуло на большую воду. Прятавшиеся черноруссы едва-едва поспели на него запрыгнуть. Пока два кораблика отволакивали «подсадного» от берега, остальные, напротив, подошли поближе — и ещё раз разрядили во всадников все свои пищали.

Не сговариваясь, степняки отхлынули прочь от реки… Собственно, под стены затаившего дыхание Кремля.

Патрик Гордон очнулся первым.

— Солдаты! Целься! — крикнул он звонко; дождался, когда младшие командиры повторят его приказ, и рявкнул. — Пли!

На башне и соседних стенах стояло не более полутора сотен бутырцев, поэтому их залп не вышел столь сокрушительным (да и пушки не поспели). Но всё равно — ещё десятки тел чахарцев полетели на землю с лошадей. Последним досталось ещё больше.

— Заряжай! Быстро! — это уже кричал царевич.

Однако, на второй залп времени не оказалось. Первая волна — те, кто уцелел — спешно погнала коней назад. Сталкиваясь с новыми сотнями идущих на выручку.

— От в ту бы кучу да из пушечек, — мечтательно зажмурился Ивашка.

Но с башни таким макаром пушки не развернуть. А на стене, что напротив, только стрелки стояли. Гордон, конечно, повелел им палить, но урон вышел совсем небольшой. Монголы откатились от стен, зло ответили стрелами, а потом большая часть развернулась в лагерь. Но несколько сотен оставались в сотне шагов от берега: следили за тем, сунутся ли черноруссы на берег. Но те тоже унялись и всей стаей оттянулись к правому берегу Сунгари. Один лишь дощаник заякорился у островка, отделявшего протоку от большого русла, и ответно следил за чахарцами.

Шаткое равновесие продержалось до конца дня. Первая радость, согревшая сердца московитов, унялась. Да, войску Бурни стало сложнее, но богдыхан явно не собирался отступать. И земля дрожала от ударов тысяч копыт его воинов.

А на следующий день эта дрожь вдруг удвоилась.

— Монголы! Монголы…

Глава 19

Бутырцы, преображенцы, черноруссы спешно занимали стены Кремля — все мрачные донельзя. Весть о новом монгольском войске ударила в самое больное место многим (особенно, после подошедших своих подкреплений и воспрянувшей надежды).

Столбы пыли заметили за Новомосковкой, так что именно к той башенке и заспешил севастократор с командирами. Пылевое облако стремительно приближалось, уже видны были скопления всадников…

— Тьфу, на вас, малохольные! — выругался Ивашка, с помощью подручных, наконец, доковылявший до башни. — Яко курицы раскудахтались! Монголы, монголы… Да какие ж то монголы⁈ Это Орёл летит…

— Какой еще орёл? — изумился Мартемьян Нарышкин.

— Известно какой: Муртыги это. Старшой сынок Сашка Дурнова. Даурчонок. А за им — весь наш полк драгунский!

Царевич и вся его свита требовательно вперила свои взоры на драконовского атамана.

— Что? Маркелке этой весной, наконец, весь полк доверили. А то, что он всё в сотниках ходит? Вот наш Орёл полк за собой и ведёт! — Злой Дед с блаженной улыбкой смотрел на выплывающие из клубов пыли ровные конные ряды. — Наша гордость! Все шесть сотен! Подзадержались в пути — ну, до вас путь неблизкий, уж не взыщите!

— Шесть сотен? — с сомнением в голосе повторил Патрик Гордон, но Ивашка этого ровно и не услышал.

А чернорусские конные сотни уже подходили к левому бережку Новомосковки. На той стороне паслось (и следило за Кремлём) немало монголов. Они тоже давно приглядывали за незваными гостями и теперь вот решили на тех напасть. Запестрело небо от стрел, понеслись «птички» злобные, смертоносные навесом на драгунов. Однако те, резко ускорились, в то же время, на ходу растекаясь широкой волною. Потом по команде всадники встали — и прямо с лошадей выстрелили в степняков.

У каждого! У каждого драгуна в руках был уже снаряженный карабин (а не карабин, так пищаль). Стреляли не все, а только первые ряды, но и этого хватило — уцелевшие монголы бросились за реку. Все-таки было их тут немного, основные войска Бурни-хана стояли к югу и западу от Новомосковки. Черноруссы стремительно спешивались, передавали поводья молодшим, а сами со всех ног бежали к рубежам у берега речушки, кои им указывали десятники и сотники. Отстрелявшиеся стояли на заду и спешно перезаряжались.

Степняки шумно накапливались на противоположном берегу. Было их там уже немало, но они осмотрительно держались поодаль. Видимо, ждали, когда ещё подойдёт подмога.

— Нет, они что, хотят шестью сотнями всё войско Бурни перестрелять? — недоумевал Пётр Алексеич. — Или нам нужно выйти, помочь?

— Не стоит, — покачал головой Ивашка. — Инда они б нам уже помахали.

Ближники севастократора в тревожном молчании смотрели на поле. Вот монголы не выдержали и рванули к реке. Но даже до воды не добежали, как черноруссы разрядили в них свои пищали: передний рядок — с колена, второй — стоя. Отстрелявшиеся тут же утекли на зад, а третий и четвертый рядки быстро дали свой залп. Тут же подоспели последние рядки — и последние две сотни пищали метнули свинец почти в упор во врага.

Конный вал чахарцев заворочался, сбился, ровно, конь, попавший копытом в нору — но выправился, выровнялся. И вот уже первые десятки влетели в речку, взрывая ее брызгами. В Новомосковке и тридцати шагов нет поперек, но с наскоку ее не перепрыгнуть. А в воде (местами коню по брюхо) вязнут даже лошади. И вот галоп перешел на быстрый шаг, степняки сбились плотной тучей… а драгуны к тому времени уже перезарядились. И принялись палить по врагу бегло, без залпов.

Такой расстрел трудно выдержать.

— Не сдюжат… Не сдюжат… Не сдюжат! — радостно завопил Долгоруков, приметив, наконец, что натиск степняков скис окончательно; кто ещё мог двигаться, спешно заворачивал лошадей, прочь от гибельной речки Новомосковки.

— Хана монголам!

— Смотрите!

Кто-то из командиров Гордона указывал рукой на самый дальний запад… Снова клубы пыли. Не такие большие и не так далеко, чтобы мучиться в неведении.

— Монголы, — угрюмо кивнул Гордон. — Бурни — хороший тактик. Прикрыл свой план отвлекающей атакой через реку, а сам послал большой отряд вверх по реке, чтобы ударить во фланг…

— Ну, что ж, твой Орёл-то!!! — с досадой повернулся Пётр к Ивашке. — Подставил драгунов под удар. Их же счас сомнут!

И царевич принялся орать с башни, чтобы черноруссы бежали. Хотя бы, в Кремль. Правда, единственные действующие ворота имелись только на юге крепости. Их от драгунов ещё и Новомосковка отделяла.

Черноруссы и сами видели, что попали в беду. Бросая рубежи, стрелки бежали к своим лошадям, быстро вскакивали в сёдла и спешно пытались уйти из-под удара. По счастью, в обходном отряде было мало лучников (видимо, Бурни решил завести в бок драгунам латный отряд, чтобы его удар вышел сокрушительным) — так что стрелы в черноруссов почти не летели.

Две конные тучи сблизились совсем впритирочку, но южная тучка всё-таки набрала скорость и начала отдаляться. Драгуны настёгивали лошадок, гнали их прямо на юг, вдоль речки и Кремля — и те выносили своих хозяев из-под удара! Всё-таки между отдохнувшим и уставшим конем есть немалая разница. Черноруссы шли к Преображенску совсем легкой рысью, а вот Бурни своих латников гнал в обход изо всех сил. Да и веса в закованном батыре заметно побольше, чем ченорусском драгуне. С таким не наносишься.

Драгунский полк, чудом почти не понеся потерь, подъезжал к Сунгари и начинал заворачивать к северу. В общем, скакали туда, откудова пришли.

— Эх, спасители… — вздохнул севастократор. — Ну, хвала Господу, хоть, не полегли.

Хотя, поспешил он такое вслух сказать… Богдыхан совершенно не собирался отпускать неосторожных черноруссов. Вообще, надо сказать, глупо себя вели северяне: одни на дощаниках за рекой, другие на севере в поле. А еще часть сидит запертой в крепости. Само Небо подсказывает: надо бить глупого врага по частям.

Следуя воле владыки, всё новые и новые сотни бросали свои ленивые дела, седлали свежих лошадей и пускались вдогон за убегающими лесовиками. Уничтожить в голом поле лучшую часть войска Черной Руси — о чём ещё можно мечтать!

Царевич скорбно провожал взглядом, как несколько тысяч степняков прошли мимо крепости, преследуя горе-союзников.

— Может, успеют уйти? — неуверенно спросил он у своих воевод.

— На всё воля Божья, — голосом, полным сомнений, ответил Долгоруков.

— На Бога надейся, а сам… — Ивашка с прищуром посмотрел на боярина и закашлялся. — Царевич, ты об драгунах-то покуда не думай. О себе думай, о крепости своей, о тех нуждах, которые решить потребно. Вот повели-ка ты людишкам своим взять полотнище поярче да забраться на южную башню — и нашим, что на речке, помахать.

Удивлённый севастократор пожелание Злого Деда выполнил. Сторожевой дощаник враз убрался на правый берег Сунгари, и вскоре, оттуда притащилась вся лодейная рать. Монголы, конечно, то видели и попытались помешать. Но осталось их под крепостью всего ничего! Наверное, и пары тысяч не набралось бы. С корабликов да со стены кремлёвской их быстро отогнали.

— От теперь спокойно водицу черпайте! — улыбнулся драконовский атаман. — Токма на север поглядывайте.

Сам старик так и остался сидеть на башне. Остальные же кинулись к реке. Черноруссы и бутырцы перекрыли все подступы от монголов, а остальной народ принялся таскать речную воду в крепость.

— А ведь нас сейчас не особо меньше, чем монголов, — Мартемьян Нарышкин ухватил племянника-царевича за рукав. — Вот бы грянуть по нехристям, покуда все их силы далече!

— Чтобы грянуть, надо сначала будет их догнать, — послышался сзади голос Гордона. — Увы, боярин, наши пешие регименты на то неспособны. Монголы будут держать нас на удобной для них дистанции и расстреливать из луков.

Нарышкин зло выругался.

— У меня возникло иное предложение, Ваше Высочество, — подошёл к севастократору генерал. — Мне кажется, сейчас удачный момент, чтобы оставить крепость. Враг вряд ли решится нас атаковать, мы сможем переправить за реку все наши силы и самые важные припасы. За Сунгари монголы нас не достанут. Даже если они решатся форсировать такую большую реку — мы легко сможем их бить по частям. По тому берегу мы сможем потихоньку добраться до Черной реки…

Пётр Алексеич сильно задумался. Осада мнилось всем вокруг обречённым делом. Даже подход черноруссов, радостный и неожиданный, мало что поменял в их положении. Но…

— Оставить Кремль? — царевич снова начал дергать щекой. — Отдать этому… последнее, что осталось от Преображенска⁈

— Важно спасти людей, — старый генерал смело смотрел в лицо разгневанному владыке. Он хотел сберечь свой полк.

— А спасём ли мы их, гер Патрик? Вот ежели Бурни сейчас уже догоняет драгун? До вечера он их истребит и во всей силе сюда вернётся. Верно ты мыслишь: за реку на ружья и пушки степняки не кинутся. Но сколько мы на своих горбах унесём еды и пороху? Как быстро сможем пушки волочь? До Амура-то идти двести-триста вёрст. И что нам даст тот Амур, ежели их драгунский полк тут полёг?

Генерал молчал, смущённый.

— Ты же видел, что их богдыхан не дурак. Что помешает ему послать войско вверх или вниз по реке и переправиться в тихом месте? А? Да, они станут волками кружить вокруг нас и перебьют в чистом поле.

Гордон согласно кивнул, даже говорить ничего не стал.

— Тут хоть стены есть… — уже тихо закончил Пётр. Ему явно самому всё это до жути не нравилось…

Монголы обернулись раньше вечера. С крепости набатом зазвенели била, загудели в тревоге рожки. И оставшиеся в лагере степняки тоже оживились. Попытались ещё одним натиском опрокинуть пеших стрелков. Но сделали это без особой дерзости.

— Уже? — встревожился царевич и повернулся к Шуйце. — Всё! В разбег! Мы — в крепость, вы — на корабли!

На возвращающееся войско Бурни он смотрел уже со стены Кремля. Тысячи монголов двигались той же бескрайней тучей, только больно уж медленной. Кони выдохлись от дикой скачки и теперь шли неспешным шагом, а заводных воины богдыхана не взяли.

— Ежели честно сказать, — задумчиво произнёс Патрик Гордон. — То я не вижу в этих воинах следов одержанной виктории.

— Да куда там! — оживился Злой Дед, следивший за монголами. — Коли б они драгун положили, то до сих пор еще их дуванили!

— Что же выходит? Не догнали они твоего Орла-Муртыги? — с улыбкой спросил Ивашку царевич.

— Сдаётся мне — догнали, — ответил за старика Долгоруков. — Ты поглядь, Пётр Алексеич, попристальнее: сколь поранетых. По двое на коне сидят — и таких немало. А сколько лошадёнок поотстало? Вон же вдали тащутся, хромают. Была там сеча. Наверняка была.

— Иван Иваныч! — Пётр вцепился в плечи старому атаману. — Что там на севере было?

— Да мне-то откель знать? Я ж туточки мешком сидел! — вновь принялся юродствовать Ивашка. Однако, царевич от него не отставал, и старик взмолился. — Погодь, твоё вашество! Ну, Богом клянусь, что сам ещё не знаю. Что замысливали, то ведаю, а как оно там повернулось… Давай нового солнышка дождёмся — утро вечера завсегда мудренее.

Утром зарядил дождь. Как специально: когда Кремль и так воды набрал и почти все бочки заполнил. Но ничего! Наученные горьким опытом московиты повытаскивали на дворы всё, куда можно налить хоть пару пригоршней водицы. Но ещё и до обеда дело не дошло, как звонкий набат позвал осаждённых на стены.

То была не тревога, а лишь предупреждение о чём-то необычном.

…С севера снова шли черноруссы. Снова неспешно — и в гораздо большем числе. Глядя на них, Ивашка враз повеселел.

— Вижу, Пётр Алексеич, была вчера сеча. И судя по нашим, свершилась она так, как атаманы да князья замыслили. Вишь? Вон те кафтанники с карабинами — это вчерашние драгуны с Орлом-Маркелкой во главе. А вона те лохматые сотни — это даурская конница. Почти тысячу собрал Номхан — и с Яксы-Албазина, и с Молдыкидича, и с Буреи. Никогда ещё столько дауров враз не исполчалось. Но ты их вчера-то не видел, севастократор? От и Бурни не видел. Маркелка должон был вчера приманить чахарцев — и сделал это неплохо.

— Снова ловили на живца? — с улыбкой вспомнил Пётр слова Шуйцы.

— Чево? — нахмурился Злой Дед. — А, ну да… Типа того… Ниже по Сунгари место пригожее нашлось. Слева — топкая протока, а справа — долгий оползень. Вот тама наша рать и должна была их поджидать. Всей толпой мы тама окапывались, Дёмка пушки расставлял…

— Дёмка? — насторожился царевич. — Это Демид Дурновский?

— Ну да, он, — заворчал он. — Кто же ещё? Вся Русь Чёрная на Бурни поднялась, а Большак что, не при делах будет?

Пётр молчал. Ивашка почесал бороду, пытаясь нащупать ход своей прежней мысли.

— Замысел был таков: проведаем, держитесь ли вы ещё в Преображенске. Подёргаем монгольскую тигру за усы, покуда на север вести дошлём. Тама драгуны выдвигаются, значит, и идут к Преображенску — бой Орде навязать. Но, пужаются и дают стрекача! Аккурат в те окопчики, что заранее подготовили. Драгунский полк легко мог перекрыть ту высотку, что меж оползнем и протокой… Эх, даже жалею, что не мог вчера того видать: разгорячённые чахарцы настёгивают коньков своих, летят вперёд без разбору — а впереди валы! С наскоку не взять, слева-справа не обойти, а тебе прямо в морду палят из пушек и пищалей! В конце же Номхан должон был выскочить из затишка и вдарить по оставшимся на конях!

— Говоришь так, будто, твои черноруссы всех нехристей перебили, — влез Мартемьян Нарышкин. — А вчера-то из набега больно много возвращалось!

— Верно речёшь, боярин, — покладисто кивнул Ивашка. — СильнО́войско у Бурни-хана. Да и в чистом поле монгола одолеть нелегко. Отбиться — можно. А вот окружить да споймать… Это, как воду в кулаке держать. Сколь не сжимай — всё вытечет. Но побили их вчера — это точно! Наши с виду идут целёхонькие!

— Да точно также ведь еле тащатся! — Мартемьян упорно не хотел сдаваться в споре.

— Так пушки сзади волочут, припас огненный, — снисходительно пояснил Злой Дед Нарышкину. — Тут со спешкой никак. А пушки нужны!

— Прошу простить! — влез в разговор разволновавшийся Гордон. — А знает ли атаман Иван, с какой целью Большак ведёт сюда чернорусское войско?

— Знамо с какой! — ухмыльнулся старик. — Щас соберёмся в кулак да вдарим по ним! Вас — тыща, наших — почти две. Это ж даже по три монгола на рыло не выходит! Скрутим степняков в бараний рог!

— А почему здесь мы их скрутим? — уже из одной вредности снова вякнул Мартемьян. — Тут кругом такое же поле…

— Такое да инакое, — улыбнулся Злой Дед. — Туточки у них и стан разбит, и добыча кой какая, и овечки с лошадками по всему берегу пасутся. Убежать можно — да как им без всего этого дальше жить? Нет, тут мы грудь в грудь стакнемся! И уж морды-то им начистим!…

— Иван Иванович! Нельзя! Нельзя… стакаться! — Гордон разволновался совершенно. — Если я верно понял, Демид Дурноффский хочет навязать противнику генеральную баталию. Но это смертельно опасно! Это неминуемое поражение!

— Да с чего же, прости Господи⁈ — Злой Дед весь взъерошился.

— Да вот поэтому, — и старый генерал протянул вперед руку ладонью вверх.

На высунувшуюся из-под навеса ладошку плюхались тяжёлые капли. Дождик шёл несильный, но обложной. Такой скоро не пройдёт.

— Вы понимаете, господин атаман? Большак собирается палить по монголам из пушек, весь ваш драгунский полк вооружён огнестрельным оружием. И мой регимент силён именно мушкетной стрельбой! И вы планировали атаку в открытом поле! Сколь высока вероятность, что наши пушки и мушкеты не выстрелят из-за подмоченного пороха? Мы лишимся своей главной силы, а лучники Бурни-хана получат решительное преимущество.

Гордон еще не закончил свою затянувшуюся речь, а у Ивашки лицо уже вытянулось.

— От я дурень старый… И куда ж я смотрел? — он испуганно посмотрел за Новомосковку. — А они ж куда смотрят!!!

Глава 20

А драгуны с даурским ополчением уверенно шли на монголов, как бы, даже не глядя на притихший в ожидании Кремль. Бурни тоже не сидел сложа руки: воины его уже давно седлали боевых лошадок, большие отряды разлетались влево и вправо, почти до сгоревшего Преображенска; тысячи латников и стрелков накапливались перед лагерем.

Без каких-либо команд Орда слитно стронулась вперёд и пошла навстречу Темноводью. Было их больше, много больше, но даже на стенах крепости чувствовалось, что шла она не столько с вызовом, сколько с ответным уважением. Видно, и впрямь хорошо оттрепали чахарцев вчера. Ныне обе стороны больше думали об обороне, а потому, не сговариваясь, каждая встала на своём берегу Новомосковки. Не у самой воды, конечно, а на расстоянии перестрела.

Монголы с вызовом играли с лошадьми, что-то кричали. Черноруссы деловито выкатывали на небольших взгорках пушки. Дождь не унимался, но последних это, будто, и не волновало. Они спокойно рассматривали многие тысячи степняков. Ровно, примеряясь, по какому отряду первому палить учнут. Да и не вся Орда встала напротив: почти две тысячи всадников Бурни оставил позади, напротив сгоревшего Преображенска.

Войска стояли долго. Наконец, от берега Руси Черной отделилась группа всадников и осторожно ступила в воду крохотной речушки.

— Ить его… — Ивашка аж подскочил со скамеечки, на которой ему дозволялось сидеть даже в присутствии севастократора. — Опять Дёмка всё миром решить хочет! Одно слово — кровь Дурнова! Хотя…

Все прекрасно поняли его «хотя». У богдыхана ещё тысяч восемь готовых к бою людей. А с неба всё еще льёт дождь. Уж хотя бы времечко выгадать — сам Бог велел.

Переговоры шли долго, морось и впрямь почти стихла. Войска стояли на месте. Стояли расслабленно — тяжело ведь несколько часов сжимать рукоять сабли или, тем паче, натягивать тетиву снаряжённого лука.

Если честно, московиты проглядели, как вернулись послы Темноводья. Просто: какое-то время ничего не было, а потом вдруг черноруссы начали разворачиваться и отходить к северу.

На башне все страшно разволновались. Бояре недобро косились на Ивашку, который и сам ничего не понимал.

— Куда, ироды⁈ — орал он своим землякам, которые, конечно, ничего не слышали. — Чего решили-то?

Войско уходило, пушки цепляли к лошадям и волокли прочь от несостоявшейся сечи. Над прибрежной равниной начинало потихоньку темнеть: невидимое из-за туч солнышко поползло вниз. Темнели и лица московитов.

— Нас что, одних оставили? Хоть бы, весть передали…

Но весть как раз и передали: вскоре под южными воротами показался чернорусский драгун. Совсем мальчишечка, не из стрелков, а коновод, который должен держать поводья драгунских лошадок своего отряда.

— Отворяйте! — кричал он высоким голосом. — Я от Большака!

Впустили сразу же. Драгунчик слегка заробел от обилия бояр вокруг, но, слегка дав петуха, передал послание.

— Демид Ляксаныч рёк: радуйтесь! Мир с Ордой! Он самолично сказал Бурни-хану: мы, черноруссы, будем драться. Твои монголы — сильны. И, наверное, вы победите. Но после той победы у тебя, Бурни, не останется ни чести, ни войска. А Русь Черная твоей тоже не станет. Уходи отсюда — и хотя бы войско сохранишь.

Паренёк сильно вошёл в образ и, кажется, собрался пересказывать каждое слово переговоров.

— А Бурни что? — у царевича совершенно не было на это времени.

— Согласился! — с сияющими глазами ответил драгунчик. — Согласился собрать всё войско и вернуться в родные степи! Опосля уже снова говорить о мире…

— А вы-то! — поперёк царевича ворвался в беседу Ивашка. — Вы какого ляда ушли? Вас уж и со стен не видать!

— Бурни-хан сказал, что время доверия миновало. Он не станет собирать Орду и вести её в горы под прицелом чернорусских пушек. В походе его воины уязвимы. И Большак согласился отвести войско к северу. Даже аманатами обменялись. К нам в полон пошел хорчинский нойон. Такой здоровый дядька, весь в серебре да злате…

— А от нас кто?

— Номхан пошёл, — гордо ответил паренёк. — Кто ещё с нойоном по знатности сравнится?

Ивашка в ответ ничего не сказал. Мял бороду, что-то шептал себе под нос. А потом, стеная и охая, снова полез на стену.

Орда и впрямь собиралась! Во все стороны прыснули чахарские воины… нет, уже пастухи — и принялись сгонять в одну большую кучу пасущиеся табуны и отары. Стан тоже явно сворачивался: монголы разбирали юрты, раскладывали жерди — в общем, готовились в дорогу.

Московиты смотрели на это дотемна, и всё говорило о том, наутро степняки уйдут.

Но под утро монголы ринулись на приступ Кремля.

Они вложили в этот удар всю свою силу, всё своё коварство. Вечер и часть ночи часть войска в разобранном лагере мастерила лестницы. Другая часть старательно отсыпалась, чтобы под утро быть в полной силе. На приступ они шли тайно, спешившись, а немногим лошадям, коих использовали, обмотали копыта тряпьём. Ночная сторожа их проворонила (да и как не проворонить, когда пришла долгожданная весть о мире!), дозорные увидели ворогов уже под самыми стенами, некоторые всё-таки успели забить тревогу… покуда не прошили их меткие чахарские стрелы.

Полусонные бутырцы выскакивали из своих хибар и землянок, спешно натягивали броньку, снаряжали пищали — а враг уже добрался до стен и начал ставить лесенки. Вся ратная сила богдыхана единым порывом ринулась на северную стену, чтобы если не удалью, то огромной толпой сломить упёртых московитов.

Бурни не сдался. Он не имел возможности отступить ни с чем; такое поражение могло стоить ему и власти в родной Степи. Усыпив бдительность черноруссов, он решил воспользоваться последней возможностью разбить врагов по частям. Если до подхода войска Большака крепость будет уже в его руках, можно попробовать ударить и по нему! Либо снова вести переговоры, но уже с иным раскладом сил.

В короткий срок монголы смогли захватить участок стены. Немногие защитники были сброшены, лишь дюжина бутырцев укрепилась в башенке. Однако, к тому времени немалый отрядец стрелков скопился на подворье. Они снизу почти в упор расстреляли первых степняков и кинулись отбивать стену.

Только вот по лестнице лезли всё новые и новые враги. Они уцепились за захваченный кусок стены, дрались копьями, саблями, зубами! Умирали один за другим, но не отступали. Ведь к Кремлю уже спешно скакало на лошадях остальное многотысячное войско. Хан сказал твёрдо: поражение недопустимо. И монголы повиновались.

Рубка шла страшная. Московиты отчаянно били во все била, шумели, чем только могли, надеясь, что войско Большака услышит и придёт на помощь… Царевич Пётр с оскаленным лицом рвался в бой, но преображенцы его не слушались и силком держали в отдалении от сечи. А вот прочие… Мартемьян Нарышкин бок о бок со Злым Дедом (у которого ноги будто и не болели никогда) прорывались к башенке, в коей засели бутырцы. С другой стороны, Перепёла с пушкарями ухитрились спустить одну пушку с раската и пальнуть из нее дробом прям вдоль стены, что заняли нехристи.

Врагов разметало в клочья! На миг даже бутырцы в ужасе замерли, но прозвучал строгий приказ Гордона:

— В атаку! — и они застучали окованными каблуками сапог по лестницам.

Наконец, стена была отбита, только под нею снаружи уже кружились тысячи конных монголов. Начало светать, чахарцы сызнова принялись метко бить по зазевавшимся московитам. Враги висли на лестницах, не давая их сбросить или втянуть на стену. Огромной массой снова лезли наверх, и у защитников уже не имелось ни сил, ни пороха, чтобы остановить всю Орду.

А на севере было по-прежнему тихо…

Зато бой явно услышала лодейная рать! Шуйца уже подводил дощаники к левому берегу Сунгари. Черноруссы кидались в воду и сразу неслись к Кремлю. Монголов на южной стороне совсем немного, их легко сбили несколькими залпами, прорвались к южным воротам — и подмогу быстро впустили внутрь. Немного было ратников — не более четырёх сотен, но это был свежий отряд с большим запасом огненного зелья. Гордон сразу принял их в оборот и принялся ставить задачи.

Черноруссы сильно подмогли обороняющимся, но остановить отчаянно рвущихся в победе монголов было просто невозможно. Они накатывали на Кремль морским приливом, против которого не возвести плотину. То один, то другой участок стены переходил в их руки, и московитам с черноруссами приходилось отбивать их огромной кровью: чужой и, к великому сожалению, своей. Пищали и пушки почти не использовались, в дело шли сабельки да копья. И монголы тут не сильно уступали защитникам. Обе стороны готовы были помирать ради победы… И помирали.

Во всей этой смертельной кутерьме кому-то еще удавалось бросить полный надежды взгляд на север. Но вот в иные стороны смотреть времени уже совсем не было.

А стоило.

По желтоватым водам Сунгари, раздув паруса и изгибая вёсла, шли корабли. Непохожие на казацкие дощаники: круче бортами, с тяжёлыма задами нарощенной кормы. Да и плыли они не с низовий, а с юга. На носу самого первого корабля стоял Олёша. Больше двух месяцев не было его в Преображенске. Теперь, возвращаясь, он уже давно приметил клубы дыма и отсветы огня над городом. Со временем и шум боя стало слышно — тот и радовал, и пугал Хун Бяо. Получается, защитники ещё живы и сражаются… Но много ли у них осталось сил? Это потом ему всё распишут в красках, пока же он томился в неведении.

Не выдержав, советчик кинулся на корму.

— Сиятельный Лантань! Надо поспешить! Там бой в самом разгаре.

Дутун Синего знамени с каймой, весь закованный в крашенные наборные доспехи, медленно повернул голову (будто, сам был сделан из металла).

— Посланник, ты говоришь это постоянно. Каждый день я слышу от тебя одно: надо поспешить. Ты не дал мне собрать полноценное войско, ты заставил нас оторваться от сухопутных частей. Люди гребут изо всех сил — а тебе всё мало!

Не сложились у них отношения. Лантань сын Убая был стар, но чрезвычайно крепок для своих лет. И столь же неколебим. Только приказ из Высшего совета войны при полном согласии императора вынуждал его хоть как-то прислушиваться к пожеланиям посланника севастократора.

«Это ничего, — улыбнулся Олёша. — Зато я выполнил приказ Петра».

Царевич отправил своего советчика прочь из Преображенска в тот же день, что и свою семью. Пока все имевшиеся в наличие судёнышки везли московитских баб на север, одна небольшая лодочка почти незаметно юркнула на юг. В сторону империи Цин.

«Я этому хану прямо сказал, — шептал последние наставления Пётр Алексеич. — И я слова зазря в воздух не бросаю. Поезжай к маньчжурам и добейся с ними союза против монголов. Скажи, что теперя вместе сковырнём Юань. И тогда никто боле не станет оспаривать власть ихнего императора*».

Долгий это был путь. По счастью, в империи уже хорошо знали о новом правителе Черной Руси (хотя, и не понимали пределов его власти), посланника сразу взяли в оборот, донесли о нем императору, ведь он последние годы жил не так далеко — в Мукдене. Конечно, мудрый Канси помурыжил посланника. Он всячески демонстрировал нежелание помогать давним врагам и ещё лучше скрывал то, как рад он появившейся возможности укрепить рознь между своими врагами. «Пусть варвары сами истребляют друг друга» — улыбался великий император, глядя прямо в глаза Хун Бяо. По счастью, у последнего имелся неотразимый довод (подаренный царевичем), после которого Канси всё-таки решил помочь Руси Черной.

Вот только войск в самой Маньчжурии практически не было. Тогда он решил послать на север доверенного командира — дутуна Лантаня, оказавшего императору немало услуг. Тот бросил клич по маньчжурским селениям и начал собирать Синее с каймой знамя.

Синее с каймой традиционно воевало на севере. Именно эти знамена реяли над войском злосчастного Шархуды, когда тот пытался захватить Темноводный. И над Нингутой, когда её брал приступом Сашко Дурной. Теперь — вот диво! — оно шло выручать своих давних врагов.

…– Передайте на прочие суда, — приказал Лантань помощнику. — Пусть идут к берегу перед протокой. Там берег низкий. Начинаем высадку.

Преображенск был совсем рядом. Уже стало видно, что городок сгорел полностью, а побоище шло уже на стенах Кремля. К северу и западу кружили огромные орды Бурни-хана.

— Скорее! Скор… — Олёша поймал на себе такой злобный взгляд Лантаня, что остаток слова застрял в его глотке.

— Копейщикам — занять линию к югу от пожарищ! — дутун жезлом очерчивал будущие позиции для своей пехоты. — Стрелки с няоцян пока пусть накапливаются у берега.

Сотни синезнамёнников слаженно засеменили по трясущимся мосткам, которые уже спустили корабельщики. Немалая часть пехоты состояла из бывших амурских народов, ушедших жить в Маньчжурию. Части стрелков из пищалей император Канси начал создавать не так давно, и здесь было больше никанцев, соплеменников Олёши. Несмотря на высокий порядок и выучку, высаживалось цинское войско долго. Лекарь кусал ногти, а Лантань, похоже, не торопился намеренно.

Впрочем, так оно и было. Во-первых, полководец старался подольше не привлекать чужого внимания, а во-вторых, он ждал подхода конницы — две полных чалэ латных всадников и вспомогательных конных стрелков. Как-никак, это было две трети всех его сил. Увы, за короткий срок, Лантань смог собрать лишь чуть более четырех тысяч человек; выгребая местные гарнизоны, собирая ополчение, ну, и получив из старой новой столицы три роты мушкетёров.

Приближение всадников уже не могло пройти незамеченным (к тому же, уже совсем рассвело) — монголы заволновались.

— Вперёд! — отдал приказ Лантань, и его пехота — впереди тонкая ниточка копейщиков, следом роты стрелков с няоцян — потянулась к Преображенску, обходя его с юго-запада.

В Орде заревели многочисленные рога — и монголы подались назад. Спешенные ловили лошадей — в этой сумятице уже не разбирали, своих или чужих — и спешно собирались в конные кулаки. Без лошади в поле монгол не воин.

Сейчас в Кремле измождённые бутырцы и преображенцы занимали утерянные стены и дивились на новое войско. Правда, Олёша не ведал, что московитам приходилось смотреть на обе стороны: с севера спешно подходили чернороссы, которые всё-таки услышали битву и изо всех сил спешили спасти остатки защитников.

Когда, наконец, по берегу реки промчались бронированные сотни маньчжурских конных латников; промчались и принялись спешно выстраиваться подле пеших синезнамёнников — Бурни-хан осознал, что дело его плохо. Конное варево клубилось, бурлило; отдельные языки выплёскивались то в сторону ненавистных маньчжуров, то к берегам Новомосковки, к коим уже подбиралась северная конница. Но ни разу они так и не решились атаковать.

— Хун Бяо! — Лантань тяжёлым шагом настиг шустрого даоса. — Быстро на коня, и едем к воротам вашей крепости.

— Сейчас? — изумился Олёша. Ведь дураку понятно, что растерявшегося врага потребно немедля бить!

— Именно сейчас. Сиятельный император дал мне строгий приказ: ваш севастократор должен подтвердить все условия соглашения. Покуда этого не будет — Знамённое войско не стронется с места. Мы пока не пустим монголов к крепости, но атаковать не станем.

И они поехали. Посланник познакомил Петра Алексеича с Лантанем, и царевич клятвенно подтвердил, что согласен на все условия договора. Цинский дутун тут же с поклоном удалился — и вскоре маньчжуры двинулись в бой. Не спеша. У Орды был шанс ударить встречно! Цинов всего около шести тысяч, монголов всё еще заметно больше. Но они провели немало схваток, тогда как новый враг свеж и полон сил. А главное — с севера подходят черноруссы. И кидаться на юг, подставляя тем спину монголы не желали.

Орда сжалась. Огромный тысяченогий шар ощетинился копьями — а потом плавно потёк на закат. Бурни не принял бой и уходил от сражения. Впереди мальчишки гнали скот (благо, его собрали еще с вечера), а позади его прикрывали воины. Конечно, конные отряды врагов могли догнать чахарцев. Но это далеко не все силы союзников — и тогда Орда смогла бы их бить по частям. Так что Бурни был почти спокоен.

…Демид Дурновский ворвался в Кремль практически первым. Искал выживших земляков, хватал их, выспрашивал — и наконец добрался до севастократора. Лицо его кипело от разных чувств.

— Жив… Сдюжили, значит, — зачем-то говорил он и так понятное. — Бурни-подлец едва не провёл нас… Но откуда богдойцы-то тут⁈ Как ты их уговорил?

— Я вернул им все эти земли, — с кривой улыбкой ответил Пётр Алексеич. — Отдал Сунгари.

* « И тогда никто боле не станет оспаривать власть ихнего императора» — наследники монгольской династии Юань до последнего настаивали, что именно они законные правители Китая, а не какие-то выскочки из Маньчжурии.

Глава 21

Заставить замолчать Дёмку Дурновского было легко (он и сам болтать терпеть не мог). Но вот лишить его дара речи напрочь — такого Олёша не мог упомнить. Севастократору это удалось.

— Ты… Отдал… Что именно отдал? — наконец, смог выдавить из себя Большак.

— Вернул. Все земли по Сунгари. Что южнее Амура.

Большак кивнул. Лекарь отвёл глаза в сторону — очень не хотелось смеяться над растерянным видом старого друга.

— Сам? Вернул? — уточнил, наконец, Демид.

— Сам, — кивнул царевич.

— Так-то… мы за те земли ратились. Кровь проливали.

— А потом вы же сами мне сами их отдали. Как бросовое.

Демид нашёл в себе силы кивнуть ещё раз: было, мол, дело.

— И не жаль? — уже с ехидцей спросил он. — А на что опосля жить собираешься?

— Не жаль. Жить захочется и не такое содеешь. Да и от городка почти ничего не осталось. Проживу, Большак! От второго-то твоего подарка я не отказался.

— Чего?

— От золота.

— Золотишком, значит, себе кров у нас +оплатишь?

— Да как ты смеешь! Я всё ж севастократор всей Руси Черной, а не удельный князёк!

— А ты не лайся, Вашество! Чай, не с мальчонкой — с Большаком речи ведёшь!

У Олёши словно зубы заныли. Нешто так завсегда и будет?

Ругань оборвал совершенно нежданный спаситель.

— Твоё велиццтво… — глотая куски слов, слегка испуганно к севастократору обратился незнакомый чернорусс явно азиатской наружности. — Тамо это… Злой Дед тебя кличет. Очень просит!

— Иван? — Пётр даже забыл о Демиде и прихватил низенького мужичка за плечи. — Чего ж… сам не идёт?

— Не ходить ему уже…

— Живой хоть⁈

— Да, почитай, что и нет, — совсем сник азиат. — Дыра в пузе — потроха видать. Всякому ясно — скоро к духам пойдёт. Ты б сходил к нему, твоё велиццтво? Уж так просит…

— Я тоже иду! — Олёша подхватил тяжёлую сумку, с которой в походе не расставался и, не чинясь, кинулся к избе для раненых.

— И я! — бросил Демид.

Неожиданно на его пути встал тот самый плюгавенький азиатский морячок.

— Этта, Большак… Звиняй… Злой Дед больно царевича просил… Токма его.

Пётр Алексеич рванул на всю ширину немалых ног вслед за лекарем.

Ивашка метался в огнёвке и мало что соображал. Олёша упросил севастократора отойти и обождать, после чего занялся больным. На Москве он много сил и времени посвятил борьбе с этой напастью. С заражением да с микробами — как называл это Дурной. Опыт имелся немалый… да напасть эта очень часто побеждала.

Ныне вообще особый случай: раскурочило Ивашке пузо так, что только чудо поможет… нет, не выжить. Просто протянуть, хотя бы, до следующего утра. И микробная зараза его убить просто не успеет. Но облегчить последние часы жизни…

— Ты не зашьёшь ему рану? — тихо спросил Пётр.

— Не требуется, — мрачно вздохнул лекарь. — Я сцепил края скобами, но лучше, чтобы кровь выходила наружу, чем накапливалась в животе… Так меньше боли.

Ивашка лежал мертвенно-бледный, весь в испарине, и стонал с закрытыми глазами. Казалось, старик в обмороке, но на этот раз дёрнулся на голоса и открыл глаза.

— Царевич? Почто…

— Ты звал же меня, Иван Иваныч…

— Я? — удивленный мыльный глаз старого атамана блуждал по клети. — А и верно… Звал. Звал!

Ивашка обрадовался спойманной мысли, но тут же зажмурился от боли.

— Лёшка… Лёшка, чёрт никанский! Есть у тебя зелье какое для ясности разума? Потребно до зарезу!

— Нельзя тебе такое, — глухо ответил Хун Бяо. — Силы из ничего не берутся. Пилюля моя из тебя все запасы вытянет… Не останется сил.

— Нешто есть мне для чего теи силы копить! — выплюнул Дед в небеса слова, полные горести. — Подыхаю я, Лёшка… Ты то ведаешь всяко лучше любого из нас. Дай хоть высказать — можа, это главное, что мне в жизни осталось…

Олёша, вздохнул. Покосился на взволнованного севастократора и молча полез в сумку. Из деревянного футляра, крашенного чёрным лаком, достал почти такую же чёрную пилюлю из ферментированных трав. Посмотрел на Ивашку — кинул пилюлю в плошку с водой и старательно растолок пестиком.

— На вот, испей…

Маленький азиат-вестник заботливо приподнял голову драконовского атамана и помог тому выпить всю плошку до донца. Ивашка откинулся на подушку со стоном и прислушался к внутренним ощущениям.

— О как… — произнёс он спустя время; произнёс уже совсем другим, довольно крепким голосом. — Всё-таки колдун ты, Лёшка… Подь-ка поближе, государь.

Пётр, не чинясь, подошёл к лавке и сел в ногах у умирающего.

— Вот скажи, Пётр Алексеич, видал ли ты в Темноводье белок?

— Чего? — севастократор перевёл изумлённый взгляд на Олёшу: ты, мол, чем его опоил, лекарь?

— Ну, белок! — улыбнулся Ивашка. — Такие… по ёлкам скочут. Хвосты у их ещё пушистые…

— Да видал, конечно! Кто ж их не видел.

— А какого они цвету?

— Чего? Они… — царевич вдруг задумался и слегка удивленно ответил. — Чёрные.

— Во! — обрадовался Ивашка. — Чёрные. А на Москве-то твоей они рыжие, верно?

Пётр кивнул.

— То-то! — старик довольно кивнул, будто, доказал что-то. — И на всей России-матушке — рыжие. И даже в Сибири. А тут, у нас — чёрные. Ровно в Амур макнутые. Понимаешь теперь?

— По чести говоря, не очень, — смущённо ответил юноша.

— Это другая земля, государь, — вдруг жарко и страстно заговорил Ивашка, обгоняя самого себя. — Вроде, и не за морями, а совсем другая. Даже белки туточь другие. Всё другое. Даже Сибирь — она к России вроде как передом повёрнута. А Темноводье — оно на восход смотрит. Навстречь солнцу. Понимаешь? Русские сюда пришли, но русскими не остались. Что-то другое нарождается. Уж не ведаю я от чего: то ли Дурной так постарался, то ли сама земля здесь такая. И воздух больно вольный. Правда, бают, что Сашко сам от сей земли народился… От земли да от реки…

Унявшийся было Ивашка вновь запылал очами и даже попытался ухватить Петра за руку.

— Я к чему это сказываю, государь! Ты понять должен, что здесь той же России построить не выйдет. Вишь: городки со старыми прозваньями горят, а реки — падалью прованивают. Ежели ты будешь тут просто вспомощником царя московского, если попытаешься всю землицу под боярство отдать, а народишко в холопей заклеймить — ничего у тебя не выйдет. Бедой это обернётся. И для тебя, и для многих других. Ты сильный, Пётр Алексеич — то слёту видать. Можа, и перегнёшь Темноводье об колено. А можа, и не по-твоему выйдет. Больно строптивый у нас народишко…

Взгляд старого атамана затуманился.

— Внове я куда-то убегаю… Дурень старый. К чему я тебя позвал-то… Не смотри на эту землю, как на часть России. И на себя не смотри, как на часть Верха кремлёвского. Так уж вышло чудесно, государь, что свело воедино тебя и Темноводье. Ты всё еще видишь в этом изгнание. А ты узри возможности! Ты — молодой наездник с сильной рукой, крепкими ногами… и голова, навроде, ладно пришита. А под тобой конь дикий, необъезженный, но тоже полный сил. Будешь лишь смирять — или в бурьян полетишь, или коня запорешь. А ты дай ему понести тебя…

По сухим черепицам морщин Ивашки текли совершенно бесцветные слёзы.

— Так уж я хочу, чтобы ты это понял… Дёмка, ирод, тоже не всё понимает. Для него же всё просто в этом мире: как батька поставил — так и ладно. Он не видит, что большачество не столько помогает Руси Черной, сколько вредит. Да, дышится вольно, но страна расползается на куски, а жадные глаза со всех сторон смотрят на неё всё пристальнее. Вот уже и старые друзья с войной пришли. Дикому коню потребна сильная рука. Можа, когда-нибудь сильно потом и будет пригодна жизнь, Дурным удуманная и построенная. Только не сегодня…

Ты нужен Руси Черной, государь! А она нужна тебе! Только тут ты разогнёшься во весь свой рост. Шагнёшь на всю ширину шага своих ножищ.

— А Демид, значит, этого не поймёт, — задумчиво пробормотал севастократор.

Олёша, который тоже услышал слова царевича, на миг похолодел. Он-то, в отличие от Ивашки, был при разговоре Петра Алексеича с Устинкой Перепёлой. Того разговора, что про «хорошего Большака». Хун Бяо прекрасно помнил одновременно алчные и молящие глаза людолова.

«Меня в Большаки проведи, государь!».

Ох, кажется, эти слова сейчас раздавались и в голове царевича.

Ничего этого Ивашка знать не знал. И даже не подозревал. Глаза его снова затягивала паволока, он, наверное, уже толком не видел своего собеседника. Где уж потаённые мысли читать! Но заговорил старик о самом важном.

— Ежели кто и поймёт тебя, Пётр Алексеич, на этом свете — так это, как раз Демид. Я на вас обоих смотрю. На Дёмку поболее, на тебя, государь, конечно, поменее. Но главное я углядел: нет никого вокруг, кто был бы так схож друг с другом, как вы двое.

— Мы? Не мели пустое, атаман.

— Прости, государь, ежели обидел тебя тем, что сравнил с простолюдином…

— Да брось! Это пустое. Вы тут все по-инаковому живете и мыслите — я уж привыкаю. Только вот что между мной и Демидом общего? Куда пальцем не ткни — всё разное.

— Ну, ежели поверху глядеть, то да, — Ивашка мелко тряс головой, и это был дурной признак: иссякало действие трав. — Ежели поверху… А ежели в суть, то вы оба — что братья. Братья по общей беде. Оба вы — сироты. И обоим вам от отцов тяжкий груз на плечи лёг. Вот оно — сиротство это — вас и роднит.

Год 1693. Сирота

Глава 22

Огромные костры, разложенные по кругу, ярко полыхали и уверенно разгоняли ночную тьму. Всё вокруг наполнялось отсветами: тёплыми и малость зловещими. Людей вокруг собралось преизрядно, но Пётр смотрел только на одного человека. На Большака Демида.

На «родного брата» своего, по словам атамана Ивашки.

Надо же, что удумал тот перед смертью! Как их сроднил.

«Стой, стой! Грешно так говорить!» — осёк царевич сам себя. Всё-таки Иван Иванович ещё жив. По крайней мере, был жив, когда он покидал разорённый битвой Кремль. И лекарь Олексий оставался при нём, дабы продолжить борьбу за жизнь старика. Хотя, конечно, все понимали, что такому старому и с такой раной не выжить.

Ивашка, кстати, покончив говорить с ним, с Петром, нежданно попросил позвать к нему Перепёлу. И опосля того, как людолова изыскали, потребовал выйти всем. Прям потребовал!

«Ну, а что… Умирающему никто не указ. А его волю грех не исполнить».

Разговор тот вышел коротким. Выскочил Устинка из лекарской избы странный: по щекам борозды от слёз, щёки пунцовые. Глянул на ждавших снаружи, яко на морок ночной, ажно в сторону дёрнулся! А руки обе на груди держит. Ровно за пазухой кафтана птицу держит: сжал так, будто, выпустить боязно, но и раздавить страшно. Ни словечка никому не сказал, да убёг в сумерки.

А в двери Олексий встал.

«Всё, — говорит. — Никто более к Иван Иванычу не ходит. Этой ночью ему сильно худо будет».

Как будто, у людей иных дел нет!

Вот у него, у севастократора, этих дел выше самой высокой крыши! Дозорные следили за отходящей Ордой и беспрестанно слали в Кремль вестников.

«Покуда уходят на запад» — и это была единственная радостная весть. Потому что вокруг горелого Преображенска спокойнее не стало. На юге, несмотря на глухую ночь, стояло изготовленное к бою цинское войско. Меньше, чем Орда Бурни — только шесть тысяч человек, по словам Олексия — но это отлично вооруженная конница, крепкая пехота, обученные пищальники с фитильными мушкетами и даже немного пушечек. У войска того и корабли имелись — так что эти смогут достать на обоих берегах. И из-за стен выковыряют.

Старик Лантань, до сих пор терпеливо не снимал с себя доспех, давая понять — либо мы всё окончательно решим прямо сейчас, либо…

Чернорусское войско тоже держалось настороже. За Новомосковку они не переходили, а на её бережку ставили завалы и засеки, оборудовали раскаты для пушек.

«И против кого те пушки?» — мрачно задумался Пётр.

Так-то черноруссы в Кремль не вошли. Более того, многие из тех, кто участвовал в отчаянной обороне крепости, тоже ушли к войску Большака. Оставались лишь люди Злого Деда, не желавшие бросать умирающего атамана.

Три силы, три рати — и все смотрят с недоверием.

…Лантань всё-таки настоял на встрече этой же ночью. Неплохо зная о том, как устроена власть в Черной Руси, он требовал к себе Большака. Именно требовал; с тем, чтобы тот подтвердил договорённость о передаче империи Цин земель по Сунгари. И вот они все собрались подле старого бивака монголов. Маньчжуры запалили десяток больших костров, аж щёки горели — куда ни повернись.

На поляне — более сотни людей. И все разбились на три кучки. Еще недавно стояли против общего врага, а ныне тревожно мнут ладони на сабельных рукоятях.

Только Петра всё это мало трогало. Он смотрел лишь на стоящего вдали Демида. Смотрел и с борьбой душевной вспоминал слова Ивашки.

«Ну, что в нас общего? Худородец да царевич. Высокий? Так и тут Большаку за мной не угнаться, уж Господь росточком не обидел. Еще стар он — чуть ли не вдвое меня старше. Вечно смурной да молчун. Ликом — азият. Хоть, и неявно, а видны черты местные, инородские».

Да, впрочем, о чём он! Ведь ясно же, что Злой Дед не об том рёк.

Сироты.

Да, оба они остались без отцов. Только вот ничего Ивашка не понимает! В сиротстве ихнем Пётр видел ещё больше разницы, чем в облике. Ничего общего!

Царевич своего отца почти не помнил. Лишь смутно, очень смутно (ежели закопаться в самые закрома души) виделось ему нечто большое, огромное — и доброе. Огромный человек был громким и пахучим, после него всегда оставалась тугая смесь странных запахов. Он смеялся, брал махонького Петра на руки, что-то говорил густым грудным голосом. Ни лица его, ни слов — юноша не помнил более ничего.

Только звуки голоса и сильные жаркие руки. Добрые руки.

А потом всё исчезло. И далёкий неведомый отец. И любовь, и забота. Царевич враз пришёлся не ко двору. Вечно в закоулках, вечно никому не нужный. Мать? Мать о нём заботилась. Хотя, лицо её вечно было черно и смурно. Даже не верится, что эта женщина могла смеяться.

Мать никогда не рассказывала ему об отце. Велела его почитать, молиться велела за душу его, свечки ставить. Ровно царь-покойник какой-то очередной святой, а не его отец. Так старательно велела, что почти забылись те жаркие добрые руки. Может, то вообще был сон или морок… Или мальчик Петрушка сам всё выдумал. Чтоб ималась у него хоть какая-то любовь.

Брат Фёдор о нём изредка заботился. Но то было просто вежество. А вот вся родня евонная, Милославская Петра со свету сжить хотела. Опосля Пётр понял, что это из-за них мать его разучилась улыбаться. Дядья Нарышкины с заботой из кожи вон лезли, да вся она была приторной и неискренней. Ведь токма через Петра все их титулы да земли дарёные держались. Они и на Амур за ним поехали только от того, что на Москве им без царевича совсем худо пришлось бы.

Только Наташка. Да, сестрёнка его любила — это свет в оконце. Но малая она совсем. Её любовь — это любовь ребятячья. Любовь, в коей самому заботу проявлять потребно. А Пётр тосковал о сильны руках, которые его поддержат…

«Ничего у нас с Дёмкой общего нет! — дернул щекой Пётр. — Баяли, у Большака-то всё наоборот было. Он своего отца уже почти взрослым узнал. Тоже немного лет им вместе было отпущено. Только вот Демид всё отлично помнит! И любовь отцову, и заботу. Тот для сына даже книжицы писал; в ратные походы вместе ходили. У него-то в душе отца — горы цельные…».

Царевич вдруг понял, что смотрит на чернорусса с завистью.

«Ничего-то ты, Ивашка, не понимаешь, — вздохнул севастократор. — Хоть, и дожил до седин глубоких. Наше сиротство нас не сближает. Оно — пропасть меж нами. Он же и теперь не за Русь Черную борется. Он ради памяти отцовой всё делает. А я тут для чего?».

«Ради белок чёрных» — послышался в голове тихий насмешливый голосок. То ли ангела-хранителя, то ли бесёнка-искусителя.

Пётр вздрогнул. Он так глубоко ушёл в свои думы, что и не видел ничего вокруг. А теперь вдруг приметил, что Большак почуял его взгляд и тоже стал смотреть в ответ. Чернорусс вроде бы понял, что царевич вынырнул из своей дрёмы, улыбнулся широко и зачем-то (или чему-то) кивнул.

Опосля вышел вперёд и громко объявил:

— Черная Русь принимает решение севастократора. Ради вечной дружбы мы согласны возвратить Великой Цин все земли южнее Амура до Уссури и Ханки. Я и мои атаманы с чистым сердцем подпишем договор, поклянёмся нашим богам, если в него будет вписано: река Амур да станет открытой рекой для цинских купцов, а река Сунгари да станет открытой для купцов чернорусских.

Олёша быстро-быстро переводил речь Большака Лантаню. Тот сначала довольно выпрямился, но в оконцове нахмурился.

— Такое решение я принимать не вправе. О нём должен узнать великий император.

— Вот и славно! — вышел вперед севастократор. — Сегодня мы подпишем соглашение полюбовное, но не окончательное. Покуда мы учнём готовиться к выезду: и из Таванского острога, и из Преображенска. Ежели государь Цинский даст согласие — наши силы уйдут за Амур. Ежели нет — мы снова будем говорить…

Лантань смотрел на северян, долго, холодно. Черт его разберёт, что там за узкими азиатскими глазами кроется? Наконец, старик кивнул.

— Так и поступим. Завтра к вам прибудут мои шэньши, вы составите соглашение на двух языках и укажите отдельно своё условие.

И маньчжуры ушли. Их войско отступило от развалин Преображенска и встало лагерем у кораблей.

«А так даже лучше, — улыбнулся Пётр. — Не верю я монголам теперича, вот ни сколько. Лучше, ежели войско Цин тут подольше постоит».

Внезапно прямо перед ним вырос Большак.

— Кажись, всё, севастократор? Неужто отбились-таки? Дауры бают: чахарцы ушли уж далече. Не похоже, что на сей раз возвернутся.

— Ты поддержал меня, — царевич исподлобья смотрел на Большака, даже не собираясь говорить о пустом да вежливом. — Почему? Ныне днём ещё со мною лаялся, а теперь согласился?

«Слышал речи Ивашкины? Что ты таишь за пазухой?» — много вопросов вертелись в голове Петра и не все из них стоило выпускать наружу.

— Врасплох ты меня застал, государь! — развёл руками Демид. — Не успел подумать. Уж сколь воевали мы за эту землю, а ты рукой по-царски махнул и отдал. Оттого и озлился тогда…

— А теперь?

— А теперь подумал. Да и люди присоветовали… Видно же, что выбора не было. А земли… Ну, хорошие земли. Токма покуда не удержать их и не освоить. Тебя вот отправили — и то не сладилось. Ничо, земли в Темноводье с избытком.

Демид помолчал.

— Я бы тебя при любом раскладе поддержал, севастократор. Нешто не ясно было?

— Да откуда бы…

— Но мы же пришли к вам на выручку, — Демид даже расстроился. — Я пришёл.

Что-то непривычное; приятное и пугающее стало закипать внутре у царевича.

— А почему?

— Тоже, вроде, понятно. Зимой ты за всех нас сказал. Так сказал, что и добавить нечего было. А летом за свои слова ответил. Такое на Черной реке ценят. Да и как ответил! Люто и крепко твои московиты за Кремль постояли. За всю Русь Черную. Даже завидно немного.

У Петра уже с языка было слетело: «Царёво войско токма так и стоит! Вы ещё всю его силищу не видели!». Но вовремя язык прикусил. Инда, по-разному стояло то войско. Чигирин, конечно, на века стал полем славы (и бутырцы в тех осадах тоже ратились). А вот супротив ляхов выходило не очень… Да и вообще, не то время, чтобы хвастать. Похвала Большака, хоть, и проста, зато шла от сердца.

Наверное, впервые севастократор и Большак поговорили без свары…

«Как и мечтал Перепёла — криво усмехнулся Пётр. — Правда, тот мечтал о другом Большаке».

…Через три дня хоронили Ивашку. Конечно, не его одного — десятки, если не сотни людишек удобрили преображенскую землицу. Ну, монголов (каких нашли), знамо, в яму покидали. А своих прямо на хлебном поле схоронили. Целое поле холмиков выросло… Но именно Злого Деда провожали особо. Ушел последний из ватажки Дурнова, што основали Темноводный. Что создали всю Русь Черную. Ивашка пережил всех и уходил с чистой совестью: опосля того, как миновала угроза Темноводью.

Вернее, не Ивашка уходил. В последний путь провожали светлого боярина Артемия Измайлова. И от этой мысли у Петра кругом шла голова. А всё Перепёла!

Людолов все мирные три дня, ровно, в воду канул. Не видели его на тризне по павшим. И даже, когда царь сыпал наградами для героев (что-что, а казну удалось сберечь — наград хватало) — его никто не видел. Хотя, многие пошли бы в свидетели: в боях вёл себя Устинка, как настоящий воин. Лишь в день похорон возник вдруг Перепёла — бледный, отчаянный, колпака нет, крестик набок висит — и метнулся севастократору в ноги.

— Прошу, остановись! — глухим голосом пробормотал. — Не хороните ево Ивашкой Ивановым!

— Что⁈ — изумился не один Пётр, все вокруг выпучили глаза.

— Вот… — и людолов протянул царевичу измятый бумажный лист.

Пётр принял его, развернул.

«Я, Артемий Васильевич Измайлов, боярин изменнического рода, сын Василия, внук Артемия Измайловых, кои были казнены царём Алексеем за подлое предательство, Я, пред Богом и людьми признаю Устина Перепёлу своим кровным сыном».

— Это что? — Пётр так растерялся, что голос его в конце вопроса сел.

— Это Ивашкиной… Это отцовой рукой писано, — глухо пояснил людолов. — В тот день, когда ты с ним, государь, беседу вёл. Он же позвал меня… опосля. Подозвал и спросил шепотом: «Хочешь быть моим сыном? Ну так будь! Токма нести тебе родство со мной в полной мере!»… Вот. И это начертал… Долго смеялся потом. Я спросил его, что мне с этим делать? А он: «А что хошь. Хошь — становись сыном изменника. Хошь — сожги и забудь».

Глаза Перепёлы забегали. Словно, сызнова принялись его мучить демоны, кои терзали людолова все эти дни.

— И ты значит…

— Я не хочу, чтобы его хоронили Ивашкою! — внезапно твёрдо выкрикнул Устинка. — Вот!

И он быстро размотал лоскут холстины, в котором, оказывается, хранил кусок доски. На том куске коряво было вырезано «Артеми Василевич Измалов бояр».

«Надо же! — Пётр в изумлении повернулся и посмотрел на открытый гроб (ему даже показалось на миг, что мертвец подмигнул). — Сам Измайлов!».

Разумеется, он знал об этом роде. Некогда очень влиятельном. Роде царских окольничьих и воевод Больших полков… А потом, после осады Смоленска, пришла на них опала. Главу рода да сына старшего казнили, прочих сослали по окраинам Руси-матушки…

— Выходит, в изменники решил пойти? — снова поворотился Пётр к Устинке.

— Выходит, так, — Перепёла опустил голову.

Хорошие вышли похороны. Севастократор прилюдно вышел и громогласно объявил, как на самом деле звали пред Богом и людьми павшего драконовского атамана. И добавил.

— Я не знаю, како решит мой венценосный брат на Москве, но волею своей установляю: никаких вин за Артемием Измайловым не держать! Имя его чисто передо мной и перед всей Русью Чёрной. Пусть уходит с честью! Царю Фёдору же я отпишу о славных деяниях боярина Измайлова и заслугах пред Его и моим престолами!

Так и сказал «Его и моим престолами». Никто, правда, не учуял крамолы. Почти никто: братья Нарышкины только вздрогнули, Долгоруков глаза выпучил, а старик Гордон приподнял бровь.

Пётр повернулся к обомлевшему людолову.

— Эх, Устинка! Ежели и царь Злого Деда простит — быть тебе на Москве богачом!

Про наследника драконовского атамана он на похоронах говорить не стал. Не хотелось. А вот, по возвращении в терем, вызвал Николку Алтанова и составил грамоту о «боярском сыне Устине Измайлове-Перепёле». Всё ж таки не законный сын, а байстрюк. Но признанный наследник. Здесь, на Амуре — просто бумажка с буквицами. Но вот на Москве она и впрямь может людолова на высокие пути возвести.

«Ежели брат покойного наследника рода Измайловых простит» — усмехнулся царевич.

На поминках собралась тьма народу — кажен считал долгом своим проводить старого атамана. Его драконовский отряд — так вообще всем составом! Других тоже набралось изрядно. И как-то само собой вышло, что Пётр сел рядом с Демидом. Пили довольно чинно, но взрослый крепкий Большак захмелел быстро. Уперся в стол обоими локтями, грузно обвис на них, смолк надолго.

— Не понимал я, на кой ты потребен Черной Руси, — вдруг заговорил он, не поворачивая лица. — Да и ныне не понимаю.

Тихо просмеялся и потряс головой.

— Просто два человека говорили мне: нужен! Ивашка да Олёша. Они говорили мне о резонах, но я их не понимал. Просто поверил. Но больно хотелось мне, чтобы ошиблись они! Понимаешь? Тогда в Болончане на время стало ясно, что так и есть: я прав, а они ошиблись. Ну… Так мне мнилось. Вы были чужими, чужее монголов или чосонцев. И… И, когда всё меняться учало, я не видел и видеть не желал. Долго. Да что там — до сих пор не вижу. Просто не верю я уже в свою правду.

Большак разогнул широкую спину и вперил свой бурно-кипящий взгляд в царевича.

— Ну, скажи уже хоть ты мне! Зачем ты Руси Черной? Я постараюсь поверить!

«Кабы я сам знал» — прикусил губу Пётр. Хмель и его голову уже кружил, хотелось рвануть рукой, разорвать паутину непонятия! Вот Ивашка знал. Он и не молчал — много всякого говорил (причём, кажись, и не ему одному). И ведь ясно вроде говорил — а не ухватишь.

— Ты найди мне место, Большак! — криво улыбнулся он. — Тем паче, нынешнее место, я, навроде, потерял.

Демид подозрительно сощурился, вглядываясь в лик севастократора: над чем это тот смеётся? Потом задумался. И вдруг — хвать царевича за руку!

— Поехали со мной! Завтрева же!

— Куда это?

— Далеко, севастократор. Но до осени обернёмся.

Глава 23

«Завтрева» не вышло. Утром хмель из всех голов вышел, но Большак от своей задумки не отказался. Наоборот, звал по-иному, без горящих глаз, но настойчиво.

И столь же уклончиво.

Но три дня еще они оставались на пепелище. Демиду требовалось подготовить своё воинство к возвращению, а у Петра дел нашлось ещё больше. Нужно было готовиться к переселению. Причём, пока неведомо куда. В думе порешили, что стронутся к сентябрю. Тогда уже и с цинским договором всё станет ясно, и золотишко удастся подкопить… Может, с вытоптанных Ордой полей хоть пару пудов хлеба выйдет взять.

А на четвертый день отплыли. Демид взял в оборот крупный дощаник с Драконовой Пасти — вместительный, крутобортый. Пообещал, что места их ждут дикие, но спокойные. Так что царевич прихватил с собой дюжину преображенцев — самых крепких и жизнью тёртых. А Большак вообще высвистал своего подручного Алхуна да ещё пяток помощников.

— Тут не столько руки, сколько плечи крепкие пригодятся, — усмехнулся он.

Плыли десять дней. За это время Демид то погружался в задумчивую молчаливость, то вдруг становился необычайно разговорчив. Например, плыли они мимо открытого косогора (уже подле устья Сунгари), Большак аж застыл на миг.

— А ведь туточки богдойский острог стоял… Мы в ём с отцом татьбой занимались, — он хмыкнул, увидев лицо Петра. — Скрали цинского чиновника Бахая, сына Шархуды, что против всего Темноводья злоумышлял. Заняли острог вчетвером: отец, Олёша…

— Олёша? Лекарь⁈ — скука слетала с души Петра, ровно, грязь, смытая ведром воды.

— Он самый. Он знаешь, какой лютый воин! Покуда я одного Бахая скручивал, он всех остальных положил. Голыми руками!

Подумал немного и добавил:

— И ногами.

Вышли в Амур, оживились, проезжая Хехцирскую ярмарку. У большого каменного утёса, ниже по течению, что торчал на правом берегу Черной реки, Большак даже велел заякориться.

— Что случилось? — подтянулся Пётр с кормы.

— Не, ничего, — слегка смущённо ответил Демид. — Отец просто любил это место. Когда проплывали мимо, почти всегда останавливался. Даже на берег иной раз сходил. Побродит-побродит — и дальше едем.

— А что там?

— Да, ничего, — пожал плечами сын Дурновский. — Холмы да пади. Несколько ручьёв заболоченных. Но сам утёс под острог неплох, конечно. И видать на многие вёрсты, и оборонять сподручно.

А потом вообще загадки начались. Дощаник прошёл всего несколько часов, летя вниз по самой стремнине Амура, опосля чего Большак велел править к топкому низкому берегу. Там всё настолько густо поросло низким влажным лесом, что ничего не видать. Руку протяни — и она уже утопает в зарослях! Потому Пётр не сразу приметил, что в той лесной густоте протекает речка. Или цельное множество речек, которые кружат, вьются, переплетаются…

— Уф, парная! — Демид стянул колпак и утёр им лоб.

Макуха лета уже прошла, а духота в этих зарослях и впрямь стояла… адская. Злое комарье роилось и жадно нападало на всё живое вокруг. Царевич с тоской принялся мечтать о золотой осенней поре.

— Далеко нам ещё?

— Мы только начали путь, государь.

Дощаник, способный выдержать и небольшую морскую волну, в речушку никак влезть не мог. Однако, Большак явно знал, куда шёл: он быстро нашёл поблизости деревушку каких-то инородцев и взял у них четыре крепкие лодки. Вот на них и расселись почти два десятка людишек, что сопровождали Петра и Демида. Припасами судёнышки набили так туго, что борта начали воду черпать.

И отрядец двинулся вверх по реке, которую, оказывается, прозывали Анюй. Течение у неё было тихое, так что можно было плыть быстро. Но Анюй выделывал по равнине такие кренделя, что иной раз можно грести целый час, а не проехать и половину версты (ежели по прямой мерить). Причём, крошечная речушка вечно раздваивалась, растраивалась, меняла направления… а заросли, скрывающие всё вокруг, никуда не делись. Заблудиться было немудрено.

— Я ведаю дорогу, — с улыбкой успокоил царевича Демид, погружая в воду короткое весло.

— А точно?

— Точно. Я вырос на этой реке, государь.

И государь замолчал, по-новому оглядывая лес. Вырасти не в городе, не даже в местных острожках — а в этой чащобе. Надо же!

— Где-то тут удинканы и нашли Дурнова, — внезапно разорвал тишину Демид. Сам! Даже не пришлось клещами из него слова тянуть. — Они назвали его Большим Ребёнком. По-нашему это тоже что-то вроде дурачка, получается.

Демид говорил, как будто, и царевичу, но даже не смотрел на него. Глядел вперёд, грёб не спеша, а глаза его туманились странным туманом.

— На всех языках его Дурным прозывали… Потом я родился, но отец уже ушёл из селения. Он даже не знал обо мне.

«Вот оно!» — Пётр замер.

— Но ты-то ведал про него… Плохо тебе было без отца?

— Да нет, — с искренней беззаботностью ответил Демид. — Для нани это не так важно. У нас большие семьи — человек по двадцать. И мамок много, и отцов. Всегда при ком-то. Опосля мамку в другой род отдали — и я много лет отцом называл совершенно другого человека. Мне не было плохо, государь. Я просто не знал, чего у меня не было.

— Но когда-то всё поменялось?

— Верно… Когда меня Княгиня нашла. Мы недалече от Болончана жили, и она прознала, что я из удинканов. Ну, а когда увидала — тут всё и поняла. Все говорят — во мне дурновская порода заметна. Взяла в свой дом — мамка-то моя померла уже в ту пору. От тогда я и узнал, кто мой отец, каких дел он наделал на Черной реке.

Демид снова примолк.

— Такой груз… Одно хорошо было — Дурной уже много лет как помер.

— Чего?

— Ну, так все думали. Кроме Княгини, конечно. Матушка ждала его каждый день… И однажды мёртвый ожил и вернулся…

И опять тишина. Прочие гребцы на лодке даже шумнуть плёском воды боялись. Даже преображенцы! Дышали через раз и всё — носом.

А Демид молча помахивал веслом; лицо спокойное, разве что дышит чересчур глубоко. А обеим щекам, заросшим жидкой бородой, текли слёзы.

— Я допрежь и не знал, что такое отец, — продышавшись, Большак сам продолжил рассказ. — Думал, отцы — лучшие из них — только и потребны, чтобы поучать да лупить за непослушание. А в нём было столько любви, столько стыда.

— Он стыдился тебя? — Пётр тут же подумал о смешанной крови в жилах Демида.

— Нет, — улыбнулся Большак. — Он себя стыдился, государь. Того, что не был со мной. Не помогал мне взрослеть. Это было так… неправильно. Я вовсе не ведал, как мне быть с ним. Как вести. До самого… А вот до самого захвата острожка с Бахаем.

Снова тишина.

— У меня был самый неправильный из отцов, — еле слышно пробормотал Демид (и сколько же гордости было в каждом его слове!). — Да и я ему под стать. Я ведь ведаю, что я нетаковский. Ну, порченный, что ли. Меня и старец Евтихий за то колотил не раз. И Науръылга грозился, что онгоны до таких, как я, непременно доберутся и к себе приберут. А вот отец никогда не пытался меня изменить. Я был ему люб таким, каков есть. Ни плох, ни хорош — просто есть и всё. Частенько пытал меня: что мне по сердцу? Никогда не неволил… разве что убежденьем.

Ещё гребок в тишине. Другой.

— А я, наоборот, только и желал — им стать. Быть, как он. В Большаки эти полез…

Всё тепло в голосе враз истаяло. Только скрипучая тоска осталась. Да и той… Замолчал Демид Дурновский. Да так замолчал, что даже севастократор не решался боле ни о чём спрашивать.

«Вот же… Может, не помнить ничего — даже лучше?».

Так, до темноты и проплыли в тишине. Нашли какой-то островок бугристый, разбили на нём лагерь. Поднялись они вверх достаточно высоко, так что ночь была не особо удушливой, да и комарьём не изобиловала. Пётр уже собрался было всласть выспаться, как вдруг понял: а Демид-то называет его «государем»! И так — уже несколько дней!

Конечно, не впервой. Хватало людей (и немало их), что величали его так. Но все они (даже почивший Ивашка… то есть, Артемий) делали то из лести. Кто — из совсем корыстной; ну, а кто — с неведомой целью.

За Большаком (да и за почти всеми черноруссами) такого особо не водилось.

«Демиду что-то от меня нужно?» — он прокручивал весь дневной разговор и не чуял подвоха. Демид говорил это слово спокойно, никак не выделяя.

Полночи Пётр не мог уснуть, и весь следующий день сидел в лодке квёлый, а с полудня всё норовил приткнуться меж мешков да захрапеть.

По Анюю плыли они три дня, а затем царевичу предстояло позабыть о такой благодати, как приснуть в лодке. Уже в последний день они больше волокли судёнышки бечевой, нежели гребли в них. Анюй зарылся, закопался в хмурые горы… Но хоть петлять стал меньше. Наконец, лодки принялись непрестанно скребсти пузами по каменистому днищу, а маленький, но сильный поток воды изо всех сил норовил спихнуть их назад, вниз, в лесную духоту.

Большак ещё какое-то время промучал людей, но всё ж велел выволочь лодчонки на берег, крепко увязать и сказал:

— Набивай мешки, народ! Дале нам путь ногами топтать.

И они пошли в горы! Ещё день двигали вдоль мелкого ручейка, впадавшего в Анюй, потом учались совсем сухие горы. Здесь по ночам даже холод руки-ноги сковывал! Без костра рассвета не дождаться.

Царевич весь извёлся, куда его черноруссы волочут; но Большак кажен раз отвечал уклончиво, да со смешочком. Можа, нашли в горах какую редкую жилу золотую? Или камни самоцветные?

Новый день выдался самым тяжким. Допрежь хоть какие-то тропы под ногами были, а тут прямо по скалам козлами скакать пришлось! Зелень почти на нет изошла, один серый камень вокруг. Пара человек даже оступились и малость покалечились в тот кон. Слава Господу, не сильно и даже сами могли идти.

И шли-то они всё время в разные стороны, но Пётр чувствовал, что главный путь им был на восток.

После горной беготни и мёрзлой ночи всё же стало малость полегче. Ещё день-другой — и их отрядец явно начал спускаться. Сызнова приросло зелени, забренчал-зажурчал ко каменьям весёлый ручеёк, который тёк уже не к Амуру, а в обратную сторону. Но мытарства ещё не закончились: теперь они шли вниз по пологим горам, но подлый ручей не желал превращаться в реку, чтобы вот сесть на лодочку, да дать, наконец, отдых усталым ногам!

«Да и лодки-то на той стороне остались» — тоскливо вздохнул измученный севастократор.

То, что топать становилось всё легче, его не утешало — усталость брала своё. Преображенцы у него уж последний груз забрали, только саблю на поясе не трогали — а всё одно силы уходили. Царевич крыл матом Большака с его тайнами. Даже вслух.

— Потерпи, государь, — уже без усмешек просил Демид; он и сам за эти дни осунулся поболее Петра. Но у него-то за плечами мешок висел на целый пуд.

Они шли последний день. Пётр сам чувствовал, что последний, без подсказок. Ибо всё вокруг неуловимо менялось. Хоть, и низина, а ветер вокруг нёс приятную свежесть, воздух становился каким-то духмяным, да только не пряной травой несло, а чем-то иным. В небесах в изобилии висели и кричали неведомые птицы… вообще, становилось по-странному шумно.

Отрядец долго шёл по вытянутой котловине, по дну которой плескался полноводный ручей. Затем Демид узрел какие-то одному ему ясные приметы и резко повёл всех вправо, прямо на небольшую горку. Склон был пологий, но Пётр успел Большака проклясть семикратно, прежде чем, они взобрались на голый (отчего-то) гребень горки.

Небывалый простор открылся взору, и царевич застыл на месте, словно мешком оглоушенный. Всё виденное, слыханное, чуянное срослось теперь в нём в ясное понимание. Щекочущие глаз переливы зелени, синевы и стального отблеска не оставляли сомнений, что он видит.

— Море… — тихо выдохнул Пётр Алексеич, вмиг забыв об усталости.

Никогда допрежь он не видел море. Брандт, Тиммерман, да и прочие иноземцы из Немецкой слободы немало сказывали баек про ту диковину… Брандт даже вычинил ему старую лодочку-ботик, и юный беззаботный (тогда) Петрушка раскатывал под парусом по ближним озёрам…

Он даже не представлял, настолько это… ДРУГОЕ!

— Нет, — улыбнулся Демид с прищуром. — То ещё не море!

— А что же? — Пётр сам заметил, насколько по-детски это спросил: ровно, поманили ребёнка ватрушкой сладкой, а оказалась та куском сухаря.

— Это Хадя*.

Какое странное слово! Чужое, но сочное. Загадочное.

— Что за Хадя, Большак! Не томи! Не вынуждай внове из тебя слова клещами тянуть!

— Залив это морской, государь. Хадя — так его местные нани прозвали. Токмо то не наши нани, язык у них иной…

— Потом про нани! — махнул рукой царевич.

Демид покаянно кивнул.

— Великий этот залив, государь! Ивашка… Боярин Артемий изыскал его третьего года. Плыл вдоль Крапто к Курульским островам, да тороки боковые его прямёхонько сюда и отбросили. Наши все обомлели просто! Залив этот двумя языками в сушу вдаётся, каждый — длиннее десяти вёрст! Идут, извиваются, так что внутри залива и в страшную бурю вода не бурлит, не кипит, суда о скалы не расшибает. Северный язык поуже, а южный — это вот он, как раз — пошире. И всюду — еще заливы, заливчики мелкие, да со стоянками удобными! Понимаешь, Пётр Алексеич? Многие и многие стоянки! И над глубиной на якорях стоять можно, чтобы парусник, значит, сам мог ход набрать, коли в дорогу соберётся.

Пётр понимал не всё. Не знает он дел морских, хоть, и многое у немцев вызнавал. Но главное он понял: этот залив может принимать десятки и десятки больших парусных кораблей!

— Ивашка опосля сюда нарочно Янка Стрёсова привёз — тот Янко большой моряк и корабел знатный, из немцев — так тот тож обомлел. Нет, говорит, таких гаваней нигде в Европе! И в Вест-Индии нет. Великий, говорит, тут порт может выйти.

Ветер лупил Петра Алексеича в лицо, аж глаза от слёз заблестели. Или это они искусом так горят?

— В Драконовой Пасти пристань тоже хорошая, но и близко не такая, — рассказывал Демид. — Но самое главное — замерзает она. Полгода — лёд, который корабли губит. Дощаники лёгкие, даже кочи — которые в Пасти давно начали ладить — на зиму, конечно, можно выволочь на берег. Но настоящие большие морские суда уже не выйдет. Так что и строить там нет смысла, и гостей таких принимать можно только в тёплую пору. Понимаешь, государь? Полгода Пасть живёт, а полгода ее, считай, что и нет. А здесь, — он протянул руку в сторону Ходи. — Есть места, которые никогда не замерзают! Мелкие заливчики на несколько месяцев леденеют, но на большом просторе море чистое всегда! Ледышки плавают, но не более. Дивное место!

Все прочие попутчики Большака и севастократора уже развалились на траве, пользуясь передышкой, и только Пётр и Демид продолжали стоять, вглядываясь в морские просторы.

— Одна только проблема, — вздохнул черноросс. — К Пасти речная дорога сама подходит, а сюда удобного пути нет. Помнишь, где мы путь по Черной реке завершили? Вот там она всё больше не север забирает и идёт до моря семь сотен вёрст. Опосля, оттуда до Хади — ещё шесть сотен вёрст плыть. А напрямки — вот как мы прошли — хорошо, если триста вёрст наберётся. Правда, ты сам видел, что это за путь. По Анюю ещё куда ни шло, а вот через горы… Ни товаров не провезти, ни припасов. Горы, мать их… Обидно! Анюй больше трети пути скрадывает, остаётся, тьфу да маленько!.. Но оно-то всё и портит.

— Дорогу торить надобно, — задумчиво пробормотал Пётр.

— Через горы?

— А что! Бают, что Бабиновский тракт через Великий Камень 40 мужиков за два года построили! А тут-то горы пожиже будут.

— Два года… — протянул Большак.

— Так мы сможем и не сорок, а три по сорок людишек собрать! И управителей найдём знающих — Тиммермана или хоть бы Зотова моего.

Пётр уже прикидывал, как да что можно обустроить, чтобы ладнее вышло, и вдруг поймал на себе лукавый взгляд Демида.

«Ах, он шельма!» — вскинулся царевич, но без особой злобы.

— Ладнова! Нечего рассиживать. Надо залив этот получше рассмотреть.

Отряд закинул мешки за плечи, двинулся вниз и вправо, обходя большой скальный выступ. И, чем дальше они шли, тем больше берега им открывалось. И вот Пётр уже заметил какие-то небольшие постройки. Меж ними сновали мураши-людишки. Какие-то лодки (или не лодки?) сохли на берегу. А затем…

Больше всего это было похоже на тушу огромной чудо-рыбы кита. Коего вывалили на берег и старательно обглодали — только желтые ребра торчали.

— Что это такое? — севшим голосом спросил Пётр.

— Это? Флейт.

* Хадя — Совгавань, Советская Гавань. Приморье. Болтается в разных топах крупнейших и удобнейших природных гаваней в мире.

Глава 24

Конечно, хотелось посмотреть на это диво-дивное — флейт. Да только чем ближе, тем яснее становилось, что по берегу залива стоит уже целое обжитое селище. А там, где долго живут люди, обязательно есть…

— Большак, я желаю попариться в бане!

И вот он развалился на деревянной лавке: красный, распаренный, чистый и отдохнувший! После стольких дней пути, после духоты лесов и мерзлых ночей в горах — жизнь, наконец, снова стала в радость. Баня в посёлке была большая, странная, но, узнав, что прибыл сам севастократор, местные быстро отвели его в махонькую, но уютную баньку — видать, для местной старшИ́ны.

Рядом, с явным удовольствием отлепляя берёзовые листья с боков, сидел Большак. Всё ж таки дорога и его притомила. Пётр отхлебнул сбитня из жбанчика и с улыбкой спросил:

— Выходит, ты всё лукавил мне на той горке, Демид? Вижу, устроили вы сюда подвоз.

— Какой там! — вздохнул взмокший Большак. — Столько намучались, а толку пшик. Три года — а почитай только начали. Тут людишек поселилось чуть больше сотни. И тех понемногу привозили. А потребны многие сотни. Только им надобно всё завезти — они ж на пустое место приезжают. И вот возишь и то, и это… А доставлять надобно по Амуру, яко я тебе на горке рёк. Опосля перегружать всё на кочи — и уже ими везти сюда, в Хадю. И чтоб балаганы построить, и одеть в зиму, и житьё-бытьё обустроить. А еще кормёжка! Кажен третий из этих людишек только и занимается, что промыслами — лишь бы было чего поесть. Но всё одно потребно зерно завозить… Да много всякого… А когда решились-таки верфь ставить, да большой флейт собрать там, где ему и надобно стоять — тут совсем измучались! Лес, веревки, парусину чуть ли не год возили! Ну как год; с ноября по апрель кочам ходу нет, да и по горным тропкам не наносишься. Так что времени год утёк, а свозили всё месяца четыре. Вишь, как тяжко, коли море замерзает… От только на исходе весны Янко Стрёссов начал ладить велик корабль. Я и сам его не видал таким, каков он ныне.

— Так пойдём смотреть! — Пётр решительно отложил жбанчик и потянулся за портками.

…Вблизи «распотрошённый кит» выглядел просто до невероятия огромным. Царевич много слышал о размерах немецких кораблей, но мёртвая цифирь — это одно, а вот увидеть размеры своими глазами — совсем другое. Мастера, видимо, заканчивали каркас, который надобно будет обшивать доской. Пётр лично протопал вдоль флейта от носа до кормы — вышло чуть не с полсотни его немалых шагов.

— Обещают зверюгу знатную отгрохать, — подливал масла в огонь Большак. — Бают, что сей флейт 20 000 пудов на себе вытянет! Но и потребно на него всего уйма! Доску по всему Темноводью заготавливали, да сюда свозили. Да и не кажная доска подойдет! Одну лишь паклю два коча доставляли. Но ныне, вроде, уже всё привезли — только строй!

Царевич обратил внимание, что строился не только флейт, но и какие-то стенки вокруг него.

— Навес будет, — пояснил Демид. — До зимы достроят, чтобы непогода судно не портила. Потом опять разберём. Там уже мачты ладить придётся — тут никакая крыша не укроет. Представляешь, Пётр Алексеич, цельных три мачты! И огромные, составные. Парусов одних — штук десять. А веревок, канатов уйма просто! Я у Стрёссова чертёж видел — ни черта не понял. Сильно мудрёно. Иной раз мнится: зря мы на такое позарились. Не осилим. Но отец говорил, что потребны свои суда. Покуда из Европы до наших мест не добрались. Ежели мы первые энто море покорим — то нам невероятные богатства откроются!

«Море покорим» — как же это маняще звучало!

Люди вокруг давно уже работать перестали, заробели малость от таких великих гостей. И тут, от ближайшей хибары прямо к нему вдруг понесся какой-то человек! Старый, с торчащими во всю сторону серыми клочьями волос.

— Государь! Государь! — надрывно кричал он, вынув трубку изо рта и размахивая ею над головой. — Государь!

Преображенцы насторожились, но старик не добежал трёх шагов, плюхнулся на землю и завыл:

— Спаси, госудааарь! — потом вдруг моментально стих и внимательно посмотрел на Петра сквозь слипшиеся пряди. — Ты ведь брат царя Фёдора Алексеевича?

— Так и есть.

— Ваше Высочество!!! — тут же снова заголосил старик. — Умоляю, спасите меня от этих варваров! Имя моё Ян Янсен Стрёйс, я корабельный мастер из голландских земель. Еще вашему батюшке сработал славный пинас «Орёл»… Ещё в 75 году в Москве тутошний князец нанял меня, чтобы построить на Восточном море корабли. Без лишних подозрений я отправился в эти земли, чтобы честно отработать деньги. Мыслил, что выполню заказ и благополучно вернуть на родину… Но меня держат здесь уже чуть ли не двадцать лет! Держат, как в плену, заставляя строить и строить эти их жалкие судёнышки! Я уже их штук десять построил, наверное! Государь! Велите им уже отпустить меня! Я мечтаю хоть перед смертью увидеть родные места!

Пётр недоумённо посмотрел на досадливо сморщившегося Большака. Тот вынужденно молчал, но, поймав взгляд царевича, еле приметно качнул головой. «Нет». А что нет?

— Почтенный мастер Ян, — подбирая слова, заговорил севастократор. — Мне покуда неведомы все условия твоего найма, но я непременно всё проверю.

Стрёйс тут же почуял, что от него хотят отмахнуться, и завыл с пущей силой. Даже зачем-то стал пальцами копать землю.

— Но, конечно, мне думается, что ты заслужил возвращение домой… По окончании работ на этом корабле! — Пётр указал рукой на «рёбра кита». — Это явно не жалкое судёнышко. И я щедро вознагражу тебя, коли судно исправно покажет себя на воде… Вот тогда, с тугим кошельком на поясе, мы с радостью проводим тебя в родную Голландию.

Стрёйс, обливаясь слезами, на коленях пополз к царевичу и принялся ловить его руку, чтобы облобызать. Пётр увернулся. Больно уж запущенно смотрелся корабельный мастер. Едва они отошли от повеселевшего голландца, Демид принялся жарко шептать:

— Нельзя его отпускать, государь!

— Почему? И что это вообще за человек?

— Да, как он и сказал: Янко Стрёсов, голландский корабельщик. Отец нанял его в Москве и отправил сюда корабли строить. Да не выходило долго… Условий не имелось. Одни кочи и ладили. Но отец через Ваську Мотуса нам строго-настрого приказал: Янка этого взад не отпускать. Сей мастер приехал к нам не работать, а морские пути выведывать. Голландцы ныне почти на всех морях хозяева. Узнают, как морем добраться до наших золотых песков — и враз всю торговлишку подомнут под себя. Нельзя его отпускать…

— Понятно. А я уже пообещал… Скажи, а без него такие суда мастерить вообще никак?

— Да не. За последние лет десять много и у нас умельцев выросло. Артели братьёв Деребеных уже сами легко кочи делают. Флейт этот… Ну, тут общее понимание токма у Стрёсова имается. Но вот первый корабль сладят — тогда и без него можно.

— Тогда хорошо. Постройка флейта — дело небыстрое. До Москвы топать — еще дольше. А уж на Москве его можно будет держать сколько угодно. Не утекут его секреты к немцам!

…За остатний день (и весь следующий) Пётр облазил всё приморское селение, которое и впрямь было небольшим. Особенно пристально следил он за корабельными работами. Те тоже закипели — Стрёйс поверил в скорое освобождение и гонял рабочих без роздыху. Может, корабль и строился так медленно, что у голландца интересу не было?

На третий день море стихло, и Большак позвал царевича прокатиться на коче. Морячки, среди которых было много гиляков и куру, ловко распустили парус и вывели судно на большую воду.

У Петра сердце зашлось. Какой простор! Какая силища!

Но оказалось, что это ещё мелочи. Вскоре кораблик набрал скорость и вышел из горловины залива.

Море.

Огромное и бескрайнее. Даже тихое, оно легко и небрежно качало коч, напоминая, что стоит ему лишь осерчать — и судёнышко сметёт одним движением. Но моряки вокруг не боялись. Они оседлали море и заставили эту силищу им служить!

— Потрясающе…

— Там на восходе — велик остров Крапто, — махал Демид рукой. — Но до него сто вёрст, не меньше, так что берега отсюда не видать. Огромный остров. Тянется на многие сотни вёрст вдоль нашего берега. Где далече, а где и совсем близко. А за ним еще острова. И еще. Нет пределов у этого моря. Нам бы только корабли побольше и покрепче!

Борясь с постоянным желанием покрепче ухватиться за что-нибудь, Пётр по-чёрному завидовал некоторым морякам, что шли по палубе, ни за что не держась, ажно приплясывали. С хитрецой поглядывали на царевича и покрикивали с напускной грозностью: «Ой, держисся, севастократор! Щас коч галсу менять учнёт — тако болтанёт!».

И зачастую болтало. За страх свой было стыдно, но то был приятный, щекочущий страх. От коего жить хотелось! Жить долго и в постоянных плаваниях.

Демид перехватывал Петровы взгляды и с улыбкой успокаивал:

— Не серчай на них, государь. Истые черти, конечно, но людишки все хорошие. За все года Ивашка в Пасти цельное племя таких собрал: несколько немцев, что с Москвы пришли, поморов да самое лихое казацтво. Гиляки, а особливо куру — те море хорошо ведают и любят — из энтих тоже морячки знатные выходят. Всё у Злого Деда уж было: и мастера нужные, и потоки ремесленные — чтоб споро любое потребство сотворить. Да чо уж… И флейт этот тоже в Пасти можно было сладить… Так даже проще вышло бы. Но та пристань уже лучше не станет. Ни лучше, ни ширше. Мало в тоем месте Богом заложено. Первостепенно нужно тут, в Хаде, морское дело продвигать. Она и для плаваний удобнее: до южных стран ближе… Удивительно, но и до северных тоже! Мы ж на север ходим как: поначалу вдоль Крпто на юг, а опосля по Курульским островкам на север.

— Ты прав, Большак, — утирая брызги с лица, согласился Пётр. Он не видал Драконовой Пасти, но она уже нравилась ему меньше, нежели Ходя. Да всё в этом мире подлунном нравилось ему меньше!

Коч вернулся в горловину залива — словно, с улицы в хату зашёл и дверь притворил. Враз стало суше, теплее и спокойнее. Царевич даже попытался прогуляться по палубному настилу… и вдруг поймал себя на мысли, что пытается сунуть пальцы за кушак. Как те «черти».

Вечером, в селище, их встретили хлебосольным столом, особенно богатым морскими дарами. Какую только гадость не предлагали отведать, уверяя, что это просто чудесная еда… Но после полуголодного перехода, Пётр даже осклизских подводных червей ел и причмокивал. А вот хмельным особо не увлекался.

Не сегодня.

Едва все вокруг явно насытились, он тут же велел прибрать стол и велел Демиду:

— Неси чертёж.

Тот понятливо улыбнулся (странно было так часто видеть улыбающегося Большака), сбегал куда-то за дверь и вскоре вернулся с двумя чертежами. На одном листе — сам залив Хадя, его окрестности, а на втором — сильно поболее — Русь Чёрная. Не вся, правда: на закат только до Темноводного, да и сунгарийские земли почти не влезли.

Расставили свечи, запалили лучины… и сначала Пётр битый час разбирался в том, как в Темноводье земельные чертежи делают. Много было непривычного, неудобного, но вскорости царевич уже понимал: какие черты для рек, какие — для берега морского, яко горы отмечают, а яко — города и селища.

Извивы Чёрной реки он быстро узнал, всё ж таки ещё на Москве готовиться начал.

— А где Анюй?

— Он слишком мал, Пётр Алексеич, его на чертеже не отметили. Речка сия примерно вот тут протекает, — и Демид отметил ногтем невидимую полоску от Амура до восточных гор.

Севастократор с вызовом вглядывался в эти треклятые горы.

— Дорогу проложим, — как уже решённое дело объявил он. — Наймём людишек, я золотом рассчитаюсь. Вы ведь собирались флейт не раньше, чем в следующем годе достроить?

— Не позже, — смутясь, уточнил Большак. — Но вечно всё не ладилось…

— Ну, вот! Тогда по-настоящему нам дорога-то раньше и не нужна. Почти год у нас — построим! На Анюе учредим лодочную службу: чтобы всегда могли людей и товары вверх-вниз возить. Но, со временем и там дорогу проведём. А здесь надо город делать! Город и порт! С пристанью, со складами великими, с верфью. Я сюда переведу кой кого из людей моих. Они и море знают, и строительное дело.

Пётр уже исходил весь берег, с коча видел прочие уголки залива и уже буквально видел, как будут здесь проложены улицы, где встанут причалы, а где — крепостцы с пушками для оберегания покоя. Он пытался всё это показать Демиду на чертеже, да только трудно перенесть виденное глазами на плоский кожаный лист. Хоть, и разрисованный.

— Эк ты всё уже удумал, государь! Зришь незримое, — изумлялся Большак. — Может, уже и прозванье тому городу есть?

— Петроград! — как на духу выпалил царевич, но спохватился, приметив лукавые искорки в Дёмкиных глазах. — В честь хранителя моего небесного апостола Петра.

И всё ж таки смутил его Дурновский. Дабы отвлечься, севастократор снова ринулся изучать чертёж.

— Надобен городок и на другом конце дороги, у Амура, — высказал он другую свою думу. — Но устье Анюя я видал — там сплошное болото разливанное. На болотищах достойного людского жилища не возведёшь…

— Ну, при должном усердии…

— А потребно ли оно, такое усердие? — нахмурился царевич. — Нет. Город можно и в стороне поставить. Повыше по Амуру. О! Хоть бы на том утёсе, что ты мне показывал! Место хорошее. Совсем недалече Хехцирская ярмарка. И к рекам золотоносным поближе. Кажи-ка, где то место на чертеже?

Деми упёр палец в изгиб Черной реки рядом с устьем Уссури.

— Да, хорошее место. И за Сунгари присматривать можно — всё близко. Вот сюда я всех своих и переведу. Ну, окромя тех, кто Петроград заселит.

— А ентот как назовёшь?

Нет, Демид улыбок ноне наделал за всю недавнюю жизнь!

— Не думал ещё… Сказывали мне, земли эти первым Хабаров поял? Может, по его имени?

— То-то что «поял»… — пробурчал Большак. — Прости, государь, но недобрую память Ярко о себе на Черной реке оставил.

— Ну… Ну, тогда, может, Дурнов? Дурнов-городок. А! Как мыслишь?

Большак застыл.

— Больно… — наконец, сказал он севшим голосом и прокашлялся. — Больно звучит… несерьёзно.

— Не имя красит человека, а человек имя, — усмехнулся Пётр. — А тут, на Черной реке этому имени цены нет.

…Он пробыл у Хади еще седмицу. Каждый день требовал возить его на коче, основательно изучил весь залив. А вечерами они с Большаком сидели за чайником никаньского чая и до хрипоты спорили, как обустроить эту землю. Мечты были сказочные, но требовалось сначала уладить старые дела.

С тяжёлым сердцем тронулся царевич в обратный путь: не хотелось покидать море… и в горы идти ужас как не хотелось. В устье Анюя они с Демидом расстались. Тот тронулся в Болончан, так как не успевал уже совершить свои проверочные объезды. Странная задумка, но в чём-то она севастократору показалась интересной.

«Самому, конечно, ездить — это перебор… Но вот засылать доверенных проверяющих».

В погорелом Преображенске его совершенно взяла тоска. Городок умер и даже не пытался возродиться. Нарышкины и прочие из бояр старательно собирали всё, что имело хоть какую-то цену. И совали по корзинам, мешкам, сумам, ящикам…

«Мы и в правду, погорельцы» — вздохнул Пётр.

Опосля ещё раз вздохнул. И засучил рукава.

В первый же день людей принялись делить на ватажки. В одну собрал Тиммермана, Брандта, Зотова, боярина Долгорукова, десяток мастеровых и три десятка преображенцев — и отправил их в Хадю. Помогать строить флейт и намечать дорогу через горы. Тиммерману также выдал срисовки своих намёток по Петрограду — пусть на месте думает.

Льва Нарышкина с половиной бутырцев, всеми мастеровыми и уцелевшими холопами — на приметный утёс на Амуре — строить Дурнов-городок. Чтобы к холодам уже все его люди могли бы заселиться хоть в более-менее теплые избы. И чтобы терем уже стоял да укреплённый — золото по осени уже туда придётся свозить.

На пепелище с ним оставались Гордон с тремя неполными ротами, человек сорок преображенцев, да двое дядьёв: Иван и Мартемьян. Старший старательно выгребал из погибшего города хоть что-то ценное, а молодший… По чести, Мартемьян царевичу надоел хуже горькой редьки, и вечерами он размышлял: куда бы услать бесполезного родственничка? На Москве того точно не ждут…

До сентября с верховий Сунгари прибыли корабли. Император Канси благожелательно отнёсся к пожеланиям черноруссов… ежели те поклянуться не помогать в войне империи Юань. Пётр вышел и от чистого сердца поклялся — изустно и письменно — что ни за что не станет помогать хану Бурни, императору Юани.

«А там посмотрим… У степняков эти империи, как пузыри на воде в дождь…».

Настало время уходить. Иван Нарышкин умолил царевича дотянуть до сбора урожая. Даже уговорил Гордона разрешить бутырцам сменить пищали на серпы и косы.

…Тоскливо было уезжать из Преображенска. Ещё и дожди зарядили. Но грустил Пётр недолго: ныне ему вперёд смотреть было заманчивее, нежели назад оглядываться.

В Дурнов-городке всё пропахло свежесрубленной древесиной, опилками, дымом от печей — новая ставка севастократора строилась днём и ночью. Но Пётр тут почти не задержался. Принял сказку от Перепёлы по итогам старательского лета. А потом собрал остатки преображенцев и рванул в Хадю! На удивление за ним увязались оба его советчика: Олексий с Перепёлой.

И к наибольшему удивлению — дядя Мартемьян.

Глава 25

— Выбирай! Выбирай шкотину, говорю! Да что ж ты деешь, сс… севастократор хренов⁈

Ладони жгло — так крепко Пётр вцепился в непокорную верёвку, но парус (стаксель? или как его…), ровно, силач-великан лёгким подёргиванием вырывал шкотину из рук.

— Да вона же утка литая стоить, дура ты саженная! Накинь петлю! Накинь да тяни!.. Нет, вспоможите ему ужо или я сам его прибью!

Надсаживался стоявший у штурвала Акаситаку — шкипер флейта «Ивашка». Тот самый куру-айн, что в осаждённом Кремле водил его к умирающему Артемию Измайлову.

«И ведь на суше — добрейший инородец, — скрипел зубами Пётр, силясь накинуть петлю шкотины на двурогую чугунную утку. — На море же просто звереет! Нет, вернёмся — велю выпороть!».

Но это только на суше. Тут, на палубе флейта, шкипер — царь и бог. И никто не смеет шкиперу перечить. Так Пётр самолично прописал в морском уставе. И от своих слов он не откажется.

Натяг верёвки заметно ослаб. Царевич оглянулся: дюжий казак и его тёзка Петро ухватился за шкотину повыше и без зримых усилий притянул непокорный конец. И ведь ниже севастократора на цельную голову, а какая силища! Богатырь.

— От так, государь, накинь, — Петро показал Петру, как лучше закрепить шкотину. — Вишь? Внахлёст. Парус эту верёвку тянет, и тоя сила сама нижнюю прижимает. Сразумел? Теперя, глянь: шкотину к себе притяни и скоренько петельку протяни. От так, по чутку, по чутку ее и выбирай.

Вместе они быстро выбрали непокорную шкотину и закрепили угол болтающегося паруса. Тот, наконец, перестал хлопать, разбух от крепкого (хоть и не попутного) ветра и потянул флейт в открытое море.

Открытое море! Да какие обиды, какие обожженные верёвкой ладони смогут с этим сравниться! Царевич встряхнул уставшими руками и с любовью взглянул на пенящиеся лихие воды. Он уже не пытался ухватиться за опору (хотя, море ныне было не в пример неспокойнее того, первого раза), нет, севастократор уверенно стоял на досках палубы, широко, по-моряцки расставив ноги.

Он пройдёт и это море.

— Государь! — перекрикивая общий гам, обратился к царевичу Петро. — Ты бы шёл на шканцы… Ить погода смурнеет, кораблик и так непросто удерживать. А нам вёрст триста пройтить надобно…

Вроде, и с вежеством сказал, а Петра в краску бросило. Не считает его ватага флейта моряком. Всё ещё не считает…

И он покорно двинул к лесенке, поднялся на шканцы, где Акаситаку распекал уже какого-то другого ватажника, щедро смешивая родную, курульскую ругань с русской. Странный он. Это поначалу помощник Ивашки показался царевичу самым обычным азиятом. В строящемся Петрограде он быстро приметил, что Акаситаку — да и прочие айны-куру — очень сильно отличаются от прочих чернорусских племён. И росточком повыше, и кожей посветлее, а уж до чего волосатые! И любят те волосы растить — страсть просто. У Акаситаку на голове всяческие узлы из волос, а бороду мало что за пояс не заправляет.

Сам-то Быстрый Говорун (так его имя звучало по-русски) уже 15 лет, как жил в Пасти Дракона. Ходил за серой ещё на самом первом коче, коий ныне постыдились бы кораблём назвать. Он давно уже переоделся в нормальные порты и рубаху — но волосы растил, как всё его племя. И всё-таки, несмотря, на дикарские повадки, был он одним из самых опытных мореходов Темноводья. А потому, когда встал вопрос: кому же верховодить первым флейтом чернорусского флоту — почти все указали на Быстрого.

«Да! Мы всё-таки его построили» — сызнова повеселевший Пётр с любовью погладил резной борт. «Охранную» резьбу нанесли гиляки, чтобы, значит, опасные морские духи не потопили «великанскую лодку». Но до резьбы ещё столько всего пришлось сделать…

Постройка одного флейта отняла у Петра и у всей Черной Руси кучу сил и море средств. Демид уверял, что всё потребное для постройки в Хадю уже было завезено, но то и близко не оказалось правдой. Кажен раз вдруг чего-то на верфи не находилось, и за этим чем-то потребно было плыть в Пасть. И то! Не всё удавалось в Пасти Дракона найти. Бывало, что нужной вещи — как тех же чугунных уток — вообще не имелось. Нигде! И шли дощаники до Темноводного, где литейщики делали эти утки из чугуна, опосля чего их долго везли обратно… А к той поре в Хаде требовалось уже что-то новое!

«Зимой вовсе тяжко стало, — вспоминал Пётр. — Залив заледенел практически полностью, про Пасть Дракона и говорить неча. Через горы налегке ходить опасно, а с грузами… Застыла тогда стройка, — он хмыкнул. — Только и было дел, то обереги на бортах вырезать».

Главные сложности начались, когда занялись оснасткой. Быстро все поняли, что голландец Стрёйс не особо-то разбирается в том, как оно на флейте всё устроено. Брандт тоже был силён больше по плотницкой части. Ну, а прочие, никогда ничего сложнее коча не ладили. А у того паруса не в пример проще устроены. Пришлось думать и гадать всем миром: какие паруса, какого размера и формы… но сложнее всего — такелаж. У Петра до сих пор кажен раз зубы ныли, только он слышал это чудное слово.

И ведь, при всём при том (будто, мало им этих забот) вечно не хватало рук! С людишками севастократора по берегу Хади расселилось уже более полутысячи человек. Но у каждого работы было — хоть не спи и ночами делай! Да что там — Пётр Алексеич сам порой хватал топор или тесло в руки и шёл на стройку. Нет, поначалу он такое творил с охотки. Хотелось самому понять, каково это — строить такой корабль. Он мучил Стрёйса и Брандта, требуя пояснения по каждому новому делу, учился у знатоков тайнам их работы…

Зимой его просто принудили на пару месяцев выехать в Дурнов-городок — дел властных накопилось преизрядно. Но Петра тянуло назад, к морю. Пусть оно замёрзло, пусть и работы в зимнюю стужу почти нет, но ныне там билось его сердце. Тогда-то впервой севастократор и осознал, что чернорусское самоуправство — это не так уж и плохо. Есть Большак с его ватажкой стольников, есть деятельные атаманы да князья в острожках, есть чернорусская привычка решать дела на сходах и кругах. И очень многое можно оставить на их плечах. С одной стороны, не душишь их волю, а с другой, забота о себе — больше их дело.

И всё одно — из палат Пётр почти не выходил. То с думой лаялся, то с отдельными боярами лясы точил. А те, нет бы по делу! Нет, каждый — каждый! — непрестанно вёл речи о землях. О своих личных поместьях, которых все они лишились по берегам Сунгари.

Новые давай!

А с новыми тяжко (и Демид об том честно предупреждал). Здесь места с одной стороны населённые, а с другой — лесные. Конечно, поле на семью найти — не проблема. Только боярам же достойные владения потребны! Им даже сто четей — это почти поруха чести! Ну, и не дашь же им голый лес. Там, чтобы засадить поле, допрежь надо столько сил в целину вбухать… А некому.

Вечная беда Руси Черной — рук не хватает.

Из дельных встреч вышла лишь беседа с Иваном Нарышкиным, который решил, что потребно выжать всё из нового договора с Цин. Коль, открылась торговлишка с империей, то надо изо всех сил в неё вложиться.

«Я уж прознал, — говорил старший из дядьёв. — По Сунгари и ее притокам можно доплыть до Гирина. Немалый городок. Так мы к концу зимы скупим мехов, и всё, окромя соболей, свезём в тот Гирин. Сменяем на шелка, чай и прочее — и домой. А потом уже снарядим большой поезд на Москву».

Так-то Нарышкин пересказал мысли Перепёлы, токма уже с понятным местом для торговлишки. Дельно звучало, Пётр одобрил, но сильно не увлекался.

«Скоро мы эту торговлю станем морем вести» — прикрывал он глаза мечтательно.

…Вторым был Патрик Гордон. Он просил разрешение провести набор в свои роты. С минувшей войны у него и полутысячи не осталось, и старый генерал просил поверстать еще столько же.

«Из новобранцев, Ваше Высочество, мы укомплектуем отдельные роты. Снаряжения и оружия у нас мало, так что покуда они будут вестись на неполном снабжении. И роты эти займутся как раз патрулированием золотоносных территорий. По сердцу говоря, государь, мне неприятно, что ранее этим занимались мои строевые солдаты, подготовленные для великих баталий… Пусть этим займутся новобранцы. Уже, завершив обучение, зарекомендовав себя на патрульной службе, они смогут перейти в старые полковые роты».

Звучало тоже очень неплохо. Нашлись бы только рекруты…

«Вечная беда Черной Руси!» — горько рассмеялся севастократор, глядя на недоумевающего немца.

В Хадю он умчался, едва только более-менее разделался с делами. Умчался под мрачный взгляд матери и сестрины крики «Я тоже хочу!». Вёз на верфь кучу подарков и вещей, потребных в работе. Уж намучались с этим орочонские олешки! (Покуда дорогу не построили, Демиду удалось убедить переселиться туда один род оленных орочонов, которые повадились за малую мзду возить грузы).

С горем пополам, с матом, с надрывом сил, но к лету 1694 года флейт достроили. По чистой воде из Драконовой Пасти привезли восемь пушек, да четыре фальконета-ручницы. Толстые короткие пушчонки, специально для флейта отлитые в Темноводном, смотрелись непривычно. Две обустроили прямо на носу, прочие — вдоль бортов и под верхней палубой. Спустили на воду (что стало еще одной немалой болью), упились в тот вечер вусмерть…

Нарекли великанское судно «Ивашкой» — тут было без споров. Причём, даже не «Артемием» и не «Измайловым», а именно «Ивашкой» — как старика полвека на Амуре и прозывали. Было, конечно, предложение наречь флейт «Злым Дедом». Звучало грозно, но Брандт верно подметил: «Мы же не пираты какие-то».

В общем, нарекли… А потом ещё не одну неделю мучились с кораблём на воде! Потому что управлялся тот криво-косо, чёртов такелаж приходилось подгонять, менять, перетягивать, чтобы плыл «Ивашка» не куда попало, а куда шкипер велит!

Дело шло уже к августу, когда набрались храбрости и решили выйти в большое плавание. Началась погрузка, которая отняла несколько дней. Хотя, трудились сотни людей! Стрёйс уверял, что «Ивашка» спокойно вытянет на себе две тысячи пудов груза. Даже в плохую погоду. И от этой цифири у Петра голова слегка кружилась. Вот это торговлишка пойдёт! Но погрузка его люто расстроила. Во-первых, вес отняла сама ватажка моряцкая. Всего-то потребно для флейта шесть десятков, а они одни под триста пудов весят. А ведь им где-то спать потребно, во что-то одеваться, с чего-то есть. То, сё, пятое, десятое — и вот уже вся тыща пудов вышла. Пушки с ядрами и порохом — так поболее тысячи. В трюм заложили немалое число досок, заготовок под мачты, запасную парусину, верёвки всяческой толщины — на случай поломок. Этого добра на все две тысячи пудов хватило. Тяжеленные якоря, лодка, к борту притороченная и много иного всякого — еще пудов за тыщу! Припасы! Еда, вода и прочее… А еще Стрёйс велел на самое дно флейта уложить тяжелые каменья для остойчивости — так пудов триста не меньше!

Пётр вскорости совсем сбился, хорошо, что Брандт вёл строгий учёт всего, что на «Ивашку» переносили. По его прикидкам выходило, что на товары разные у корабля остаётся где-то восемь тыщ пудов.

Всё равно много!

«Но какая же прорва всего потребна, чтобы один-единственный корабль снарядить! — ужасался Пётр, косо поглядывая на „Ивашку“, коий вяло покачивался на тихой волне. — Всей страной измучились! А Стрёйс речёт, что в его Голландии у каждого города десятки таких судов. Десятки! Неужто не врёт?».

Царевич безумно влюбился в первый флейт. И даже не скрывал того. Но, когда заговаривали про постройку нового, он слегка бледнел.

«А надобно ли нам такое?».

Нет, флейты хороши только, когда прибыли приносить начнут. А с этим пока всё было смутно. Все прошлые годы иноземные торговцы сами ходили на Русь Черную — чосонцы, никанцы. И почти никогда черноруссы не забредали в чужие земли. Этим летом поплыли нарышкинские купцы по Сунгари. И по первым отпискам не всё выходило гладко. Торговля в чужой стране сложна…

Что то выйдет у «Ивашки»?

Нутро флейта нагрузили всякими разными товарами — для пробы. Понятно, что главная ценность на севере — это золото. Но Демид долго и страстно увещевал севастократора, что одним золотом жить нельзя. Это может загубить всю страну.

Дороже золота на корабле был только Мартемьян Нарышкин. Его Пётр провозгласил «великим посланником севастократора Руси Черной», который с высокими полномочиями собрался ехать по южным морям. Сам Пётр решил утаиться и отправился при посланнике десятником Преображенской сотни. Нарышкин краснел и бледнел, никак не мог уразуметь, на кой такое лицедейство, ежели на корабле поплывёт сам наследник царский. Священная особа!

«Мне видеть всё потребно, Мартемьян! — увещевал дядю царевич. — Покуда они на тебя смотреть стану, я с Олексием всё увижу, услышу, вызнаю. А вызнать важно!».

Нарышкин смирился. Всю зиму и весну сиднем сидел в своей избёнке, учил речь чосонскую и никанскую, чтобы стать полезным.

«Верно деешь, — одобрил Пётр. — Я ещё не знаю, как поворотится, но ежели выйдет гладко, мы тебя посланником и оставим. И ты будешь всё вызнавать про наших соседей. Их силы, их слабости, их планы».

…«Ивашка» вышел в хорошую погоду. И ветер весело толкал его на юго-восток (или на зюйд-ост, ежели по-правильному). Так что флейт бодро добрался до берегов огромного острова Крапто и пошёл вдоль него на юг. Шкипер Акаситаку знал эти места прекрасно — ведь это были его родные земли и воды.

Демид, стоял неподалёку и живописал севастократору достоинства острова, хвастал, какой тут щедрый промысел, пояснял, как пройти к малым Курульским островам, где богатств ещё больше… А Пётр слушал вполуха. Его сильнее радовало смотреть на Большака. Как тот крепко вцепился в ванты, как ему слегка плохеет на крутой волне. Приятно было видеть, насколько он, Пётр, уже стал более морским человеком, нежели Демид, «подаривший» ему это море.

«Чувство» было слегка… грязное, но царевич не мог от него отделаться.

К исходу ночи «Ивашка» добрался до самого южного кончика Крапто. Поверни на восход — и тебе откроется уже самое бескрайнее море. Так, говорят, оно и было: никто и никогда не видел берегов к востоку от Курульских островков.

Одно только бескрайнее море…

Но флейт повернул направо — к скалистым берегам чернорусских земель. Ибо за Крапто начался Матомай — земля сурового южного племени уцуноко. У тех имелись свои немалые корабли и крепкие воины с доспехами — самураи. И что самое главное — эти уцуноко не брезговали пиратствовать…

Поворот на закат (иначе, на зюйд-вест) вышел непростым, ибо ветер теперь стал бить в бок кораблю. Малоопытная ватажка не сыграла вовремя (всё ж таки утро раннее было), паруса опали, потом резко вздулись — и уже царевич едва не упустил шкотину гротского паруса, отчего «Ивашка» мог бы и вовсе встать.

«300 вёрст… — с недоверием смотрел на чистый простор Пётр. — Это и так почти бескрайность. Никаких тебе берегов, одна вода. А шкипер Быстрый говорит, что за пару дней пройдём. Дивно…».

Он уже привык, что на море и время, и путь по-особому мерить надо. Флейт подчинён ветру. Иной раз он может и десять вёрст за час отмахать, а в другой — и трёх не осилит. Ежели вообще не встанет. Вытолкать парусник из гавани — это тяжкий труд, зато, как споймает ветер, так сиди и посвистывай. Или вот: никак ветер не сменился, а судно явно плывёт медленнее. Оказывается, в море есть свои реки, которые текут то туда, то сюда. Попадешь в такую — и она потянет тебя за собой. Хоть весь парусами увешайся.

Так что трудно замерить ход корабля. Непредсказуем он. Но зато! Зато он плывёт сам собой круглые сутки! Его не надо кормить и обихаживать, только управляй. Самые сильные кони и быки большую часть времени должны отдыхать, а идти могут меньшую. Кораблю же — только дай ветер да опытную команду — и он окажется первым в любом месте… Где есть море, конечно.

Сейчас с ветром было не ахти. Но всё ж таки к утру третьего дня «Ивашка» вышел к гористым берегам, что убегали на юг. Флейт кинулся следом. Ему не требовалось строго следовать за береговыми извивами. Шкипер частенько направлял судно прямо в море, если видел, что берег делает очередную петлю. Вскоре, однако побережье стало поддавливать корабль, так что пришлось повернуть на юго-восток (и ветер снова стал всей силой бить ровно в парус). Акаситаку подошёл к Петру и сказал:

— Это уже земли Чосона, государь.

Глава 26

Вдоль восточного берега Чосона они плыли ещё пять дней. Весьма горная страна. Всюду виднелись признаки жизни, но «Ивашка», раздув паруса, следовал мимо. У него была конкретная цель, которую указал чосонец-проводник. Его прихватил на корабль Демид.

— О, Пусан! — заламывал руки чосонец Пак. — Это прекрасный город! Богатейший! Там такие храмы, такой рынок!

Рынок-то Петра и подкупил. Посла Мартемьяна он вёз в более дальние края, к тому же столица Чосона находилась в глуби царства, а туда пешком идти ни времени, ни желания не было. А вот расторговаться (или, хотя бы, прицениться) хотелось. И Пусан, едва город появился вдали, смог поразить всех.

Увы…

Только флейт устремился в широкую горловину местной гавани, навстречу к нему споро выдвинулись сразу три странных приземистых корабля. Паруса у них имелись, но больно чахлые, так что шли они, прежде всего, вёсельным ходом. Странным же было то, что у кораблей имелись и стены, и даже крыша. Причем, укрытая металлическими пластинами, из которых всюду торчали шипы.

— Вона и пушечки у их, — кивнул головой Демид на особые окошечки в стенах, откуда торчали бронзовые стволы.

«Серьезно тут» — усмехнулся Пётр.

Кораблики эти, конечно, с флейтом не сравнить. Но в узости пролива они на своих вёслах будут гораздо ловчее. Флейту может и не поздоровиться.

По счастью, хозяева решили поговорить. Чосонский начальник, весь в железе, повелел сообщить ему, кто они такие и откуда. Узнав, что из Черной Руси, помягчел, но твёрдо заявил, что Пусан для иноземной торговли закрыт. Так что делать им тут нечего.

— То есть, они к нам вовсю ходят, а мы к ним не можем? — нахмурился Пётр. — Ну, ничо, ужо я ряд с Чосоном пересмотрю…

Долго думали на «Ивашке», что дальше делать. Можно было явить миру великого посла Мартемьяшку… Но больно уж Петру хотелось торговлей заняться.

— Можем дальше пройти, государь, — шепнул севастократору чосонский доглядчик. — Есть места, где не так строго следят за запретом.

Из-за окрестных гор, ветра в узкой горловине было мало, так что «Ивашка» выбирался на открытую воду мучительно, пробултыхавшись до самой темноты; опосля чего всего за ночь добрался до острова Коджедо — куда и вёл черноруссов хитрый проводник. Ещё полдня ушло на то, чтобы, крадучись, пробраться через сложное сплетение скал и обойти-таки остров, так как городок Кодже стоял в узком заливчике на северо-западе.

— Великий, героический остров! — расхваливал его Пак всё это время. — Во времена Сэджона Великого именно здесь собрался великий флот для похода на царство Ниппон! Славный генерал Ли Чжонму собрал более двухсот кораблей и покорил Цусиму, на которой засели проклятые пираты вокоу!

Он пел соловьём, насколько ему позволяли познания в русском языке, но слушать его перестали довольно быстро.

На этот раз от пристани прибыла всего одна крупная лодка с небольшим парусом. Снова последовало знакомство, после чего какой-то разнаряженный мужичонка тут же попросился на борт.

— Как я понимаю, у вас на борту есть товары, и вы хотите торговать?

Пётр стоял в преображенском кафтане, изображая простого десятника, так что решил пока вперед не лезть, а предоставил говорить Большаку. Тот промычал что-то уклончиво — хоть как растолкуй — и чосонский дьяк тут же взял быка за рога. Он потребовал немедля показать ему все товары и пообещал взять справедливую плату…

— Не понял… Он купить всё хочет?

— Нет, государь… Он требует деньги за то, чтобы мы торговать могли.

— Мыто, что ли, берет?

— Не совсем.

— Взятку⁈ — Пётр с презрением покосился на низенького дьяка. — Да с какого ляда!

— Ну, вы же хотите продать тут товары, а это запрещено. Это будет справедливая замена торговой пошлине.

Большак начал с чосонцем торговаться. До Петра долетали лишь обрывки перевода. Он вдруг понял, что чиновник требует взятку за весь товар на флейте. Демид же торгуется за то, чтобы оплатить лишь то, что они продадут (товары ведь ещё собрались и в Цин везти). Но чосонский мздоимец непреклонен.

«Ну, так уже не пойдёт!» — Пётр решительно шагнул из тени. Принялся раздувать ноздри (да и не требовалось особо притворяться — продажную чосонскую душонку хотелось прибить собственными руками!).

— Ах, ты ж паскуда! — накинулся он на местного дьяка. — Ты за кого принял нас⁈ Да ведаешь ли ты, что на судне сём великий посол самого севастократора Руси Черной!

В общем, пришлось «менять штандарт», покуда торговля с Чосоном не заладится (надобно будет первым делом с царьком тутошним поменять ряд о торговле). Пришлось становиться посольским судном. В том и хорошего было немало: дьячок шелудивый (особливо, когда увидел грамоты с печатями и самого посла Мартемьяна) ползал по палубе и молил прощения. Посла с ближниками тут же пригласили в город, выделив лучшие палаты для отдыха.

Но было и плохое: «Ивашка» застрял в Кодже по меньшей мере на седмицу. Местное начальство тут же доложилось о высоких гостях наместнику провинции Кёнсандо. А жил тот далече — в городе Тэгу, что аж в ста верстах от Кодже. Разумеется, взбудораженный наместник с целой свитой бояр-янбанов заспешил к островку, чтобы лично выразить… ну, что он там хотел выразить. Но и по прибытию оного, уплыть никак не выходило. В честь Мартемьяна были затеяны пиры, а «великий посол» очень быстро избавился от смущения перед царственным племянником и вошёл во вкус.

Пётр побывал на паре таких пиров, но местечковое веселье ему быстро наскучило. Зато не наскучило знакомиться с житьём чосонцев. На пристани он выпытывал всё про местные суда и убедился, что все-таки чосонцы в мореходном деле дюже отстают. И слова Дурнова Демиду, похоже, были правдивы.

«Ежели заделать крепкий флот, мы на этих морях хозяевами станем. Даже те черепахи бронированные на открытом просторе нам не соперники».

Побродил он и по рынкам, узнавая цены, знакомясь с правилами торжища. Посиживал в местных кабаках, которые ему сильно понравились. Особо не выделяясь, вёл беседы и со свитой наместника. И тут дивным оказалось то, что чуть ли не любой разговор о жизни в стране выходил на одного ихнего царька. На того самого Сэджона, коего упоминал Пак. И царька этого иначе как Великим не называли. Всё, что ни есть хорошего в Чосоне — ко всему руку этот Сэджон приложил. А ведь жил тот чуть ли не триста лет тому назад. Местные восхваляли не только его могущество и силу, но совсем… не царские достоинства.

Любили его, в общем.

Странно то было Петру. Царь — он ведь и есть царь. Он помазанник Божий — люби его и почитай, коли ты его подданный. Трепещи — коли ты его враг. Вот брата Фёдора — любили и почитали. И отца — тоже. Так думал Пётр по привычке, а потом вспомнил медный да соляной бунты, про которые ему рассказывали. Вспомнил про подлую разинскую вольницу, что власть царёву ни во что не ставила. Староверов ещё, и попов, и царя отвергнувших… Много чего было… А любви? Нет, при нём, при Петре об отце его отродясь никто ничего плохого не рёк. Но и хорошего… Вот так, чтобы, разговорившись, между делом брякнуть: а хорош-то был царь-батюшка Алексей Михайлович! И то содеял, и то удумал!

Помнится, про Смоленск говорили или вот про то, что черкасы при нём к царству Русскому отошли. И всё вроде…

«А иных каких царей у нас любят?» — задумался он. И ведь мало вспоминали былых царей! Разве вот Ивана Грозного (тот, что младший). Но по-разному вспоминали…

«Это что ж выходит? — мучился вопросами севастократор, пока очередной чосонец с умилением описывал новые достоинства Сэджона Великого. — Мало просто быть царём? Надо ещё что-то делать, чтобы не забыл тебя народ после смерти?».

«Так, а надо ли?» — проснулся где-то в глуби незнакомый голос.

Хороший вопрос. Но Пётр уже знал ответ. Надо. Вернее: охота. Там, в Москве, глядя на выезды брата Фёдора, ему хотелось быть царём. Просто быть. А ныне хочется, чтобы и три века спустя о нём говорили. Не по приказу. А вот так — как чосонец напротив.

Этот почти мальчишка был писарем при наместнике. И Пётр к нему обратился намеренно. Он видел, что чосонцы используют в письме никанские знаки. Их он и допреж видел в изобилии, ещё на Черной реке. Советчик Олексий пояснял ему, что те странные загогулины — не буквицы. Каждая из них обозначает целое слово, а то и много их! Целое сложное понятие, кое коротко не описать. И значков тех — иероглифов — у никанцев целые тыщи!

Однако, Пётр пригляделся к работающему дьячку-писарю и заприметил у того на листе бумаги совсем иные закорючки. Любопытно стало: царевич подсел к пареньку об руку с собственным чосонцем-толмачом, чтобы тот разъяснил ему про свои письмена. Почему-то поначалу чиновник сильно испугался. Но дорогие угощения растопили его страх, и дьячок разговорился.

— О! Когда-то давно Великий Сэджон, — писарь сразу начал с царька. — Заметил, что ханча неудобна для записи речи. Ведь чосонцы и никанцы говорят весьма по-разному. И государь решил, что Чосону нужны свои письмена. Он собрал учёных академии Чипхёджон и поставил перед ними большую задачу: придумать письменность специально под чосонский язык. Так появился хангыль.

Мальчишка рассказывал о чём-то невероятном. Петру и в голову не приходило, что азбуку можно… придумать. Она существует так же, как и речь. Это что-то… несозидаемое! Ну, богоданное, что ли. Но дивный царь Сэджон повелел мудрецам создать письмена под язык, словно, сладить телегу под размер коня.

По словам дьячка, мудрецы сначала тщательно изучили речь чосонцев и решили, что придумать обозначения к звукам проще, нежели ко всему бесчисленному количеству слов. Они разбили речь на звуки. И непросто разбили, а поделили на семейства по тому, как те произносятся. Оказывается, звуки бывают детские и материнские. А ещё они бывают корневыми, языковыми, губными… Пётр даже не успел запомнить всего.

Удивительно то, что и значки для звуков придумывали, исходя из их сродства! Ежели звук горловой, то в значке есть кружочек, ежели губной — две полоски линии губ. Буквицы (чосонцы называют их «чамо») уже по внешнему виду показывали, как они звучат.

Все эти значки собираются в многобуквия. Их зарисовывают одну подле другой или одну над другой. Там тоже всегда есть правила соединения, которые придуманы неслучайно, а имеют тесную связь с речью.

Всё было так разумно продумано, что это даже немного пугало Петра.

— Хангыль очень удобен и понятен. Даже для простых людей, — негромко пояснил дьячок. — Недаром его ещё называют онмун — народное письмо. Это первое письмо, которому я смог научиться еще в детстве…

Пётр кивал согласно, но, на самом деле, поражало не это. Удивительно, как волей своей царь Сэджон взял целую страну и перевёл её на совершенно иное письмо! Не просто с кириллицы на латиницу, кои по сути своей весьма схожи. А на совершенно иную азбуку с совершенно иными законами написания!

«Это ведь надо было тысячи и тысячи людей… и не последних людей в стране! Взять и заставить их переучиться. Все скаски и отписки, все учёты вести на этих новых письменах. И чтобы другие понимали, что написано и могли вершить дела государственные на той основе… Уму непостижимо, как далеко может простираться власть царская!».

Менять жизнь трудно. На его, Петровых, глазах брат Фёдор избавлял страну от местничества, насаждал Устав о служебном старшинстве. И тяжко, безмерно тяжко, шло это дело!

Правда, оказалось, что тяжко дело шло и в Чосоне. Но по иному. Хангыль быстро разошёлся по стране. Раньше писать умели немногие, а теперь этим искусством овладевали даже простолюдины. И, когда через полвека на нового царя стали писать хангылем всяческую хулу, тот запретил народное письмо.

«Как глупо, — ухмыльнулся Пётр. — Будто, без этих буквиц народ станет его любить больше… Зато понятно, от чего дьячок так испугался моему интересу».

И все-таки древний царёк Сэджон запал ему в душу. Даже, когда удалось вытащить посла Мартемьяна с бесконечных пиров и выйти в море, Пётр не переставал размышлять о нём.

…Дороги к империи Цин, кстати, никто на «Ивашке» не знал. Так что в Кодже пришлось нанять морского проводника с невыговариваемым имечком Чхве. Тот поначалу сильно робел на огромном флейте, но, освоившись, встал подле шкипера Быстрого и повёл «Ивашку» прямо в Жёлтое море, а затем в залив Бохай.

Они плыли в город Тяньцзиньвэй. Решили об том ещё загодя, в Хаде. Это Олексий подсказал, который никанские земли знал хорошо.

«Большой город. И близко от Северной столицы» — пояснял лекарь. Правда, ныне столица императора Канси ещё севернее, в родном для маньчжуров Мукдене. А Северная столица стоит у самой военной границы… Но Тяньцзиньвэй всё равно, чуть ли не единственный большой город у моря.

Ну, как у моря…

— Тяньцзиньвэй! — уверенно прокричал проводник Чхве, тыча грязным пальцем в приближающийся берег.

Чуть правее Пётр тоже приметил грозную линию крепостных стен, что защищала вход в довольно широкое устье реки. Вокруг прибрежная волна пестрила десятками, если не сотнями лодочек, лодок, судёнышков с ребристыми парусами, но ни оборудованного причала, ни сколько-нибудь приличных кораблей видно не было.

— Чой-то не впечатляет ваш Тяньцзиньвэй, — молвил он стоявшему поодаль Олексию.

— Так то и не он, — хитро прищурился лекарь-советчик. — Стена на берегу — это крепость Дагу. Она защищает устье реки Хайхэ, внутренние земли страны и сам Тяньцзиньвэй от угрозы с моря.

— Корабли должны защищать от сих угроз, а не крепости! — решительно рубанул рукой Акаситаку. Бородатый шкипер молился на морские корабли и был истовым апостолом идей покойного Ивашки (да простит Господь за такие сравнения!).

— Но кораблей-то и не видно, — развёл руками севастократор. — Что, Олексий, они тож чалятся выше по реке, как и твой городок? Или где в ином месте пристань?

— У Тяньцзиньвэя вы можете увидеть корабли, — признался Олексий. — И немалые. Ты не поверишь, государь, но они исключительно речные. Этот город знаменит не только тем, что прикрывает с морской стороны Северную столицу. Он ещё находится на северном конце Великого канала.

— Какого такого канала?

— О! Это истинное чудо! — заблестели глаза лекаря и тут же приутухли. — Истинное и странное… как теперича мне видится. Представьте себе, что по всей Никанской земле с западных гор на восток к Жёлтому морю текут реки. Великие Хуанхэ и Янцзы, десятки рек поменьше. И поперёк всех них прокопан канал. Вдали от моря, но, следуя линии берега. На полторы тысячи вёрст его прокопали! Сложнейшее сооружение, многие дамбы, хитроумные соединения с реками… Вот этот канал и соединяет Срединное Царство поперёк.

— Эти людишки настолько не любят море, что прокопали целую реку, лишь бы не выходить в Великую Синь⁈ — шкипер Быстрый не мог поверить в услышанное.

— Да, Акаситаку. И, пожив в Хаде, я тоже изумляюсь этому. А ведь были времена, когда Срединное Царство правило морями. Во времена Великой Мин, — Олексий невольно понизил голос, называя старую династию. — Был построен величайший флот за всю историю. Его командующий Чжэн Хэ водил гигантские корабли-драгоценности к далёким южным Островам Пряностей, к родине светлого Будды и даже до земель чёрных людей.

От последнего Пётр невольно охнул: он примерно понимал, сколь далеко обитают чернокожие арапы.

— Но увы, — вздохнул лекарь. — Последующие императоры той же династии воспретили строить корабли и водить их в море. Величайший флот просто сгнил на Янцзы. Больше эта страна не смотрела на море. И, когда пришла Великая Цин, это сохранилось в неизменности.

Шкипер просто стоял, разинув рот. Глупость никанцев лишила его дара речи.

— Им же хуже! — весело выкрикнул Пётр и негромко добавил. — А нам лучше…

— Нешто вовсе в море твой народ не ходит? — островитянин куру никак не мог принять новых знаний.

— Если завидишь в море никанский корабль, — улыбнулся Олексий. — То на маленькой лодке — это рыбак, а на крупном корабле — пират. Дальше на юге пираты сбиваются в морские отряды и даже армии. На большом острове Тайване есть целое царство пиратов. Оно дружит с южным никанским царством Чжоу и… и там их не принято называть пиратами. Ах да! Там ещё есть корабли южных варваров.

— А это кто такие? — нахмурился Пётр.

— О, тебе они известны, государь, — снова улыбнулся Олексий. — Это европейцы. Голландцы, португальцы, испанцы.

Глава 27

На шканцах повисла тишина.

«Э, нет, — расстроенно решил Пётр. — В южную Никань нам плавать пока рано».

И теперь уже поскорее приступить к постройке нового флейта. Сразу, как они вернутся домой.

«Домой?».

— Ладнова! — вернул себя к делам Пётр. — Что деять будем? Надо в реку плыть! До города.

И тут ему устроили! Шкипер Акаситаку обозвал его неучем, коему сколь в голову знаний не клади — всё в дыру высыпается. Он просил его вспомнить, какова осадка у «Ивашки», и хоть чутка призадуматься, что станется с флейтом на реке, коли тот на мели окажется.

— А он окажется! Всенепременно! Речка-то плюгавенька! Это пусть никанские плоскодонки по рекам да по великим каналам шастают, а флейт для морских походов создан! Государь, ну ты, ровно дитёк! Просто представь «Ивашку» на реке: ему в ей не повернуться, ни разогнаться! Галсами он ходить не сможет. А вёсел у нас так-то нема!

Пристыжённый Пётр даже спорить не стал. Но желание выпороть Акаситаку в Хаде в душе его окрепло до каменного состояния.

— Делать-то что будем? Можа, к крепости подойти?

— Там пушки на стенах, — покачал головой Демид. — Я б не стал.

А в крепости и впрямь можно было приметить брожение — Дагу готовилась достойно встретить неведомо чей великанский корабль. По итогу черноруссы решили послать к ней лодку с посланниками, надеясь, что Господь оборонит и не даст потопить вестников.

Обошлось. Олексий объяснил тамошнему начальству, кто и по какому делу прибыл. Вскоре по реке спустилась большая ладья с парусом и двумя дюжинами вёсел, которая приняла «великого посла» с двумя десятками сопровождающих (включая одного молодого саженного десятника Преображенской сотни)и неспешно доставила в город.

Что ж… Надобно признать, что Тяньцзиньвэй Петра потряс. Даже ранее, просто глядя на многолюдную Никанскую землю, у царевича от удивления брови ползли к волосам. Людишки тут освоили каждый вершок земли! Ничего не пустовало: если не дом стоит, то сарайчик, если не сарайчик, то поле. Каждый уголок земли подо что-то, но приспособили. Всюду зеленели лоскуты проса, гаоляна, кое-где даже проблёскивали заливные рисовые поля. Ежели где какой взгорочек-пригорочек — так и там никанцы всё выровняли, обустроили террасы и тоже их засеяли!

По чести, Пётр толком не понял, когда они оказались в городе. Просто со временем полей становилось всё меньше, а жилищ — всё больше. И вот уже вокруг, по обоим берегам речки Хайхэ уже одни сплошные домики, улочки. И бессчётные тысячи куда-то снующих людишек.

Ядрищем этого людского муравейника был местный кремль. Стены оного в одну сторону тянулись на версту, а в другую — почти на две. По углам — великие башни. Как раз возле того кремля черноруссов уже встречали.

— Здесь находится одна из богатейших провинций империи — Чжили, — пояснял Олексий, шествуя оплечь с севастократором. — Главный её город считается Баодин, но Тяньцзиньвэй настолько богат и значим, что наместник-сюньфу предпочитает жить здесь. Судя по всему, это его люди нас и встречают. Вообще, это честь. В годы, когда я еще жил в Великой Цин, именно суньфу провинции Чжили считался первым и самым важным среди всех прочих.

«Первый и важный» наместник оказался крепким суровым маньчжуром с обвислыми щеками и хитрым прищуром. Он гордо восседал на постаменте в зале приёмов, цедил слова еле-еле, но те слова были полны мёда и елея. Посла Мартемьяна приняли тепло, впереди намечалась новая череда пиров и прочих удовольствий, так что «десятник» с чистой совестью принялся знакомиться с жизнью неведомой земли.

Если в Чосоне их проводником стал почти мальчишка писарь, то в цинском Тяньцзиньвэе наоборот — дремучий старик. Довольно высокий для своего никанского роду-племени, прямой, как палка и с жидкими, но невероятно длинными волосами и бородой, он неясным способом опознал в Олексии какого-то «Искателя Пути» и долго выпытывал, к какой школе относится советчик Петра и какова его степень посвящения. Однако, настырный дед получил отпор; лекарь с улыбкой отвечал, что он лишь ничтожный ученик, даже не приоткрывший завес Тайны у паланкина Истины — и дед унялся. Причём, унялся довольный, даже с улыбкой, ровно, он что-то понял.

«Я вот ни черта не понял» — нахмурился Пётр, однако, спутник им попался весьма занятный. Старик был умён, много знал, с радостью водил черноруссов по городу и, что дивно, вовсе не уставал.

Царевича прогуляли по всем крупным рынкам города, поразившим его своим богатством. Показали знаменитую Барабанную башню. Нет, даже завели на башню, и Пётр своими глазами увидал знаменитый железный колокол эпохи Мин, который каждый день звонит ровно 108 раз.

«Тяжко жить рядом с этой диковиной» — усмехнулся Пётр.

А черноруссов сводили еще в театр, потрясший царевича месивом жутких звуков и обилием ярких красок, и в библиотеку, которая, напротив, спасла всех своей тишиной, покоем и умиротворением. Библиотека в Тяньцзиньвэе не была общедоступной, в ней почти не было людей, но шустрый старичок уговорил местных хозяев пустить почётных гостей. Пётр бродил вдоль красивых коробок, обтянутых шёлком, и не мог поверить, что бывает столько книг. Да еще и разных.

Угодливый старик даже вынул парочку из коробок, дабы похвастаться учёной мудростью своего народа. И всем-то эти книги были неправильные: мягкие, открывались не с той стороны, значки-иероглифы в них шли сверху вниз, а строчки — справа налево.

— Тяжкий труд, — похвалил он старание переписчиков. — Такие сложные знаки и так много книг. Даже у нас стараются облегчить труд — повадились книги печатать. Уж больше века как!

— О, — неискренне восхитился старичок. — У нас книги печатают почти тысячу лет!

Пётр закусил губу, а счастливый старичок повёл их в особый зал. Здесь, как великие драгоценности, на почётных местах возлежали очень большие книги.

— Вот высшая мудрость Срединного Царства! — торжественно развёл он руки. — Четверокнижие и Пятикнижие. Отпечатаны ещё при прошлой династии…

Пётр подошёл к одному увесистому тому. С вопросом в глазах ткнул в него пальцем: можно ли? Чиновник с улыбкой поклонился.

— И Цзин… — почти пропел он. — Книга Перемен… Надобно изучать её 50 лет, чтобы понять всё происходящее в этом мире!

Пётр полистал «великую мудрость». Бумага — нежная. Оттиски — великолепные. Не только паучки иероглифов, но и рисунки.

«Но их тут всего пара десятков, — огляделся он. — Все же прочие — сотни и сотни — рукописные».

Царевич в своей жизни видел гораздо меньше книг — русских и немецких — но почти все они были отпечатаны. Почему никанцы, имея печатные станки «тысячу лет», пользуются ими так редко — неясно.

Библиотека оказалась частью большого комплекса. Невысокие, светлые залы, скромные, но одновременно восхищающие своей предельной аккуратностью. Старик щебетал, не останавливаясь, рассказывал, что в одних помещениях ведётся обучение, в других — исследуются разные тексты.

— А это залы кэцзюй, — добавил он между прочим. — Здесь экзаменуются те, кто будет управлять в империи…

Пётр остановился.

— Кто? Что?

Он понял. Просто не поверил, что понял правильно.

— Образованные мужи приходят сюда раз в год, чтобы показать свою степень владения Шестью Искусствами, — пояснил дедок. — Лучшие из них войдут в систему управления Срединным Царством, уважаемый. Так у нас повелось испокон веков. Я знаю, что не все народы это практикуют. Но здесь принято, чтобы груз управления империей ложился на плечи самых умудрённых.

— И сюда может прийти любой человек с улицы? — царевич всё ещё не мог до конца поверить в услышанное.

Старик задумался.

— Формально именно так… Хотя, не каждый человек способен в достаточной мере не просто прочесть, но и исследовать классические тексты, иметь навыки старинного стихосложения… Но ежели таковой талант найдётся — никто не воспретит ему пройти кэцзюй. И занять место достойное его способностей.

— Такой… талант сможет стоять над знатными сановниками?

— Опять же, не всё так просто. Здесь, в Тяньцзиньвэе соискатель может получить лишь степень сюцая — это не очень высокое достижение. И только в Пекине и Мукдене проходят испытания, в коих можно стать цзиньши. Для последних открыто много возможностей. И им открыто многое. История знает немало примеров, когда простые, но сверхобразованные люди добивались рубинового шарика на шапочку…

Пётр попросил Олексия ещё раз перевести последнюю фразу, но всё равно не понял.

— Господин десятник не знаком с системой девяти рангов? — улыбнулся он. — В Срединном Царстве любой чиновник занимает четкую ступень в иерархии государственного управления. Как правило, служба начинается с низов, с одной из ступеней девятого ранга — и самые успешные, преданные делу продвигаются по ним вверх. В этом заключается сама суть разумного устройства Срединного Царства — страной управляют мудрые. Чем выше мудрость — тем выше ответственность.

— Рубиновый шарик… — придержал Пётр неистощимый поток слов старца.

— Шарик? Ах да! Чиновники различаются по цвету шарика на официальной шапочке. И вышивке на груди. Рубиновый шарик и журавль — отличительные знаки первого ранга. Коралловый вкупе с вышивкой яркого фазана — второго.

— Твой голубой шарик…

— Лазуритовый. Мне повезло, империя высокого оценила мои таланты и даровала мне лазурит и дикого гуся на грудь — знаки четвёртого ранга, — дедок изо всех сил изображал скромность.

«Четвёртый — это высоко, — прикинул Пётр. — Видно, и посты этот старик занимает немалые».

— Во многом это случилось от того, что я успешно сдал экзамен на степень цзиньши. Более того, я был вторым… «Обладатель глаз по бокам», — замечтавшись о прошлом, старец говорил уже больше сам с собой. — Я девять лет имел честь служить в Лесу Кистей. Более дюжины знатоков минских текстов получали от меня указания… Но годы берут своё, — с грустной улыбкой чиновник вернулся к своим спутникам. — Ныне я скромный помощник сиятельного суньфу Чжили.

Пётр совсем по новому смотрел на лазуритовый шарик на голове у старца.

— Мой… В Русском царстве правитель тоже ввёл систему рангов, — пояснил царевич никанцу. — Там тоже теперь нужно достигать высот… своими талантами.

— Этот правитель молодец, — дедок на всякий случай поклонился царю, которого здесь не было. — Но у нас ранговая система появилась…

— Да-да, тысячу лет назад, — излишне зло отмахнулся Пётр.

— Да, пожалуй, две тысячи, — снисходительно улыбнулся старец. — Но, возможно, и раньше. В ней воплотилась мудрость великого Конфуция.

Пётр обрадовался: вот и здесь всплыло имя какого-то царя, без которого никанцы жить не могут. Но он ошибся. Оказалось, древний Конфуций не царь. Не князь и даже не воевода. А какой-то мудрец. Который при жизни был обычным чиновником. Ну… не обычным. Но всё же! А ныне его почитают как бога. Ну… не совсем. Но храмы точно ему понастроили.

— Конфуций открыл миру глаза, — кажется дедок оседлал самую любимую свою историю, и теперь остановить его просто нельзя. — Он показал, как должно сосуществовать людям. Любое общество в любое время — это всегда семья. И жить оно должно соответственно. Любой правитель — это всегда отец своему народу. И его власть — это, прежде всего, ответственность. Его народ — это не подданные, не скот, а дети, о которых потребно заботиться. Но и которых следует вести по пути гармонии. Может быть, даже насильно, как порой приходится наставлять непослушных детей. Жить людям следует на основании трёх устоев, каждый человек должен понимать своё место в этой огромной семье и достойно исполнять свою задачу. В одном лишь нет различий между правителем-отцом, старшими членами семьи — управителями и меньшими детьми-простолюдинами: все они должны развивать в себе пять постоянств. Постоянства эти: любовь к людям, чувство справедливости, тяга к мудрости, знание ритуала и искренность в мыслях и поступках. Только идущий по этому пути человек — есть достойный член великой семьи. И неважно, где он стоит в иерархии; на самом верху или у её основания.

Петра невольно заворожил рассказ старца. Это была сказка, дивная сказка про Царствие Небесное. Которое местные жители хотят построить сами, без Господнего волеизволения. Севастократор был совершенно убеждён, что ни в старой Никани, ни в новой Цин даже близко ничего такого нет. Но они стремятся. Хотя бы, на словах.

«И дивно то, что — сами…».

— В мире, следующему заветам Конфуция, есть все условия для возникновения цзюнь-цзы — совершенного мужа. Ты, юный воин, смотришь недоверчиво, и я тебя прекрасно понимаю. Вряд ли, возможно существование общества из одних совершенных мужей. Их всегда меньше, чем сяо-жэней, живущих лишь только ради личной выгоды и благополучия. Но, согласись, если именно меньшинство цзюнь-цзы и есть те, кто управляют, кто принимают решения — то это уже совсем другое государство, нежели варварские страны, существующие лишь ради наживы.

«Что ж, испытание кэцзюй ладно вписывается в этот мир Конфуция, — ушёл в свои думы Пётр. — Неужели у них здесь во власти находятся совершенные мужи?».

Он наспех, но успел пообщаться с местным чжилийским суньфу-наместником. Все-таки Пётр здесь «простой десятник», негоже такому с державными мужами лясы точить. Но парой слов перемолвился, а ещё больше слушал и смотрел. И не выглядел этот наместник «совершенным». Мудрость? Та, наверное, у него есть. Своя, хищная, царедворческая. А вот прочих «постоянств» там и рядом не валялось.

«Но вдруг это потому, что маньчжуры власть захватили и на высокие посты только своих ставят? Вот и сидят на лакированных помостах те самые варвары, пекущиеся о выгоде. А вот ранее, когда Никань была сама по себе царством… Может, тогда?».

«Ну, и на кой тогда нужны эти постоянства? — прорезался в голове, словно, чужой голос. — На кой упали те совершенные мужи, если пришли варвары-маньчжуры, думающие о брюхе своём — и почти всё царство под себя подмяли!».

Нехорошо как-то стало Петру. Будто, сам себе на горло ногой наступил и душить принялся. А так дышать захотелось! Дышать сказочкой никанского дедка.

«Может, не в силе дело? Не в одной ней? Ну, покорили местных маньчжуры. А всё одно: живут в их городах, торгуют их товарами, ритуалы и традиции переняли. Кэцзюй этот (будь он неладен!) тоже у них взяли и вовсю пользуют! Так кто ж тогда победил?».

Удивительна никанская земля. Из всего, что Пётр видел, о чём слышал — ничего похожего нигде не встречал. Ни по укладу жизни, ни по вере, ни по иным каким чертам. Про богатство же Никани он был наслышан ещё в Москве. И верно в книжице Дурнова прописано: то богатство не в земле их хранится, а в людях. Людях, что перекопали всю страну, расчертили ее террасами и собирают богатые урожаи. Что исхитрились тянуть нити из червяков и делать из них лучшую ткань — шёлк. Что из глины, такой же, как и во всём божьем мире, стали делать самые лучшие горшки. Из бронзы и чугуна — льют дивной красоты вещицы. Даже в Темноводном литейное дело завёл именно никанец. А ещё у Дурнова в книжице прописано, что как раз никанцы придумали порох, бумагу и много иных хитрых придумок. В книжке той читалось, как хвастовство, а ныне, в Тяньцзиньвэе, Пётр начинал верить.

«Это мы норовим с землицы жить, — хмурился царевич. — Рухлядь пушная, злато вот тоже… Их добыл — и они сами по себе уже в цене. А чтобы труд вложить… Никанцев же землица разве что чаем осчастливила».

Начал Пётр сосредоточенно искать, куда на его новой земле пытливый ум вкладывают… И по хорошему вышли только те самые корабли, что черноруссы мастерят на своих верфях.

«Нужен флот! Нужен и для торговлишки, и заради гордости земли чернорусской!».

Тем же вечером, отделавшись от заботы гостеприимных хозяев, Пётр подобрался к Демиду — такому же истомлённому насыщенной никанской жизнью.

— Пора нам Большак возвертаться домой!

Глава 28

Судьба говорила «Ивашке»: стой, вертай взад. Но упёртый флейт судьбу не слушался. Флейт юлил и вертелся, прятался за скалами и пытался использовать завихрения воздуха — но упорно пробивался на север. А суровое Восточное море-океян, словно, ладошку положило на лоб ретивому бычку и толкало его назад.

Поначалу-то всё шло как по маслу. Дела свои в Тяньцзиньвэе черноруссы завершили. Мартемьяна Нарышкина оставили послом с полудюжиной вспомощников. Дядьке Пётр повелел изучить тутошнюю жизнь вдоль и поперёк, опосля чего податься в Северную столицу Пекин. Ну, то есть, она-то ныне совсем не столица, просто так здесь принято говорить. А в оконцове уже отправиться в Мукден на поклон к императору Канси.

«Веди подробные записи, — наставлял севастократор сородича. — Всё изучай и думай: что можно с пользой применить у нас, на Черной реке, а чего не стоит. С императором веди переговоры о торговле, чтобы не только по Сунгари, но и по морю тож».

С торговлей тут оказались сложности не меньшие, чем в Чосоне. Отчего-то эти страны восточные изрядно препятствовали свободной торговле для иноземцев. Правда, в их случае наместник-суньфу пошел навстречу и предложил распродать их товары. Мол, им-то, северным варварам, нельзя, но его люди помогут. И даже не обманул и не обворовал, хитрый маньчжур! Видно, крылся для него в том, какой-то иной интерес… Да и Пётр был не очень доволен. Ему-то хотелось, чтоб черноруссы торговали сами. Обрастали мудростью, крепили полезные связи. А тут всё за них сделали.

Но хоть с прибытком домой возвращались!

Возвращались. Залив Бохай и Жёлтое море флейт прошёл без проблем. А вот после Пусана крепкий ветер дул исключительно в харю! И отказывался пускать черноруссов на север, хоть, тресни. Акаситаку крутил штурвалкой и так и этак, корабль галсил непрерывно, но продвигался еле-еле. Наконец, загрузившись в одном заливчике свежей водой, шкипер вызверился и повёл «Ивашку» в самую глубь моря-океяна!

— Уйдём подальше на восход, — пояснил Быстрый свою задумку царевичу. — А там уже встанем на путь норд-вест, и ветер выйдет нам почти попутный. Так путь чуть не вдвое дальше получится, зато пройдём его шибче.

Команда флейта за эти дни измучилась страшно. Пётр вовсе перестал притворяться моряком и мешать соратникам в их нелегком труде. Предаться праздности оказалось более полезным занятием. И вот они сидели с Большаком под палубой в кубрюхе за тесным столиком, крепко держали кружки с никаньским пивом, чтобы те не скатились на пол, и болтали. Пётр закутался в пао — большой шёлковый халат, один из многочисленных подарков, которыми на прощание завалил черноруссов чжилийский суньфу. Халат ему нравился: легкий, удобный в движении и дюже красивый. В таком не поскачешь на лошади, но на корабле это одеяние очень даже удобно.

— Доберёмся до дому — я на время съеду в Дурнов-городок. Надо вызнать, каковы у нас доходы сего лета. Ежели со златом всё неплохо, то пошлю тебе указ: сразу закладываем второй флейт.

— Сразу? Ты же сомневался, государь!

— Нельзя тянуть, Дёмка! За кораблями и морем будущее, тут твой отец всё верно глаголил! Смотри, как всё странно и дивно устроено у других. Надобно изучать, надобно отбирать лучшее. Черной Руси есть чему учиться, мы не должны ни в чём уступать! — царевич усмехнулся. — Ну, и торговать надо. Глянь-то, чего мы в трюмы загрузили! Ежели за зиму чосонцев к торговлишке принудим — то нам и двух флейтов мало будет. Так что потребно спешить… Ты же слышал про южных варваров? Португальцы да голландцы совсем близко. Нельзя нам спасовать. В общем, пошлёшь людей в Темноводный — пущай литьём займутся, в Северном парусину ткут да пеньку волочат. А в Хаде надобно до зимы уже остов закладывать, да навес учинить.

— Я думал, ты сам в Хадю пойдешь? — хитро сощурился Демид.

— Позже… Позже! — Пётр тревожно сжимал и разжимал кулак свободной от кружки руки. Ему страсть как хотелось в Хадю, но дела…

— До холодов надобно снарядить большой караван на Москву. Надеюсь, дядька с выгодой расторговался на Сунгари. Надо поразить Фёдора! Самыми разными товарами. Чтобы царь и весь Верх видел в Темноводье не токма курицу с яйцами золотыми, но и широкие возможности. Первый торговый путь мы уже проложили. Авось, и дальше пробьёмся! С тем караваном я большую отписку брату отправлю. Коли хочет он таких караванов и впредь, то пусть нашим торговцам дозволяет по Руси-матушке ходить. Нехай, без рухляди! Без злата! Мы можем хлебушек, да лён с сукном слать в Якутск, в Удинск. И шелка никанские, да чаи — хоть до самой Москвы. А?

— Заманчиво.

— Не то слово! Конечно, вдругоряд надобно и московских гостей к нам пускать. А с теми непросто будет… Но ничо! Пробьёмся! Главное я Фёдору пропишу, чтоб людишек на Амур слал. Потребны мастера всяческие, прежде всего, дел корабельных… Да и всяких прочих! И мужичков простых — пусть шлёт всех! Дай Боже, что тебе негоже! Беда на Амуре с людишками, Демид. Страшная беда…

Он отхлебнул рисового пива, а потом глянул на Большака и застыл.

— Слышь-ко, что мне удумалось… Вот побывали мы с тобой в Чосоне да в Цин. Всюду народишку — тьма тьмущая! И заметь: работящий народишко. Трудолюбивый. И мастеровитый… Где-то в чём-то. А что ежели этих людишек — и нам? А? Я ж ведаю: в Темноводье уже проживают чосонцы. И никанцев тоже чутка.

— Те южане, что средь нас живут — самоходом на Амур пришли. Многие — тайно, — пояснил Демид. — Ты же, мнится мне, желаешь многие сотни, если не тысячи вывести. Такого тайно не содеешь. Можно обиду тамошним владыкам нанести. Или ты что-то за тех людишек давать будешь?

— Нешто им самим от той людской толкотни не тяжко? — озадачился Пётр. — Я б на их месте сам приплачивал, чтоб родной земле не так тяжко было всех выносить.

— То ты, — развёл руками Демид. — А вони так привыкли. Для них людишки — ценность и доход.

— Но подумать надо.

— Только ты уж прям татей оттуда не вывози, — Большак нахмурился. — Такого у самих в избытке.

— Учёных бы тамошних добыть… Инда наших в учёбу послать. Ты не слыхал ли: царь Фёдор чуть не кажен год посылает в немецкие земли детей боярских — в университетах учиться. Может, и мы тут так сможем?

Большак задумчиво возил рукой в своей куцей бороде.

— Не задумывался. У их… У никанцев особливый взгляд на мир. Как его к нашему укладу приложить? Хотя, вот Олёша — лекарь преизрядный. Вряд ли, таковых даже в неметчине найдёшь!

— Вот-вот, — Пётр в последнем не сомневался; уж он наслушался о спасении и царя, и жены его, и сына. — Или конфуцианцы! Зело мудрые управители. Я бы всех наших дьяков заставил обучиться пяти постоянствам. Да и бояр тоже…

— Что, запало тебе в душу?

— Не то слово, Большак! Вся моя жизнь прошлая, что подле Кремля прошла, вопиёт — блажь это детская. Не живут тако люди. А другая сторона хочет, чтоб вот так и было. Чтобы в чинах ходили лишь совершенные мужи цзюнь-цзы. Чтобы ни один дурак до власти не добрался. Чтобы народишко пребывал в сыновнем почтении и тянулся к росту… Не знаю!

Пётр яростно приложился к кружке, осушив её уже до дна (Большак догонять царевича не спешил).

— Знаю точно, что службу за землю я у себя при дворе прекращу. Во-первых, такое в вашей Черной Руси хрен сладишь, — царевич зло усмехнулся. — А во-вторых, пусть привыкают за плату служить. Устрою всё, как у брата с его Уставом старшинства или вот у Цинов с их девятью рангами. Это разумно. Коли ты умён, старателен, верен — то и шагай вверх по лестнице. И за труд свой получай больше. Ну, а коли дурак набитый или нечист на руку — лети вниз! И плевать кто ты: знатный боярин или инородец, яко наш шкипер.

— Мудрость, она из пуста места не берется… — вставил Демид.

— Верно! — перебил его Пётр. — Прав ты! Надобно ваши схолы чернорусские дальше ростить! Новые создавать. Я, как севастократор, помогу деньгой на это. А ещё мастеровые школы нужны! На Москве их ставят, кстати, то твой отец и предлагал… И нам потребно. Прежде всего, корабельные и мореходные. А кто хорошо выпускные испытания проходит — тот должон выше ранг получить.

Петра распаляло всё сильнее.

— Слушай! Давай единый устав вместе удумаем? Чтобы одни ранги были по всей Черной Руси! Чтобы и мой двор, и твоя ватажка, и все князья да атаманы должны иметь чины по единому укладу.

— У нас чинов выборных много… — засомневался Демид.

— Ну, коли даже так! — севастократора уже было не унять. — Вот схотел ты верховодить в Темноводном — так будь любезен иметь степень… не ниже третьей! А для оной надо послужить Руси Черной, да старательно! И испытания на мудрость пройти! Ух, хочу такое учинить!

— А сам проходить будешь? — хитро прищурился Большак.

Пётр, потянувшийся было за кувшином, крепко привязанному к стенке, завис.

— Ты это… Демид, понимай, всё ж, с кем речи ведёшь. Я ж севастократор царской крови.

— Да это я так… — Большак спрятал полморды своей в кружку, но от того только сильнее — с эхом — раздалось его хрюканье. — Прости, государь!

— Господь простит, — нахмурился царевич.

Зло разбирало. И не от того, что сын Дурновский попытался его с простым людом уравнять. А от того, что порыв оборвался! Так восхотелось всю жизнь в Темноводье поменять. А этот чернорусс на взлёте сбил. Шуточками своими. Ох, мятежно темноводское племя…

…Два дня их болтало так, что Большак из кубрюха выходил разве что опростаться. Но до бури дело не дошло — Господь миловал. На третий же день Акаситаку решительно завертел колесом штурвальным — и «Ивашка» пошёл на север. Конечно, всё еще приходилось вилять то влево, то вправо, чтобы уговорить ветер, но всё-таки флейт уверенно двинулся в родные земли, находясь посреди бескрайнего моря. А потом…

— Земляяя!

Она появилась внезапно. Потому что утром, да ещё и после почти безлунной ночи. Солнце толком не вылезло над волнами, но уже окрасило небо серым, и паренёк с «вороньего гнезда» заблажил:

— Земляяя!

Была та весьма близко и… совсем не там, где хотелось. Чёрные, слегка дымчатые очертания гор виднелись на востоке, на юге и совсем чуть-чуть на севере. Пётр своими широкими шагами прошёл прямо к шкиперу Быстрому. Даже говорить ничего не требовалось — вопрос читался на его лице.

— Кажись, это острова уцуноко-японцев, — невесело ответил Акаситаку. Злых уцуноко все куру страшно недолюбливали.

«Ивашка» шёл своим курсом, но постепенно всё сильнее и сильнее жался к неведомому берегу. Все не занятые работой людишки тёрлись по правому борту флейта и жадно поедали глазами чужую землю.

— На Крапто вовсе не похожа, — высказался вслух Пётр.

— Так то и не Матомай, — пояснил шкипер. — У тех уцуноко много островков, они тянутся сильно к югу и с нашими землями сильно несхожи.

Земля уцуноко оказалась богата горами, скалами, но и зелень захватила эту страну крепко. То тут, то там виднелись береговые селения. Рассмотреть что-то в подробностях не было возможности, и Пётр приказал править к берегу.

— Можа, не надо дёргать амбу за усы? — засомневался Большак… И, разумеется, сглазил!

Ночь прошла спокойно — ватажка только бдила, чтобы на скалы какие не наскочить. К утру флейт вышел к большому заливу. А в том заливе стояла уж не деревенька, а цельный городок. Видно было плохо, но Пётр ухитрился высмотреть, как на скалах примостился дивный каменный кремль. Вокруг же — сотни и сотни домишек. А в самом заливе…

— Гляди! Гляди! — заорали с «вороньего гнезда». — Плывуть!

Пётр кинулся на шканцы, где шкипер Быстрый уже вовсю раздавал команды. С высоты, да без болтающихся полотнищ парусов, он сразу приметил, что от пристани городка прямо к флейту несутся не меньше пяти кораблей.

— Это што за корыта? — изумился царевич.

Суда были низкие, широкие, парочка вообще без носов, словно, вострый передок корабля обрубили. Какие-то розвальни, а не морские корабли! С каждого боку у них торчали десятки весел, которые резво месили воду. Сверху ещё и мачта у каждого торчала, с которой свисал слабо надутый прямоугольный парус.

— Сэкибунки это, государь, — хмурясь пояснил Быстрый. — Уцунокские корабли для бою. Ох, не с добром они к нам, видит Бог…

Страха у Петра не было. Уж больно тяжко ползли сэкибунки по воде. Вроде, и вёсел под сотню, а скорость слабая. Во-первых, сама вода тормозила уцуноко. Судно преширокое, киля почитай нет. Оно воду не резало, а втыкалось в него, что баран в ворота. Подпрыгивало на каждой волне. А во-вторых…

— А на кой им такие тяжелые навесы? — изумился Пётр.

— Вот, ежели не уберёмся по-скорому, то сам увидишь, — пробурчал шкипер, но всё ж таки одумался и пояснил. — То у них площадки для лучников. Много лучников, крепкие луки. Иной раз и пищали попадаются. Уходить надо, государь.

«Ивашка» покуда вальяжно плёлся вдоль берега. Даже так расстояние между ним и сэкибунками сокращалось еле-еле. Пётр не хотел бежать, потуги уцуноко казались ему смешными. Он прикинул расстояние: до нападающих было где-то треть версты.

— Мож, пальнём по ним? — оживился царевич. — Пусть-ка знают, на кого лезут.

— Бортом развернёмся — ветер упустим из парусов, — уже совсем озлился шкипер. — А попасть отсюдова мудрено — только порох зря пожжём!

— Право на борт! — велел Пётр, дергая усом. — Пушки заряжай!

Прав оказался Атакисаку. Паруса у «Ивашки» отвисли, а все ядра из-за качающей волны ушли в воду. Хоть, и близко от врагов. Но грохнуло знатно! Всё в дыму! И уцуноко заробели, вильнули влево и стали забирать не столько за флейтом, сколько к морю.

— Вишь! Бегут! — хлопнул шкипера по плечу Пётр.

— Ага, бегут они, — сплюнул шкипер. — Они просто видят, что мы стали, вот и плывут мористее, чтоб нас к берегу прижать.

Зло зыркнув на севастократора, Акаситаку принялся яростно крутить рулевое колесо, надеясь, что у флейта ещё хватит запасов скорости, чтобы вывернуться к северу и снова поймать ветер. Дело тянулось долго и нудно, паруса неуверенно хлопали, но не надувались. А сэкибунки тихо-тихо, но приближались.

— От паскуды! — разошёлся Пётр. — Левый борт, заряжай!

Палить не пришлось. У «Ивашки» всё-таки хватило сил довернуться и поймать ветер. Правда, теперь он был совсем близко от берега. А враги уже зажимали флейт слева.

— Ничо! Авось, уйдём! — рычал шкипер.

С сэкибунок уже летели редкие стрелы, однако, покуда они плюскали по воде. Флейт медленно, но верно набирал скорость и наращивал отрыв. Через часок, враги отстали настолько, что Петру уже стало стыдно за свой минутный страх.

«Да мы бы их в пень разнесли!».

— Ничо, — Демид, будто, читал севастократоровы мысли. — Выучимся их на море бить. И сила и скорость за нами — токма подучиться надо. А пока…

А пока флейт мчался на север. Унцуноко едва виднелись позади на горизонте. Вот только осталось далекий мыс впереди обойти — и здравствуй открытое море!

…Откуда оно появилось — неясно. Только-только всюду виднелся скалистый берег, как вдруг перед ними оказался… Нет, не корабль! Чудовище. В разы больше сэкибунок. Еще шире. А по над палубой не навес, а целая домина! Со стенами, с плоской крышей. И вёсел просто без счёта!

— Это не мыс! — первым догадался Акаситаку. — Это остров, а атакэбунка в пролив прошла.

Чудовище-атакэбунка шла прямо на «Ивашку». Пётр даже слышал грохот огромных барабанов, что грохотали на гигантском корабле, от чего стало ещё тревожнее. Тяжеловес плёлся тише сэкибунок, но он плыл прямо навстречу, так что приближался стремительно.

— Идём налево! В море!

— Островок больно близок, государь!

— И что ж теперь, прямо в пасть этому чуду-юду идти? Поворачивай!

Флейт заложил крутой поворот, Пётр сбежал под палубу и сам навёл пушки правого борта на атакэбунку. Грохот, столбы дыма… и крики радости сверху!

— Попали! Попали!

— Перезаряжай! — рявкнул раскрасневшийся царевич.

Поймал мальчонку-юнота и послал его к шикперу.

— Пущай бортом к врагу идет! Скажи: это приказ севастократора.

Через какое-то время флейт вывернулся нужным образом, и пушки дали второй залп. Уцуноко уже не шли на приступ. Тяжеловесная атакэбунка болталась на волнах и пыталась развернуться к берегу.

— Ага! Съели! — радовался Пётр вместе с пушкарями. Пытался навести пушки на цель, выходило туго. Очень не хватало под боком шкипера, чтобы давать ему указания. Но всё же в третий раз пальнули — и удача вновь не изменила! Атакэбунка плавно пошла к берегу, но зад её всё сильней и сильней проседал в воде. Уцуноко боролись за жизнь, как могли. Может, и повезёт им до суши добраться… Хотя, чудовище тонуло нотвратимо.

— А⁈ Съели⁈ — Пётр хлопал пушкарей по плечам, обнимал их. — Не научимся! Уже научились их бить!

Вот во время этого веселья флейт тряхануло так, что все попадали на доски. Треск раздался оглушающий; каждый почувствовал, словно, его собственную плоть на части разламывает.

— Господи, что это?..

…Пётр стянул сапоги и лениво мочил разопревшие и провонявшие ноги в прибрежной волне. Флейт «Ивашка» в двух сотнях шагов криво-косо торчал из воды, задрав нос. Часть парусов уже сняли, но последний мокрой тряпкой болтался с углом торчащей мачты.

— Сильно получили? — мрачно спросил царевич у подходящего Большака.

— Да уж неслабо… Акаситаку так орёт, что уши закладывает. Говорил же он, что островок больно близко!

Пётр вздохнул. Говорил. Но с оружейной палубы того островка во время схватки вовсе видно не было. Кто ж знал, что вокруг его всюду подводные скалы натыканы? Флейт напоролся на одну из них и получил такую пробоину, что учал тонуть ещё быстрее атакэбунки. Шкипер Быстрый только и успел, что дотащить судно до дальней стороны острова, чтобы других берегов их не было видно — и выбросил «Ивашку» на ближайшую мель. Спустили на воду лодку и отправили куда подальше всех, кто не нужен в срочных работах.

Куда подальше — это на золотистый песочек на закатном бережку островка. Чтобы не мешался, значит.

— Что он делать собирается?

— Покуда грузы наверх таскают. Много залило. Самое тяжкое — муку и порох. А как отлив придёт, и дыра высунется — начнут починку. Досок и прочего у нас в избытке. Лишь бы времени хватило.

— А что со временем не так?

— Времечка у нас, почитай, что нету, — невесело улыбнулся Демид. — Едва только уцуноку нас приметят — то и всё. Хана. Ещё и порох промок.

Пётр кивнул. Зло пнул какую-то раковину и зашипел, уколов шипом палец. С большого острова их покуда не видно, но Большак прав: любой случайный рыбак (али ещё кто) их приметит — и всё.

«А как обидно-то! Такие мысли, такие чаяния в голове бродят!».

Последние полгода, как-то незаметно, Пётр перестал считать себя ссыльным. Невольной помехой брату в его правлении, от коего просто избавились. Новый мир открылся, начал манить…

«Нет! Только не теперь!».

— Смотри, государь!

Пётр обернулся. В глуби островка, на уступочке горы стоял мужичок. Лысый какой-то, кожа вся серо-жёлтая. Очень жёлтая. И сам-то весь в жёлтое полотно замотан. Кажись, тут так попы местные наряжаются. Лысый мужичок смотрел спокойно на море, где раскорячился бессильный флейт… А потом развернулся и пошёл прочь.

Пётр быстро огляделся: его люди ушли далеко к лодке. Пока дозовёшься — поп спрячется. Да и шуметь не след. А упускать соглядатая нельзя!

— Бежим! — приказал он Демиду, и они, пригнувшись, ринулись в горку.

Жёлтый поп двигался неспешно, но достичь его никак не выходило! Царевич с Большаком уже раскраснелись и потом изошли, а всё ещё были далече от азията. Тот брёл по узкой извилистой тропочке, присыпанной золотистым песком, погружённый в свои думы, но всё время до него было не дотянуться!

Вдруг, завернув за какой-то поворот, они оба увидели попа, стоявшего прямо перед чёрным зевом пещерки. Тольк теперь чужинский монах, будто, почуял из взгляды, обернулся, резко подхватил края жёлтой хламиды и кинулся в темноту.

— Держи его! — в голос заорали оба преследователя и рванули в темень.

Пещерка оказалась изрядно тесна. Уже шагов через десять севастократор и Большак принялись пихаться и толкаться, норовя пролезть вперед. А потом… Потом ровно кто в ладоши хлопнул. В огромные такие ладоши. Земля дрогнула, на головы обоих преследователей что-то посыпалось. А позади вдруг с грохотом посыпались каменья, потёк песок.

И свет померк.

Эпилог 1

От боли хотелось выть. Всё тело — обожженное, переломанное, изрезанное — вопило и стенало, взрывая разум… И вдруг начала угасать. Медленно. Очень медленно, словно, кто-то прикручивал вентиль газовой конфорки. Судорожный вдох, еще. И вот уже тупая боль стала лишь призраком былой страшной боли. Призрак уходил, улетучивался, как туман над рекой — неуловимо, но неизбежно.

Санька откинулся на спину. Кажется, он не дошел. Полз на коленях к Тоболу и где-то вырубился. А теперь тело уже окончательно отключается.

Дурной пошевелил пальцами ног. Как ни странно, те шевелились. Только мешало им что-то. Сапоги? Так он же был гол и бос! Скосив глаза вниз, Санька увидел старые, затертые и насквозь промокшие кеды.

Кеды⁈

Руки и глаза проводили взаимную сверку: выцветшие штаны от энцефалитки, грязная, заляпанная тиной футболка… И никаких порезов, ожогов! Даже лоб чистый — без малейших следов жутких шрамов, оставшихся от Нингутской сечи…

В потрясении Санька резко сел.

«Я цел! Здоров! Я… молод?».

Последнее становилось всё очевиднее. Гладкая, загорелая кожа. Все суставы гнутся легко и свободно. Незаметно. Явный признак молодости: когда просто не замечаешь работу множества органов, сложных «технических» узлов своего организма. И, конечно, одежда…

Это одежда из его родного мира!

«А какой у тебя родной-то?» — спросил вкрадчивый голос.

С одной стороны, ответ простой: тот, где родился. СССР, Хабаровск, городской роддом. А с другой — сложный. Ведь вся жизнь… Дело жизни… Всё там.

Темноводские дела — они сидят в голове, они ясны и чётки, а родной мир помнится так смутно. Машины с самолетами. Школа с институтом. Мама…

Он не почувствовал этой перемены. Как и с болью — трансформация шла предельно плавно, неспешно и незаметно. Мир Темноводья, мир XVII века тлел, угасал, истаивал, тогда как позабытая прошлая жизнь наливалась плотью воспоминаний, расцветала красками.

Санька огляделся: вокруг жиденький лиственный лес с преобладанием чахлых дубков, согнутых жизнью на одну сторону; а впереди, прямо перед ногами, черная гладь крохотного идеально круглого озерца.

— Вспомнил!

Археологичка, нежданный визит Шахи (о черт! долги же еще!), долгая прогулка по лесу, нехорошие грибочки и в итоге — черное озерцо с золотым маревом на дне.

А потом завертелось…

— Как же я сюда попал?

В голове из прошлого (тусклого и обесцветившегося) только одна звонкая струна: лютая боль во всем теле и одержимое бормотание: «ядойдуядойдуядойдуядойду…». В бреду предсмертном он уже не очень понимал, куда и зачем. Главное — дойти.

— Получается… дошёл. Или?

«Смилуйся, государыня Рыбка!» — это тоже вспомнилось с трудом. Проклятая Рыбка, чудо необъяснимое. Сначала заманившая его в прошлое, а затем… Она ли спасла его под Нингутой, с раскроенной на куски головой? Она ли помогла ему дойти сейчас? Дойти, презрев и пространство и время.

— Или я все-таки помер и сижу сейчас в своем собственном раю… или аду.

Ох, Евтихий бы ему за эти слова всёк! Вот прям посохом своим да в лоб.

— А и нету теперь никакого Евтихия…

Как-то нерадостно вышло. Да и вообще, на душе так пусто. Словно, вырвали солидный кусок. Память еще держится за образы, за имена, за события — а ничего этого не было! Неужели не было… Он же всё это помнит. Он пережил это.

«Кто пережил? Избитый, израненный мужик за сорок? Посмотри на себя — ты снова пацан семнадцатилетний, первокурсник. Где и когда ты мог это пережить?».

— Там, — неуверенно ответил сам себе Санька.

Он легко и без натуги встал на ноги. Крепкие, молодые и совершенно целые ноги. Большей частью он еще был слегка мокрый (видимо, после купания в озерке) и пованивал какой-то тиной. Почему-то именно запах надёжнее всего вернул его к действительности. Ну, или «действительности». Ибо уверенности в том, что всё вернулось в изначальную точку, у него до конца не случилось. Стоило на миг отвернуться, прикрыть глаза, отвлечься, как мир норовил «сморгнуть». И казалось… Казалось…

Иллюзии развеивались с каждым шагом к цивилизации. Когда вышел к проселочной дороге с явными треками от рифленых покрышек, как увидел редкую цепочку столбов с проводами, когда вдали блеснула мрачная амурская синева реки с жирной точкой баржи, что куда-то вяло тащила пирамиды из песка — всё это неумолимо намекало.

«Ты не там. Ты тут».

И без уточнений понятно, что это за «тут». И что осталось «там».

— Значит, будем жить тут.

День уже ощутимо клонился к вечеру, но Санька напротив, замедлил шаг. А куда спешить? Вечера летом длинные стемнеет еще очень нескоро. Да и вообще: он на проселок выбрался, топать одно удовольствие, а потеряться совершенно невозможно. Заодно можно пораскинуть мозгами на предмет: как жить дальше? Очень уж сильным маревом подернулись планы и мечты далекого XX века. В голове сидело лишь паническое бегство от Шахи.

И Санька пораскинул. В общем-то, всё было удручающе понятно и размеренно. Переход на второй курс обеспечен, хотя, ходить на пары ему необязательно. Осенью ему идти на призывную, а затем — в армию. А там — всё станет еще более удручающе понятным. Жить по расписанию, действовать по приказу. По итогу, единственное, что висело над ним — это долг Шахе.

Санька усмехнулся. Как же это убивало его раньше. Получается, уже в позапрошлой жизни. Словно спугнутый заяц, носился петлями по полю, верещал, не мог даже толком подумать. Ныне это казалось ему таким… детским. Шаха! Сколько способов решить дело — хоть, с кровью, хоть, без. Найти его слабые места, найти его врагов. Найти деньги, в конце концов! В этом мире деньги искать намного проще, чем в том.

Правда, хотелось бы, побыстрее. Решить бы дело до осени, чтобы в армию идти с чистой совестью. И на мать никаких лишних забот не вешать.

Старый мир степенным кряжистым мужиком спокойно стоял за плечом и изредка небрежно подкидывал идеи за идеей. И одна из них показалась такой простой и легкой!

…В сумерках Санька добрался до экспедиционного лагеря. Шаха с корешами, конечно, уже уехали. Но однокурсники встретили товарища с тревожными лицами. Пересказывали угрозы, которыми рассыпался этот гопник, думали, куда бы бедняге сбежать и укрыться…

— А никто не знает его адрес? — с улыбкой спросил Санька, получив в ответ гробовую тишину, которую нарушали разве что глупые и беспечные лягушки, распевавшие свои песни на протоке.

Не без труда, но адрес все-таки нашелся.

…Палец давил на кнопку дверного замка минуты три, пока, наконец, за дверью не послышались ленивые шаркающие шаги.

— Я щас тебе на глаз так надавлю! — дверь распахнулась, и заспанный Шаха оторопело уставился на беглого должника.

— Хрена се… Ладно, признаю: вышло эффектно. Тебя прям сейчас по стенке размазывать? Или есть чего сказать?

— Прямо сейчас не надо, — улыбнулся Санька. — Прямо сейчас может и не получиться.

Он даже рук из карманов не вытаскивал, но Шаха непроизвольно шагнул назад. Так с ним Известь никогда не разговаривал.

— Ладно, я тут по другому делу. В общем так: могу тебе отдать долг. Со всеми процентами. Есть только одно маленькое «но». Нужен миноискатель. Можешь достать?

— Чего?

— Ну, это металлоискатель просто. Только он типа военный. Но у нас же конверсия, всё можно достать. Можешь включить его аренду в счёт моего долга. Да хоть всю его стоимость!

Вот тут Санька, наверное, чутка переборщил. Потому что заспанные глазенки Шахи раздались вширь и заполыхали. Он почуял большие деньги!

— Давай, рассказывай!

— Чего рассказывать? Ты даешь мне миноискатель, а я, где-то через неделю, возвращаю тебе долг.

— Ты мне горбатого не лепи, Известь! Я с тобой пока по нормальному разговариваю. Цени это, утырок. Какой тебе, нахрен, миноискатель, ты, гандон, уже который месяц бабки торчишь и по лесам шкеришься! Вываливай всё, а я еще подумаю.

«Резонно» — вздохнул Санька. Как бы ему не хотелось вколотить нос вымогателя в район мозжечка, но определенная правда в его словах была. Да и не поможет драка делу. Только душенька разойдется… а потом решить проблему станет еще сложнее.

— Есть клад. Я знаю где. Ты дашь мне миноискатель, я верну долг. Есть каналы, куда антиквариат сбыть можно?

— Рухлядь бабкину принесешь? — Шаха убедительно сбивал цену, но Санька не вёлся. — Чо там, иконы?

— Ага. Для икон мне металлоискатель и нужен… Нет. Но вещи ценные. Старинные.

— Понятно… — Шаха о чем-то лихорадочно думал. — Короче, так: вместе поедем!

— Чего? — вот такого Санька не ожидал. — Это далеко, в Амурскую область ехать надо. Я сам съезжу.

— Ага, щас! Ты кидала сраный, Известь; никакого тебе доверия нет. Вместе едем, я сам смотрю, чо там у тебя за клад. Если фуфло — то не только миноискатель, а все билеты тебе в долг пойдут. Внял?

— Внял. Только тогда так: если клад не устроит, то он у меня весь остается. И я сам его продам, а с тобой тупо рублями рассчитаюсь.

Шаха задумался. Конечно, план обесценить «бабкину рухлядь», прибрать ее к рукам и еще навесить на лоха лишний долг был слишком простым, но все-таки Известь застал его слишком врасплох…

— По рукам!

…До Благовещенска ехали плацкартом. Почти не разговаривали. Шаха периодически шелестел засаленными картами, с усмешечкой предлагал перекинуться партейкой. Санька слал его подальше и смотрел в окно. Там было хорошо. Там, за исключением редких вкраплений деревень протекало одно сплошное Темноводье. И если прищуриться, если абстрагироваться от грохота колес…

В Благе Шаху встретили двое откровенно криминальных типов.

— С нами пойдут, — улыбнулся тот. — Копать помогут.

С жэдэ прямиком отправились на автовокзал. Рядом, на базаре купили кое-какой жратвы; лопаты и походная снаряга у шахиной братвы уже имелись. Так что быстро сели на автобус и погнали на север.

Санька дома долго изучал карты, пытался прикинуть плоские рисунки с собственными живыми воспоминаниями. По всему выходило, что выйти им нужно было в Новопетровке или в Прядчине. Решил выбрать второй вариант: лучше дольше прокатиться, чем дольше идти. Затем все четверо часов пять топали вдоль поймы Зеи. Трудно, очень трудно было опознать что-то знакомое в этом искореженном человеком ландшафте. Санька постоянно останавливался, оглядывался то на реку, то на сопки; взбегал на каждый ближайший взгорочек для лучшего обзора, вызывая злобную ругань своих спутников.

Уже вечерело, когда Известь нашёл (вроде бы) тот самый распадок, уходящий вглубь сопок.

— Туда!

— Сука ты такая! — рявкнул кто-то из амурских гопарей. — Да сколько еще ходить-то⁈

— Уже почти пришли! — с неискренней бодростью ответил Санька. — Хорошим ходом — меньше двух часов.

Те взвыли, а Санька усмехнулся. Вообще, он устал не меньше, но… просто он понимал, что уставать это нормально. Нормально, когда ноет спина, когда вымокли в траве ноги. Ничего трагичного и ужасного нет. Надо лишь дойти до цели, запалить костерок, заварить взвару, высушить обмотки… Носки, то есть!

Что они вскоре и сделали.

Потому что Саньке наконец повезло. До сих пор он шел, скорее, наугад, чем узнавая места. Оно и неудивительно, за три века даже русло гигантской Зеи изменилось. Что уж говорить о лесах, о песчаных сопках…

Но эту долину он узнал. Две длинных гряды невысоких сопочек изгибались кошачьими спинами, словно, отталкиваясь друг от друга. Внутри образовалась просторная ложбина совершенно плоская и густо засаженная соей. А вот в центре земля словно вспучилась невысоким, но обширным бугром. Он настолько отличался от прочей земли, что местные колхозники его даже распахивать не стали. Бугор был бурым пятном на фоне сочной зелени, он густо зарос кустами да чахлыми тонкими березками.

«Повезло, — обрадовался Санька. — Если бы не поленились и распахали всё — хрен бы я узнал…».

Он повернулся к своим незваным компаньонам и с улыбкой махнул рукой:

— Туда!

— Точно? — с отдышкой злобно уточнил потный и искусанный Шаха.

— Наверняка никто не скажет, — пожал плечами Известь. — Но точнее уже не будет.

Дотемна успели забуриться в самую гущу и раскинули двускатную палатку. От людского лишнего глаза подальше.

— Ништяк, что тута соя, — отхлёстываясь от комарья, сошедшего с ума от внезапного фуршета, выдал один из местных корефанов Шахи. — Той еще зреть и зреть, так что в поле никто появиться не должен.

«Да, это ништяк…» — согласился Известь. Он уже заканчивал выскабливать банку из-под паштета, чтобы замутить в ней кумарник. Иначе этой ночью не уснуть.

…Проснулись поздно; опухшие, искусанные. Санька просто лениво почёсывался, а вот его подельники «гундели» целый час.

— Харэ уже ныть, — не вытерпел он и быстро раскидал задачи. «Знатока сои» отправили за чистой водой, второй амурчанин занялся кострищем и дровами, а сам Санька с Шахой стали собирать списанный миноискатель ИМП. Последний уверял, что всё знает, но в итоге оба тупили одинаково. Наконец, штангу собрали, провода подключили и начали тестить на собственных железяках.

До обеда Санька еще раз обошел заросший бугор. Закрывал глаза, силясь вызвать в памяти картину трехвековой давности. Однако, картинки упорно «не накладывались». Слишком всё непохожим стало. Однако, просто сориентировавшись по сторонам света, он смог отсеять «лишнее» и сузить фронт работы до 100–150 квадратных метров.

И приступил.

Чахлый, но густой подлесок страшно мешал работе, Известь глухо матерился, ломал кусты. И главное — всё без толку. Как ни вжимал наушники — не слышал никакого писка. Час прошел, второй в разгаре — а всё тишина. Он даже испугался, что прибор сломался, сбегал на бивак и снова опробовал миноискатель на котелке, на ложках — пищало! Даже с приличного расстояния.

— Через землю не берет? — предположил один из местных.

— Он, мля, для того и создан, чтоб через землю брать! — рявкнул Шаха и повернулся к Саньке. — Выкручивай эти штуки на полную.

Тот выкрутил… И запищало почти сразу! Шаха не слышал, но по лицу Известя догадался. Тут же схватил лопату и ринулся к своей «курочке-рябе». Яйцо вот-вот пойдёт!

— Где рыть?

Он даже сам копать был готов!

— Погоди ты… Рыть. Надо весь участок прошерстить и копать уже наверняка. Не бзди, щас дело быстрее пойдет.

Шаха отпустил штангу миноискателя и недобро прищурился. Но смолчал.

Санька срезал прут, повязал его лоскутом от носового платка и воткнул метку в место, где «пипикало». За следующий час он нашел еще восемь таких мест. Платок закончился полностью.

Сели жрать, на этот раз кореша Шахи сготовили горячее жорево. Санька скреб ложкой по дну котелка, а другой рукой наскоро выводил примерный план участка. Пометил все найденные точки, всмотрелся. Обвел часть листа прямоугольником — в него влезли пять точек из девяти. Причем, в двух из них пищало весьма сильно.

— Ну чо, пошли! — скомандовал он братве. — Лопаты берите.

На месте он провел штыком борозду от «наружи» бугра к его центру. Так провел, что почти зацепил три метки.

— Кароче: копаем вот так канаву. Шириной штыка на три, а вглубь… Ну как попрет. Нам главное, найти обвод стенки…

— Хули, канаву⁈ — взбрыкнул один из местных. — Вот же метки — тут и давай твой клад рыть!

— Рой там, — пожал плечами Санька. — Найдешь гвоздь какой-нибудь — вот его себе и бери. А рядом будет золото валяться, ты его и не заметишь. Оно же миноискателем не ловится. Я не ленивая жопа, я золото себе возьму.

— Золото⁈ — кажется, все трое сказали это одновременно.

И лопаты впились в землю.

Дёрн сняли с рычанием, воплями и такой-то матерью. А когда пошел песчаный грунт — дело заспорлось. Санька, если честно, почти не копал. Ему приходилось постоянно бегать вдоль канавы и следить за братвой. Те рыли, как одержимые, не на что не глядя. Видимо, уверенные, что, как в кино, их ждет сундук с пиастрами, о который лопата со звоном ткнется и…

— Стой! Да стой, сука! — Известь чуть ли не вырвал у Шахи лопату. — Нашли…

— Где? Чо? — Шаха, как подстреленный, рухнул на колени и собрался было рыть руками, но Санька его снова остановил.

— Бревно нашли.

— Какое еще, на… Где?

Над участком Шахи грудились уже все — и никто бревна не видел. А Санька быстро распознал выделяющуюся полоску рыжины в грунте, труху, вытягивающуюся червячками-волокнами.

— Вот оно. Истлевшее. Это бревно стенки дома. Оно рассыпалось, осело, прижалось сверху землей. Странно только что земляной ямы на месте жилища нет… В общем, вот стена. С этой стороны уже дом получается…

Санька пытался вспомнить размеры жилища. Потом оглянулся на свои колышки. Номер пятый стоял совсем неподалеку и пищал он весьма звонко.

— Вот он, значит, ты, — улыбнулся он.

Совсем недалеко от задней, северной стены. Самое подходящее место для схрона.

— Ладно, пацаны. Канаву больше не копаем. Роем вот этот квадрат. Каждый со своей стороны встаёт — и поехали.

Шаха распихал всех и встал к той стороне, где торчал прутик. Дело двинулось, нет, понеслось! Комья земли летели во все стороны. Где-то на глубине 60 сантиметров корни практически исчезли, и Санька призвал к осторожности. Помогло мало. Сердце начинающего археолога кровью обливалось от того, что творилось на этом участке… Но что поделать? Один бы он действовал аккуратнее; убил дней пять, но не порушил…

«Да чо уже! Сгорел сарай, гори и хата!».

Они уже явно вандалили культурный слой, лопаты вынимали на свет божий всякую мелочевину, деревянную не догнившую труху, но всё это было явно не то. А то, что искал Санька, находилось под землёй даже в те далекие времена.

Они углубились уже по пояс. Копать сверху нереально, а в яму все не влезут. Так что рыли землю Санька и «знаток бобовых». Оба копали медленно: Санька тщательно вглядывался в каждый новый горизонт, а гопник просто устал.

— Харэ… — негромко сказал, наконец. — Вылазь. Я дальше сам. Тут аккуратно надо.

Он и лопату убрал, подрывал землю руками (сейчас бы совочек пригодился). Под руки то и дело лезли какие-то волокна, очередная труха, помутневшие шарики бисера.

Кажись, оно. Не под прутиком, а в стороне, почти в полметра. Даже пришлось подрывать стенку (не снимать же всю вертикаль с дерном).

И вот руки, наконец, что-то царапнуло. Санька замер. Потом тихонько принялся подрывать это место с разных сторон. Контуры рыхлой, аморфной вещи стали прорисовываться всё отчетливее. Санька обкопал края, стал подрываться снизу, варварские разрушая контекст находки… Но ему уже и самому стало плевать. Парня трясло, как в лихорадке. Потому что он и сам до конца не верил, что найдет…

Поддернув, подцепив тяжелый ком земли, Известь рывком поднял его и вывалил на бровку раскопа. Грунт рассыпался, обнажая какие-то металлические элементы.

— Что это? — у Шахи даже голос слегка сел.

— Это? Пектораль Бомбогора.

Эпилог 2

Пектораль. Та самая. Которая так и осталась лежать в схроне старого даурского вождя из рода Чохар. Потому что в этом прошлом не нашлось одного дурака, который пришел просить руки дочери старого Галинги. Который исхитрился помирить русских и местных, разбить врага и получить эту самую пектораль, дабы заплатить выкуп за невесту. В итоге род Чохар то ли сгинул в кровавой войне с русскими, то ли ушёл в Китай, а даурская святыня пролежала под землёй три сотни лет.

Сейчас трудно признать в этой аморфной, развалившейся куче ожерелье, переходящее в нагрудник. Но ясно видно извивы проволоки, отдельные серебряные или бронзовые монеты, вплетенные в общий узор. Но главное — золото. Мелкие фигурки, чеканные пластинки, колечки.

Шаха потёр одно такое, приметил манящий блеск и перевёл взгляд на Саньку.

— Это то, что я думаю?

— Да.

— И много?

Санька прикинул в уме, какой на вес была пектораль тогда.

— Ну, где-то килограмма два… Тут не всё, конечно, золото. Но на долг мой с лихвой хватит.

— Ты, Известь, пасть-то на всё не разевай. Всё ж клад мы вчетвером нашли, и делить его на четверых надо.

— Охренели? Это ж я вас привел. Я место нашел.

— Не ценишь наш труд, значит? Не хочешь с правильными пацанами делиться?

Санька увидел знакомый блеск глаз. Уж он на такое насмотрелся. Золото сводило с ума людей и покрепче и посовестливей. А эти…

— Да похрен! Четверти этой пекторали на пять моих долгов хватит. Забирай и подавись! Мы в расчете?

— Куда спешить, — улыбнулся Шаха. — Давай еще покопаем. Может, вообще озолотимся.

— Да нет тут больше ничего, — Известю очень не хотелось, чтобы эти люди (да и любые люди) потрошили дорогое ему место.

— Ты-то откуда знаешь?

— Откуда и про место узнал, — Санька давно уже придумал легенду. — В археологичке доцент рассказал байку про пектораль. Я потом специально публикацию казачьих отписок достал — они и правда подробно описали это место: и изгиб Зеи, и приметную ложбину. Тут простой кочевой род дауров жил. Кроме какой-нибудь бронзовой чашки да битой керамики — ничего здесь больше не найти.

— А другие места? — это уже «спец по сое». Гопники нависли над ним с трёх сторон. За два дня работы им досталось два кило золота, и ошалевшая от этого троица уже слегка не отдупляла.

— Какие другие?

— Ты же по-любому еще места узнал? Колись, сука!

— Пошел в жопу! Тебе бошку перегрело на солнышке. Нет никаких других мест. И одно найти — редкая удача.

— Ты, я смотрю, удачлив стал, — Шаха чуть отступил и взялся за валявшуюся поодаль лопату. — Почему ты нам дальше копать не позволяешь? За лохов нас держишь?

Санька открыл рот, завис на миг — и промолчал. Бесполезно. По их глазам видно, что все трое уже ни хрена не понимают и ничему не поверят. Любые оправдания их лишь сильнее заведут.

— Дебилы, — сплюнул он.

— Чо ты сказал, сука? — на костяшках правого амурчанина уже поблескивал кастет.

Шаха резко спрыгнул вниз, замахиваясь лопатой. Санька от внезапности осел на пятую точку, Угодив прямо в ямину под карнизом из дерна. Упал на руки, и правую что-то резко кольнуло. Поворошил в земле — нож! Маленький, простейшей формы, с затёртой деревянной рукояткой. Лезвие почернело, но никаких следов ржавчины.

Нож, которого в этом раскопе просто не могло быть. До боли знакомый нож.

Санька оттолкнулся, вскочил на четвереньки и полосанул ножом по икре своего старого врага-приятеля.

— Ах ты, гондон! — заорал тот, отшатываясь. Размахнуться лопатой в «окопчике» у него особо не выходило… но его амурские корефаны уже подбирались.

Пока его окончательно не затерли, Известь быстро запрыгну на бровку. По ноге чем-то больно прилетело. Кажется, не штыком лопаты, рассечения нет… но как же больно! Захромав, Санька устремился на широкий простор, где его будет не так легко зажать.

А враги бежали следом. Шаха отставал, зато парочка гопников неслась волками на охоте! Они все уже выглядели чистыми зверями, с которыми говорить бесполезно. Только биться. Причем, похоже, насмерть.

Оторваться не выходило. Санька метался меж деревьями, периодически пугая врагов резким выпадом. Только вот вооружён был не только он. Гопник (тот, что без кастета) пробегая мимо их бивака, тоже подхватил нож. Простой, походный, практически кухонный — но лезвие в полтора раза длиннее, чем у его сибирского древнего ножичка. Да и сталь наверняка получше.

Нож против лопаты, кастета и ножа.

«Ничо, — ощерился Известь. — И похужее бывало. Главное: не дать себя окружить».

И Санька метался по заросшему бугру, укрываясь то деревцами, то ими же самими выкопанной яминой. Кто-то исхитрился ухватить его за рукав, но Санька не глядя полоснул прям по пальцам. Натяг ослаб, Известь снова скакнул в сторону.

«Ну чо, два ноль! — ухмыльнулся он. — Я двоих коцнул, а сам покуда целехонек!».

В тот же миг твердое железо кастета высекло звезды в его глазах. Голову мотнуло, Санька оступился, куда-то засеменил, пытаясь не упасть. Но твердь подвела: дерн под ним просел, и парень рухнул в раскоп, на краю которого оказался. Упал неудачно, сильно ударившись коленом. Встать с первой попытки не удалось: пронзила боль в ноге, а в глазах как-то опасно качнулась реальность. Вообще, даже земля свежевскопанная заходила ходуном… Санька только и смог, что вжаться в стенку раскопа и выставить нож. Гопари уже совсем близко.

Только вот что-то гопнички не спешили атаковать. Все застыли и с легким ужасом уставились на свежевырытую яму. В ней земля явно ворочалась, слышались какие-то глухие удары и… голоса. Наконец, грунт в стенке ямы был пробит, и из дыры резко появилась грязная рука.

— Мертвецы… — просипел кто-то из амурчан.

Рука заворочалась, ушла внутрь, а потом уже два крепких кулака с силой обвалили целый пласт земли. За руками вслед вывалилась голова. Грязная, обросшая, но все-таки непохожая на бошку мертвяка. Тряхнув патлами, мужик выдохнул:

— Выбрались, государь…

Такой странный говор. В груди у Саньки что-то заколыхалось. Испуганно и волнительно.

А мужик меж тем вытянул себя из дыры, разогнулся… и увидел прямо перед собой трёх ошалевших гопников. С лопатами, кастетами в руках. Брови его подпрыгнули, а потом рот, укрытый жиденькой бородой, изогнулся в кривой улыбке:

— Тати, что ль?

Он скосил глаза на сидящего в яме Саньку, всё еще держащего перед собой ножик. И привычным спокойным движением вынул из ножен саблю (САБЛЯ⁈ У него была сабля!). В это время из дыры выбрался еще один человек. Совсем непохожий: длинный, нескладный и молодой. В ярком шелковом халате и совершенно босой. Только он в этой парочке явно не был вторым номером. Еще толком не оглядевшись, он сразу рявкнул:

— А ну, ниц пали! Наземь!

Перепуганный Шаха рухнул на колени, а его кореша сдали назад. Однако, когда первый — старший — мужик кошкой вскочил на бровку раскопа, и нацелил клинок на всех сразу, то грохнулись на землю и они. Даже не пытаясь убежать. Потому что от тигра или от медведя не убежишь. А перед ними были почти что тигры. От обоих просто веяло настоящими воинами; людьми, для которых убийство — обычная часть жизни. Санька отлично знал этот запах. Недавно… Нет, бесконечно давно и он сам пах так же.

Двое воинов обошли гопарей с обеих сторон и навели на притихшую братву клинки. Известю вдруг так спокойно стало. Он поднялся и, ничего не опасаясь, двинул к незнакомцам.

— Благодарствую, люди добрые, — неспешно сказал парень, невольно переходя на подзабытую манеру говорить.

Повернулся к старшему по возрасту мужику, дабы отвесить поклон по законам вежества, и замер с поднятой к сердцу рукой.

— Я знаю тебя?..

Сердце под ладонью гулко забухало. Он точно никогда не видел его, но лицо незнакомца было словно маской, натянутая на что-то совсем другое.

— Демид?

Мужик кашлянул судорожно. Оружная рука его обвисла вдоль тела.

— Это ты?..

— Я, Дёмушка, — Санька вдруг почувствовал острое жжение в горле, а глаза его часто-часто заморгали. — Что, трудно признать? Совсем я дрищ стал?

То ли плача, то ли смеясь, он кинулся вперед и в следующий миг утонул в широких объятьях своего выросшего и заматеревшего сына. На вдох (или на вечность) они оба забыли обо всём.

— Ну, будя, — голос сочный, властный (и малость раздражённый) оборвал идиллию. — Что с татями делать-то?

Известь оглянулся. Насмерть перепуганное хлебало Шахи грело душу.

«Смотрел бы и смотрел» — улыбнулся Санька.

Подошёл к своему врагу, сел на корты.

— Ты ведь чуешь: они убьют и поморщатся. Верно? — он слегка качнул пальцем острие нацеленной на Шаху сабли. — Вот туточки твоя смерть, Шаха. Глянь-ка… Непередаваемые ощущения, верно? Я дарю тебе жизнь. Как считаешь, жизнь твоя долга моего стоит?

Шаха часто-часто закивал.

— Пусть уходят, — Санька выпрямился и повернулся к нежданным спасителям. — Нет от них угрозы.

Гопники ползком, ползком убрались в кусты, а потом помчались по широкому соевому полю — только пятки сверкали. Даже шмот свой собирать не стали. Они и впрямь угрозы не представляют; к ментам заяву не напишут, да и в Хабаровске вряд ли теперь решатся отношения выяснять.

— Это знакомый твой?

Двухметровый верзила обратился к Демиду. Сын (господи, сорокалетний сын!) стоял всё ещё потрясённый от встречи, так что смог только растерянно кивнуть. Санька его отлично понимал… Тоже ведь оставил на Амуре совсем ещё молодого парня. Они сейчас, будто, местами поменялись.

Так хотелось побыть с сыном наедине, наговориться… Но настырная каланча не желала, чтобы ее присутствие игнорировали! Известь криво улыбнулся, подшагнул к незнакомцу и протянул правую руку:

— Сашко. Еще прозывают Дурным. Еще Ходолом и Шаци. Большим Ребенком тоже.

— И Сыном Черной Реки, — тихо прозвучало позади.

Верзила выпучил глаза. Руку в ответ не протянул, но, слегка растерявшись, произнёс:

— Петр.

Теперь настало время Саньке застыть. Двухметровый рост, черные волосья на пробор расчесанные, такие же черные и колючие глаза. Лицо вытянутое, но щечки припухлые. И непокорные усы.

— Петр Первый?

Обернулся на Демида, но оба спасителя непонимающе смотрели на чудом воскресшего (и омолодевшего) Дурнова.

— Петр Алексеич, царев брат, — уточнил Дёмка, подтвердив санькины подозрения.

Однако…

— Кажется, нам нужно многое друг другу рассказать.

Санька отвёл спасителей к уснувшему костерку, разлил по кружкам еще теплый чай из армейского котелка. И посыпались вопросы.

Дурной (а постепенно, с каждым словом сказанным «по-старому», Санька всё больше ощущал себя тем самым Дурным) рассказал сыну, что же с ним стало по пути домой. Как погиб он от рук палачей боярина Шереметева… И оказался здесь.

— А что это за «здесь»? — перейдя на шёпот, спросил Демид. — И почему ты юн? Это мир мертвых?

— Нет. Не дай бог, если в мире мёртвых по-прежнему будут разводить гопники. Это мой мир, Дёмушка. Мое настоящее, а для вас — далекое будущее. Отсюда, вот таким пацаном, незнамо как я попал в ваше время. Жил вместе с ундиканами, потом попал в ватажку Хабарова, а опосля… В общем, больше двадцати годков там прожил, уже в полной мере считал те места и то время своими. А как помер — получается, вышвырнуло меня обратно. Не спрашивайте как, сам не ведаю.

Спасители молчали. Понятно, что людям XVII века осознать сказанное непросто. Санька и сам не совсем осознавал.

— Да будя уже обо мне! — поспешил Дурной сменить тему. — Лучше объясните мне, как царь Пётр с простым черноруссом в паре оказался.

— Ну, твой сын не простой чернорусс, — нахмурился Пётр. — А я не царь.

— Как?.. Ах да! Федор ведь жив. Но как ты… вы… ты на Амур попал?

Царевич поведал, как сложно развивались отношения между Россией и Черной Русью, и как Москва решила поставить царёва родича над мятежной землей, дабы примирить. Санька слушал не столько о делах петровых, сколько о том, как же сильно свернула на сторону история. Но не ушло от него и то, как странно на слова севастократора реагировал Демид. То глаза опускает, то что-то досказать норовит, да сам себя сдерживает.

— Тааак… — неожиданно по-отцовски, по-командирски повернулся он к 40-летнему сыну. — Ну-ка, теперь ты реки.

Демид какое-то время молчал. Потом поднял на Петра виноватые глаза.

— Прости, государь, — и поведал Саньке (да, видимо, и царевичу тоже), как всё было на самом деле. Как лекарь Хун Бяо, он же Олёша, начитался записок Дурнова, как удумал «спасти» царёва брата и организовал «ссылку» того на Амур.

Пётр слушал, гневно раздувая ноздри, но молчал. И, когда заговорил, наконец, обратился не к Демиду, а к нему, к Саньке.

— А ты пошто так всему дивишься? Пошто в записках тех обо мне писал, коли даже не видал меня? И царем пошто меня назвал?

Теперь уже Дурной почувствовал себя нашкодившим ребенком. Некоторое время он в сомнении кусал губы, а потом махнул рукой — и полилось! Он рассказал, что в его изначальном мире царь Федор проправил всего шесть лет. Что потом в стране хозяйничала сестра Софья. Поведал, как тяжко досталась Петру корона, и как круто он распорядился своей властью. Живописал тяжелую и долгую войну со шведами, но больше того — как радикально перетряхнул Пётр всю Россию. Изменил армию, построил флот, перестроил государство, подчинил церковь. И про бритье бород с немецкими платьями рассказал, и про постройку города на болоте, что стал новой столицей.

— Триста лет семья Романовых Россией правила, — подытожил он. — И никого не было более великого, нежели ты, Пётр Алексеич.

Демид смотрел на севастократора с какой-то опаской. А тот… Теперь уже Петр молчал. И молчал очень долго.

— Так вот какой судьбы ты лишил меня.

Саньке стало стыдно. Но немного не по-настоящему.

— Получается, так. Но зато не было и стрелецкого бунта, в котором половину твоих дядьёв порешили. Но главное — в России не случилось новой Смуты. Вместо двадцати лет грызни страна развивается. Федор намного раньше делает то, что пришлось спешно делать тебе. Табель о рангах уже есть, армия почти перестроена. Развивается образование. Только ориентир, как я понял, взяли не на неметчину, а на Византию. Ну, а море — к морю вышел ты.

Санька улыбнулся.

— Не серчай, государь. Всё не так плохо. Олеша ведь и впрямь тебя спас. Под сильной властью Федора и его наследников ты бы и вправду зачах. Вот тогда уж мог бы меня винить. А в Черной Руси всё иначе. У тебя тут может сложиться совсем другая судьба! И не менее великая! На Тихий океан европейцы еще толком не пришли — и вы всё это можете подобрать. Стать на море главными торговцами и главной военной силой. Выстроить там совсем иную Россию — Россию вольных и деятельных людей.

И снова пауза. Наконец, Санька устал оттягивать неизбежное. Собравшись с духом, повернулся к Демиду и спросил о том, о чем хотел с самого начала. Хотел, да боялся до жути.

— А что… Чакилган? Как там Княгиня?

— Жива, отец. Жива и тяжко ничем не больна. Она, почитай, все эти годы не верила, что ты помер, — Дёмка недоверчиво мотнул головой. — Она одна и не верила. И, поди ж ты, права была…

Что тут началось в Санькиной душе! Закипело, забурлило!

— Так что же мы… Тогда я с вами пойду!

— Куда пойдешь?

— Ну, в яму эту. Раз вы оттуда ко мне пришли, значит, по ту сторону выход в ваш мир. Пошли!

Демид и Петр глянули в развороченную земляную стенку. Тоже оживились. Но Демид обернулся, бросил взгляд на своего малолетнего отца и засомневался.

— Батя… Ты же видишь, каков я стал? Ты пойми, что и матушка тоже состарилась. Не шибко пощадили ее годы…

— Да и пофиг! — вспылил Санька. — Это-то здесь причем! Если надо будет — тоже состарюсь! Пошли, пошли!

И он почти силой поднял спасителей на ноги, потащил их в яму. Увлекаемые его ярой силой Большак и севастократор спрыгнули в яму, коснулись земляной стены — и та их пропустила. Ушли в никуда руки, затем удалось шагнуть в твердь и ногами, потом и тела проходить начали.

Санька шел за ними след в след. Неужто, вернется? Неужто, всё взаправду?

И наткнулся на землю. Не пускала она его! Не было! Не было дороги назад!

Взвыл Санька и едва-едва успел ухватить Дёмку за подол кафтана. Чуток еще — и ускользнул бы тот в чудном портале.

— Стой! — зарычал он, давя слёзы. И потянул сына на себя.

— Что, батя?

— Не пускает землица, сынок. Видно, исчерпал я свои желания. Все, как есть, исчерпал. Ты… Ты уж передай матери привет от меня… Поклон земной передай…

Дурацкие, мертвые слова! Санька нервно теребил штанину энцефалитки, пояс. Вдруг нащупал рукоятку засунутого за пояс ножика. Того самого, что нечаянно нащупал на дне раскопа. Ножика, который просто не мог так прекрасно сохраниться в земле. Ножика, который так сильно смахивал на подарок старика Кудылчи и который он сам когда-то передал на хранение одной спасённой им даурской девушке.

— Вот… Ты передай ей его, Дёмушка. Скажи, мол, Сашика тебе дает на время. А потом придет и заберет… Скажи, я обязательно найду дорогу и приду. Приду! Слышишь?