"Фантастика 2026-49". Компиляция. Книги 1-28

Глава 1

По всей видимости, Лёня внезапно стал самостоятельным стратегом. Причём настолько, что успел забыть, как ещё совсем недавно просил меня вытащить и его, и школу из той глубокой ямы, в которую сам же её и загнал.

Подход, мягко говоря, специфический. Но главное — абсолютно проигрышный и к благу школы точно отношения не имеющий.

Я смотрел на Лёню и по-прежнему видел перед собой не директора, а того самого пацана, за которым присматривал тридцать лет назад. И сейчас этот пацан примерял на себя взрослый тон, который из его рта звучал просто нелепо.

Я помолчал, несколько секунд ритмично постукивая подушечками пальцев по столешнице.

— Лёня, а вот мне кажется, что ты сейчас сказал — и не подумал, что именно сказал, — возразил я. — Я понимаю, что у тебя накопилась усталость, дел у тебя — завались. Ответственность большая и нервы натянуты как струны… но давай поступим иначе.

— Иначе — это как? — спросил директор, пытаясь понять, куда я клоню.

— Иначе, Лёня, это так, что я сделаю вид, будто не услышал тот высер, который только что вылетел из твоего рта. А ты, начиная с этой секунды, повторишь всё заново — но уже по-человечески.

Лёня опешил. Лицо у него вытянулось.

— Ч-чего?!!

Леня хотел возразить, но я не стал ждать, пока у него созреет первая попытка.

— Я достаточно ясно выразился? Или всё-таки переформулировать?

Он машинально потянулся к чашке, но тут же вспомнил, что кофе обжигающе горячий, и отдёрнул руку. Затем начал теребить галстук, явно нервничая. Глаза заметались — он явно не понимал, с какого конца вообще начинать отвечать.

— Я тебе, Лёня, просто для общего понимания напомню одну вещь, — продолжил я, не повышая голоса. — У нас не просто класс. У нас класс очень даже специфический. Это ребята, которым досталась тяжёлая жизнь, у каждого — своя история, свои проблемы и раны, которые они маскируют дурью, грубостью и прочим дерьмом.

Директор молчал, слушал, не перебивая, и это уже было неплохо.

— И поверь мне, — продолжил я, — то, что они вообще стали управляемыми, что их перестало колбасить из стороны в сторону — это, Лёня, не твоя заслуга. Ни в какой форме.

Директор поправил галстук внимательно слушая.

— Это прямая заслуга Марины. Их классной руководительницы, которая вкладывается в них так, как ты даже не замечаешь. И если Марины не будет, — продолжил я, не оставляя ни намёка на двусмысленность, — то я тебе практически гарантирую, что парни и девчата из 11 «Д» сорвутся с катушек быстрее, чем ты успеешь подписать приказ об её увольнении.

Я замолчал, и Лёня правильно понял, что теперь его очередь говорить.

— Владимир, я прекрасно понимаю, о чём вы, — начал он. — Но… у нас есть определённые причины, по которым мне пришлось пойти на такое непопулярное решение. Я же не просто так попросил её написать заявление об увольнении. У каждого решения есть свои предпосылки, и мы тоже должны с ними считаться…

Он говорил негромко, будто опасался, что любое неверное слово может меня взорвать. Но я молчал, внимательно слушал, не перебивал, и это придало ему смелости. Директор сделал короткий вдох и продолжил.

— Я прекрасно понимаю риски, — сказал он. — И понимаю, что это решение вызовет крайне негативную реакцию среди школьников. Но именно поэтому я и подчеркнул, что у нас с вами разные должности. И… мне известно больше о внутренних проблемах школы. О тех, что не лежат на поверхности. Но это не означает, что их нет.

Вот это уже было ближе к делу.

Наконец-то Леонид произнёс что-то, что хотя бы намекало на конкретику, а не упиралось в общие фразы.

Внутренние проблемы школы. Те, о которых я якобы не знаю. Ну, если не знаю — тем более интересно услышать, каким именно знанием директор так гордо размахивает и почему оно вдруг оправдывает увольнение классного руководителя ключевого класса.

— Лёня, ты мне голову сейчас не пудри. Скажи просто, по-русски и внятно — на кой чёрт ты собрался её увольнять? Ты бы лучше помог девчонке, учитывая её непростую ситуацию. Ты же, Леонид, при всём к тебе уважении, не Сталин, — я хмыкнул, — и формулировка «нет человека — нет проблемы» — это, мягко говоря, точно не про тебя.

— Владимир…

— Я Владимир, а ты не ломай мне тут комедию. Давай конкретно: что это за такие проблемы у школы, которые можно решить только увольнением учительницы?

Лёня отрывисто закивал, показывая, что вопрос услышал и отмахнуться не выйдет.

— В общем… Владимир Петрович… у меня сейчас попросту не хватает финансирования, чтобы, скажем так… выплачивать зарплату…

— И поэтому тебе нужно уволить Марину? — Чтобы сэкономить для школьного бюджета… что? Сколько это сэкономит-то, Лёня? — я приподнял бровь, пытаясь вспомнить свою учительскую ставку. — Двадцать тысяч рублей? Или девятнадцать, если премий нет? — усмехнулся я.

Всё, что он сейчас сказал, звучало нелепо даже по меркам нашей хронически голодной школы.

Лёня чуть ссутулился, но продолжил:

— Ну… на самом деле, Владимир, я принимаю комплекс мер, направленных на стабилизацию ситуации с отсутствием финансирования, — важно сказал он.

Я снова покачал головой.

— Лёня, мне это всё, честно говоря, не особо интересно. Но если ты считаешь, что увольнением Марины сможешь стабилизировать школьный бюджет, то я могу подсказать тебе ещё один вариант. И этот вариант уж точно полезнее для школы. Как минимум.

— И… какой же это вариант? — спросил директор, будто бы искренне заинтересовавшись.

— Ну, например, уволить трудовика, — предложил я.

Прозвучало так, словно я говорил об очевидном, давно назревшем и широко известном решении. Лёня вздрогнул так резко, словно я предложил списать со счетов не трудовика, а лично его. Глаза округлились. Он явно не ожидал такого хода.

Хотя по мне — вариант идеальный. Трудовик у нас, дай бог, ведёт один урок в неделю. Толку от этого балбеса — что с козла молока. И при увольнении даже никто не заметит, что отряд потерял бойца. Просто потому, что этот боец ходил где-то в параллельной реальности и в педагогике участвовал чисто номинально.

Я уже по выражению лица Лёни понял, что он сейчас начнёт оправдываться. Например, включать бюрократию и искать любые причины, по которым именно этого человека трогать нельзя. Ну что ж, даже интересно стало — какие аргументы он родит.

— Владимир… ты просто не понимаешь, — начал директор, нервно потирая переносицу. — У нас ведь всё проходит строго по ставкам. Ставку учителя труда мне заменить совершенно некем…

Звучало это так, будто он собирался защищать трудовика до последнего.

— Никто не захочет к нам на эту работу идти, — продолжал Леонид. — Это уж точно. А вот ставку по литературе и русскому вполне сможет заменить наша замечательная Антонина Михайловна. У неё есть право преподавать эти предметы…

Я смутно вспомнил, что Антонина Михайловна — это учительница математики.

— Антонина Михайловна уже преподавала русский вместе с математикой, — пояснил Лёня. — Это было до того, как Марина пришла в школу.

— Ну так один урок труда в неделю я тоже смогу преподавать, — заверил я с лёгкой улыбкой. — И если в школе действительно такие большие проблемы с финансированием, то на общественных началах. В смысле бесплатно, Яковлевич.

Честно говоря, желания вести какие-либо уроки у меня было ровно ноль. И уж уроки по труду — тем более. Но если стоит вопрос о сохранении должности за Мариной, то почему бы и нет?

Да и если быть откровенным, можно сформулировать иначе. Даже если в школе вообще перестанут проводить уроки труда, ученики, мягко говоря, многого не потеряют. Нынешний трудовик занимается чем угодно, кроме труда.

Мне показалось, что вариант, который я предложил директору, был практически идеальным. Он закрывал вопрос от начала до конца: Марина остаётся, бюджет не страдает, трудовик идёт в свободное плавание. И всем становится лучше.

Хотя, судя по выражению лица Лёни, идеальность решения он видеть не спешил.

По тому, как надолго Лёня замолчал и тщательно подбирал слова у себя в голове, я внезапно понял, что дело тут не только, и даже не столько, в финансировании.

Лёня, насколько я успел его узнать, выдавал себя паузами. В том смысле, что чем длиннее они становились, тем проще угадывался настоящий корень проблемы. Сейчас пауза висела такая, что конца ей в принципе не намечалось.

Наконец директор заёрзал на стуле и заговорил:

— Владимир Петрович… есть ведь ещё и другие нюансы, по которым я не могу взять и просто так уволить нашего уважаемого трудовика. Потому что всё-таки…

Он не успел договорить.

В этот момент дверь кабинета распахнулась настежь. Стучать никто не собирался, не-а — здесь не было и малейшего намёка на воспитание.

Краем глаза я сразу заметил, что в предбаннике не было секретарши. Девчонка, видимо, куда-то отошла, и сообщить позднему гостю о том, что директор занят, было некому.

— В общем, Лёня, — заговорил появившийся в дверях мужчина, даже не удосужившись посмотреть, кто ещё находится в кабинете, — я уже знаю, что ты поговорил с Вадимом, и наша смета вырастет процентов на сорок от изначально заявленной суммы…

Вёл гость себя так, будто решения в этой школе принимает он, а не директор.

И этого человека я узнал сразу.

Нежданный гость осёкся на полуслове. Кстати, голос я его узнал сразу, поэтому ничуть не удивился, когда в дверях кабинета материализовался «уважаемый» трудовик.

На его лице застыла самодовольная улыбка. Глаза блестели уверенностью. Но стоило ему заметить меня, сидящего напротив Лёни, как выражение лица стремительно сменилось. Улыбка исчезла настолько быстро, будто её сдуло сквозняком. Вместе с ней испарилась и вся уверенность вместе с нагловатой расслабленностью. Трудовик дёрнулся, сбился с шага, словно споткнулся.

— Так… я, кажется, не вовремя зашёл. Потом зайду, — пробормотал он, уже пятясь назад.

И, не дожидаясь ни слова от директора, ни моего взгляда, хлопнул дверью.

В появлении трудовика как таковом не было ничего необычного. Но появиться вот так, бесцеремонно, как местный помещик, разговаривающий со своим крепостным директором школки, — это уже было любопытно.

А уж реакция… вот она была действительно красноречива. Если у человека есть привычка входить без стука — значит, он делает это часто. И если он привыкает говорить с директором, как с подчинённым, — это значит, он себе это позволял неоднократно.

Наконец, если при виде меня трудовик так резко съёжился… то это значит, что он точно задумал что-то нехорошее.

Я перевёл взгляд на Лёню. Директор выглядел так, будто его поймали с поличным. Он явно не ожидал, что трудовик заявится при мне в кабинет.

А ещё мне стало понятно имя второго «визитёра», который заходил в кабинет до меня, — Вадим…

Интересно. Очень интересно.

Разговор между Лёней и этим «Вадимом» явно был не из лёгких. И речь тоже шла о смете. Как подсказал теперь трудовик, о смете, которая выросла на сорок процентов. Это я тоже услышал.

Сорок процентов — это явно не про «ошиблись в вычислениях». Нет, здесь про то, что «кто-то начал жадничать» или «кто-то решил прикормить своего человека».

Я сразу припомнил слова Сони про то, что у трудовика есть свой бизнес. И всё вдруг сложилось так чётко, как если бы кто-то включил свет в тёмной комнате.

Я медленно выдохнул, глядя на закрытую дверь.

Так вот, что-то мне подсказывало: речь здесь шла явно не о смете каких-нибудь гвоздей или дощечек для уроков труда…

Что ж, на досуге надо будет обязательно всё выяснить. Что за договорённости у директора с Вадимом и при чём здесь трудовик, который, судя по его манере заходить без стука, чувствовал себя в этом кабинете куда свободнее, чем любой педагог.

Всё это было интересно, но пока — непонятно.

Я медленно перевёл взгляд на Леонида.

— Я так вижу, ты не только меня и Марину на ковёр вызвал, да? — сухо спросил я.

Мне даже не пришлось на него давить — он сам свалился в оправдания.

— Владимир Петрович… — Леонид моментально перешёл на официоз, будто между нами вдруг выросла стена. — Вы всё неправильно поняли. Наши… э-э… дела никак не касаются той ситуации, которую мы сейчас обсуждаем.

Директор торопливо и сумбурно пытался вывернуться и объясниться. Из всех сил старался убрать из воздуха нехорошие намёки. Однако получалось у него это так плохо, что мне даже жалко его становилось. Почти.

Оправдания его были смехотворны.

Что тут скажешь… если раньше у меня были лишь тонкие намёки и предположения, что директор мутит какие-то свои дела. И для этих дел ему нужен трудовик — человек, который по сути только формально числится в школе. То теперь сомнений у меня практически не осталось.

Леонид явно на короткой ноге с этим мутным типом, и связь у них явно куда глубже, чем обычные рабочие отношения.

Можно было, конечно, прямо сейчас, по горячим следам, прижать Лёню к ногтю. С ходу попробовать выбить из него побольше информации. Но я этого делать не стал. Слишком мало я пока знаю и слишком много вопросов, ответов на которых у меня нет. Поэтому пока что я даже не смогу понять — врёт мне Лёня или говорит правду. В такой ситуации давить — только хуже сделать. Он либо заткнётся, либо начнёт городить такую чушь, что потом ещё разбираться и разбирать придётся.

Поэтому методы дисциплинарно-воспитательного характера придётся чуть-чуть отложить. По крайней мере до тех пор, пока не станет окончательно понятно, вокруг чего весь сыр-бор. И что именно связывает трудовика, директора и того товарища, который заходил к Леониду и бил кулаком по столу.

Вот тебе и Лёня… человек, которому я безоговорочно доверял, можно сказать, по умолчанию. Хотелось бы верить, что я сильно ошибаюсь, что всё не так, как выглядит. Но чувство было слишком стойким: из Лёни выросло конкретное говно. Говно, которое за эти годы пожрало всё, чему я когда-то учил того пацана.

— В общем, Леонид Яковлевич, раз мы уже с тобой перешли обратно на «вы», — я легонько хлопнул ладонью по столешнице, возвращая его внимание. — Надеюсь, я достаточно ясно изъяснился. Марина никакого заявления писать не будет. Ни по собственному, ни по твоему желанию, ни по желанию хоть кого-либо.

Лёня молча слушал с кислой физиономией.

— И если тебе, голубчик, олимпиада не нужна, то я уже пообещал и ребятам, и Марине, что мы её выиграем и отстоим школу.

Я встал со стула, упёрся в столешницу кулаками.

— Так что тут, как говорится, без вариантов, — процедил я. — Своё слово я привык держать.

Леонид молчал. Смотрел куда-то в пустоту. А что он мог сказать? Я застал его в самый неудачный момент, когда трудовик сболтнул лишнего. И вся конструкция Лёниной «официальной версии» с бюджетными дырами рассыпалась.

Разговаривать дальше с ним мне не хотелось ни на грамм. Смысла в этом было ровно ноль. Внутри же у меня росло спокойное, тяжёлое желание. Такое, отцовское. Прописать ему леща, чтобы мозги встали туда, где им положено быть. Рука чесалась, но я удержался.

Я уже собирался выйти из кабинета, когда Лёня вдруг ожил. И следующие его слова… вот они действительно стали для меня полной неожиданностью.

— Владимир Петрович… вот вы начали говорить первым, когда зашли ко мне в кабинет, — сказал директор. — А я ведь именно затем и позвал вас, чтобы мы с вами наедине обсудили вопрос про нашу олимпиаду.

После этих слов я вновь сел, показывая, что готов выслушать. Директор явно тянул время, собирался с духом.

— В общем… — продолжил он, но тут же осёкся.

— Я весь внимание, — заверил я, давая ему понять, что он может продолжать.

— Да, да… — кивнул Лёня быстро. — Просто я вынужден вас известить, что у нас нет финансовой возможности поддержать подготовку к олимпиаде для нашего 11 «Д» класса.

Признаться, услышать такое я точно не ожидал. Лоб у меня сам собой нахмурился, но я промолчал, ожидая, что он скажет дальше. Это было бы разумно — прежде чем вставлять свои пять копеек, дать человеку договорить всё, что он собирается выложить.

— И… в связи с этим я бы хотел обсудить с вами в принципе саму целесообразность проведения такого масштабного по школьным меркам мероприятия, — выдал директор.

После этих слов он наконец поднял голову. Взгляд его перестал метаться. Теперь он смотрел прямо, пытаясь понять мою реакцию — будет ли она спокойной, взрывной или я просто развернусь и уйду.

И ровно в эту секунду было видно —

Лёня явно надеялся, что если он озвучит проблему «как есть», то я пойму, приму и сам предложу отменить олимпиаду.

Вон оно откуда ветер дует… выходит, что на олимпиаду у Леонида денег, оказывается, тоже «нет».

Занятно. То есть на смету, которую ему якобы увеличивают на сорок процентов благодаря мутным схемам, деньги нашлись. А вот на детей, на спорт и на саму олимпиаду — вдруг дыра. Блин, такой удобный Бермудский треугольник, в котором бесследно исчезают любые суммы.

Я прокручивал, собирая мозаичную картину происходящего. Тем временем Леонид, не подозревая, что я уже мысленно связал все нити, продолжал вещать.

С его слов выходило, что из-за «огромной бюджетной дыры» он при всём желании не может выделить ни копейки на покупку мечей, формы, реквизита и прочего, что нужно для олимпиады. Прямо трагедия вселенского масштаба.

— Ну а при таком раскладе нас даже просто до самой олимпиады в принципе не допустят, Владимир Петрович, — вздохнул Лёня, и вздох этот был таким театральным, что я почти ожидал, как он сейчас возьмётся за сердце.

Глава 2

Но он лишь развёл руками, этим показывая, что сам он, бедняга, бессилен перед обстоятельствами.

Вёл директор себя так, будто ему действительно важно участие класса в событии. Хотя я уже ставил искренность этих его «страданий» под сомнение. Но перебивать я не стал — пусть выговорится. Чем больше он говорил, тем яснее становилось, что финансовая яма появилась ровно там, где был трудовик со своим бизнесом. И исчезли деньги ровно там, где проходила новая смета.

Директор наконец выговорился, выдохнул всё своё нытьё про дырявый бюджет и плавно подвёл к мысли, что олимпиада нашей школе просто не нужна. Хотя бы потому, что шанс на победу якобы равен нулю.

Но я лишь только медленно покачал головой.

— Деньги, Лёня, — пояснил я, — это вещь важная. Тут никто не спорит. Но просто поверь мне: я в этой жизни кое-что видел. Деньги очень хорошо портят людей, которые когда-то были нормальными. Честными. И я прекрасно понимаю, насколько трудно устоять перед соблазном, когда живёшь от зарплаты до зарплаты…

Я коротко пожал плечами, наблюдая за директором.

— Я вас не совсем понимаю, — выдавил Лёня. — Вернее, я вас совсем не понимаю, Владимир Петрович… о чём таком вы мне говорите?

— Это я к тому говорю, — продолжил я, — что мы с ребятами, полагаю, и без денег как-нибудь справимся.

Я произнёс это намеренно просто, будто речь шла о чём-то совершенно бытовом. Хотя смысл закладывал куда глубже. И директор это понял. Ох, как понял…

— Я же говорю — деньги людей портят, — продолжил я. — А я не хочу, чтобы мои школьники думали о деньгах…

Лёня едва заметно выдохнул. И не без причин: он, похоже, решил, что я веду речь именно о нём. Впрочем, пусть думает, что хочет — я ему мешать в этом не собирался.

— Поэтому сниматься с олимпиады мы с моими ребятами точно не будем, — продолжил я. — Обязательно подадим заявку на участие. Я сейчас как раз иду на физкультуру к 11 «Д», поговорю с ними там. Так что не переживай, Леонид Яковлевич. Раз проблема только в этом, мы её решим. И приведём нашу школу к победе.

Видно было, что мои слова сбили директора с курса. Он явно пытался понять, как теперь выкручиваться — а выкручивать-то особо нечего.

— Или… возможно, — добавил я как бы мимоходом, — у вас есть какой-то другой резон, по которому мы должны отказаться от олимпиады?

Я намеренно сказал это чуть более витиевато — именно так, как сам Лёня любил выражаться. Но мотив у меня был простой: я давал ему шанс. Маленький, даже микроскопический, но шанс не перейти тот рубеж, который станет точкой невозврата.

Пусть у меня была уверенность, что он уже давно перешёл на сторону сомнительных договорённостей с трудовиком и этим Вадимом. Но оставлять человеку последний шаг назад — всё-таки правильно. В глубине души у меня теплилась надежда, что Лёня просто попал под чужую манипуляцию.

А ещё я допускал, что на директора сейчас давят… Я не знал всей внутрянки, но шанс Лёне я дал. По-человечески дал. Хоть и понимал, что рискую выглядеть наивным идиотом.

Честно? Мне совсем не хотелось верить, что Лёня мог настолько испортиться за эти годы. Что в нём не осталось ни капли того пацана, которого я знал тридцать лет назад.

Но, увы, Лёня этим шансом пользоваться не захотел.

— Я вас услышал, Владимир Петрович, — сказал директор, и в голосе его проступило едва уловимое раздражение. — Единственное, что могу сейчас сказать… я не уверен, что мы сможем подать заявку. Как бы ни хотелось мне и вам обратного. Но я обещаю, слово даю, что приложу все возможные усилия. Тем более, если вы готовы на общественных началах заняться подготовкой наших ребят к олимпиаде…

Слова были, конечно, красивые. Чуть ли не благородные. Но за ними не было ни грамма реального намерения. И я это понял сразу.

Я видел перед собой человека, который за неделю не сделает абсолютно ничего. Не подаст заявку, не поднимет бумаги, не пойдёт ни в департамент, ни к методистам. Он просто пересидит, а потом разведёт руками: «Ой, сроки прошли… ну что поделать…».

Точно так же, как он несколько раз разводил руками сегодня.

А может, он попросту сдался? Не выдержал тяжести, которая упала на его директорские плечи? Или же дело проще: Леонид просто не верит в то, что с таким проблемным классом, как наш 11 «Д», вообще возможно выиграть хоть что-либо.

И это его неверие, похоже, было куда глубже, чем проблемы школы, деньги или трудовик.

Лёня просто перестал верить в школу, в детей, да и в себя самого тоже.

А я — нет.

Конечно, всё может быть, но в отличие от Лёни, я сдаваться точно не собирался. Причём независимо от того, какие ещё препятствия и сложности возникнут на пути к выигрышу олимпиады с неблагополучным, но уже родным мне 11 «Д».

И ещё я прекрасно понимал, что вопрос с подачей заявки нам придётся решать самому. Никаких иллюзий — Лёня этим заниматься не будет, и ждать от него чего-то разумного бессмысленно.

Значит, нужно выяснить, какие документы подаются, как проходит процедура, кому она адресована и какие сроки есть. В этом деле как раз пригодится Соня, наша завуч. Она обязана знать все эти нюансы и, в отличие от директора, хотя бы не притворяется слепой.

— Ладно… разберёмся, — уныло повторил директор, будто подводя итог разговору. — Спасибо за такой честный разговор.

— Разберись, Леонид Яковлевич. Обязательно разберись, — ответил я.

Поднялся из-за стула и направился к выходу.

Когда я вышел в предбанник, то буквально на пороге столкнулся с секретаршей. Она стояла возле сканера, держа в руках пачку бумаг. Видимо, слишком близко подошла к двери, и я, открывая её, слегка поддел её створкой.

— Ой-ой! — вскрикнула она от неожиданности.

Листы бумаги разлетелись по предбаннику и упали хаотичным веером на пол.

— Простите, извините, — сказал я и сразу присел на корточки, подбирая бумаги вместе с ней.

— Да вы представляете, Владимир Петрович, — тут же начала она, будто только и ждала слушателя, — уже дошло до того, что я хожу и выпрашиваю картридж для принтера взаймы в учительской! Потому что на новый учебный год картридж не то чтобы не купили… даже старый не заправили!

Она тараторила быстро, как пулемёт. Я же молча собирал рассыпанные листы и слушал.

— Леонид Яковлевич говорит, что у нас денег нет! — продолжала секретарша крайне возмущённо. — А ещё вот — как назло — бумага в принтере закончилась. Ну а как иначе? Конечно закончится, если рассчитывать всего на одну пачку бумаги до конца квартала! Мне её точно не хватит, а между тем квартал только начался…

Она искренне злилась. Даже не на меня — на саму ситуацию, на бардак вокруг.

Я не стал комментировать её слова. Но внутри меня уже всё сложилось в куда более ясную картину. Девчонка жаловалась искренне — и именно поэтому её слова подтвердили, что дело тут не в отсутствии денег.

Дело в том, куда эти деньги уходят.

Однако едва я начал помогать секретарше подбирать рассыпанные по полу бумаги, взгляд зацепился за один из листов. Я будто машинально взял его в руку, просто желая вернуть его в стопку… Но текст на странице сам бросился в глаза — и меня внутренне повело.

Это был официальный отказ нашей школы от участия в предстоящей олимпиаде.

Сегодняшняя дата. И подпись директора — аккуратно выведенная, уверенная, чуть нажимистая. Подпись Лёни.

Я несколько секунд смотрел на лист, в голове тихо и быстро начали вставать по местам детали, которые ещё минуту назад казались разрозненными.

Выходит… решение было принято давно. Рано утром — или ещё вчера вечером. Лёня ещё до нашего разговора знал, что мы не будем участвовать. Знал, когда рассказывал про «дырявый бюджет», «сложности», «неуверенность»…

И всё это время он просто подыгрывал, создавая видимость сомнений. Чисто для красного словца. Чтобы я, видимо, ушёл спокойный.

Да. Всё сходилось. Именно так и было.

Решение пришло быстро — подставлять девчонку и просить её «задержать» передачу бумаги я не собирался. Если она не подаст документ сознательно, это будет прямой саботаж приказа, а за такое влетают по статье легко и быстро. Секретарша здесь вообще ни при чём — просто винтик, выполняющий то, что сверху велено.

Вставать поперёк Лёни точно не её задача.

Но моя — вполне.

Я выбрал вариант куда аккуратнее и, главное, умнее. Пока секретарша с головой ушла в сбор рассыпавшихся листов, я сунул экземпляр с отказом от участия в олимпиаде себе за пазуху.

Ну потерялся — и что теперь? Всякое бывает. Бумага — штука капризная: то проскочит мимо сканера, то исчезнет в стопке, то всплывёт там, где её никто не искал.

А пока пропажу обнаружат и поймут, что секретарша ничего не подала, — пройдёт немало времени. И за это время я, наоборот, подам туда, куда нужно, наше согласие на участие в олимпиаде.

Я успел спрятать лист ровно в тот момент, когда девчонка закончила собирать остальное и, выпрямившись, снова повернулась ко мне. Она сдула упавшую на лоб чёлку и улыбнулась — устало, но искренне.

— Спасибо, что помогли всё собрать, — сказала она. — Утро, конечно, началось так, что всё сразу обрушилось: распечатай, отправь…

— На здоровье, — отозвался я и в ответ подмигнул.

— Хоть за свой счёт всё это покупай, — возмутилась она уже куда эмоциональнее. — В общем, такие вот у нас дела, Владимир Петрович. Хоть со своей зарплаты всё покупай!

— Ага, дела бедовые, не говори, — кивнул я. — Хорошего тебе дня. А покупать всё лучше с зарплаты нашего Леонида Яковлевича, — я снова подмигнул девчонке. — Всё-таки у директора школы зарплата побольше, чем у секретарши.

— Да Леонид Яковлевич скорее удавится, чем хоть копейку даст из своего кармана, — прошептала секретарша, театрально закатывая глаза. — Вам тоже хорошего дня, Владимир Петрович.

Я кивнул и вышел в коридор.

Марина стояла там же, где я оставил её, но за это время успела исходить весь коридор вдоль и поперёк. Она ходила быстрыми нервными шагами, то скрещивая руки на груди, то пряча их за спину. По её лицу было видно, что ждать она не умеет.

Завидев меня, она буквально метнулась вперёд.

— Ну что там, Володь? — Марина подбежала почти вплотную, уставившись на меня своими огромными глазами. — Что тебе сказал Леонид Яковлевич?

— Ну… — протянул я. — Новости, Мариш… скажем так, довольно плохие.

Лицо девчонки сразу побледнело, она даже отшагнула, упершись спиной в стену.

Честно? Мне хотелось взбодрить девчонку, устроить ей небольшую эмоциональную встряску. Поэтому ровно через секунду я добавил:

— Плохие новости не для тебя, а для директора.

Марина моргнула. Зависла. Потом снова моргнула — я видел, как её мозг судорожно пытается перестроиться.

Вот ради этой секунды удивления я и пошутил. Девчонку надо вытащить из её мрачных мыслей, вернуть в рабочее состояние. А то совсем расклеилась…

— Блин, Володя, ну у тебя и шутки, — фыркнула Марина.

Однако по глазам девчонки было видно, что напряжение никуда не делось.

— Ты что, правда договорился с директором? — в её голосе проскользнула надежда. — Леонид Яковлевич не против, чтобы я продолжила работать?

— Конечно не против, — заверил я. — Более того, он внезапно понял, что такого сотрудника, как ты, днём с огнём не сыщет.

Марина вспыхнула. Щёки залились краской — девчонка явно не привыкла слышать похвалу. Ну а если и слышала — то, похоже, вот так терялась, не зная, куда свои эмоции девать.

— Леонид Яковлевич… и правда так говорит? — с искренней радостью в голосе спросила она.

Потом замерла, что-то обдумывая, и осторожно добавила:

— Вова… а почему же он тогда так настаивал на моём увольнении?

— А просто наш Леонид Яковлевич на минутку забыл, что школе нужно олимпиаду выигрывать, — пояснил я свою «полуправду». — А теперь вот вспомнил. Так что, Марина, не вешай нос, выдыхай и работай спокойно. А с проблемами твоего брата, которые тебя постоянно выбивают из колеи, мы обязательно разберёмся.

Она с заметным облегчением втянула воздух, будто сбросила с плеч лишний десяток килограммов тревоги.

— Спасибо, Володя… неожиданно, что ты решил этот вопрос, — в голосе Марины прозвучала благодарность.

Я, как и Марина, был бы не прочь постоять и перекинуться еще парой фраз прямо здесь, в коридоре. Но в этот момент раздался звонок, отмеривший начало урока громко и безапелляционно — как всегда.

— Так, Марин, мне уже пора идти, — сказал я. — У меня сейчас как раз урок у нашего одиннадцатого «Д». И самое время поговорить с ними про олимпиаду.

— Надо же… выходит, что и я тоже иду к своим на урок, — хихикнула она, заметно повеселев.

— Выходит, что да, пойдёшь, — подтвердил я.

Марина буквально засветилась. Взгляд стал живым. Вот и правда — иногда человеку для счастья нужно совсем немного. В её случае — возможность нормально работать, знать, что её не попросят писать заявление, и чувствовать, что она нужна своим ученикам.

Девчонка в преподавании души не чаяла и вкладывалась так, как мало кто вообще способен.

— Ты мне только не забудь скинуть ссылки на реабилитационный центр, — напомнил я ей.

— Обязательно! — обрадованно остановилась Марина. — Вот прям сейчас и скину!

Она ловко набрала что-то на телефоне, несколько раз провела пальцем по экрану, нажала «отправить». Спустя пару секунд в моём кармане завибрировал телефон, подтверждая получение сообщения.

— Готово, — сказала она и улыбнулась — уже спокойно, по-человечески, без той паники, что была утром.

Я кивнул и направился к своему классу. Марина — к своему. И впервые за весь этот разговор мне показалось, что ситуация хотя бы в одном месте начала становиться на свои места.

— Поймал, — заверил я девчонку, проверив входящие сообщения. — Ознакомлюсь, а потом уже дам тебе знать, что и как дальше делать.

Марина кивнула, больше ни секунды не задерживаясь. Девчонка почти бегом сорвалась с места и улетела по коридору — каблуки громко зацокали по лестнице.

Я же вытащил телефон, открыл мессенджер и набрал короткое сообщение Кирюхе:

«Кирюха, ты сегодня на уроке или как?»

Отправил.

Через пару секунд сообщение уже было прочитано. Ну да, молодёжь и телефон нынче — одно целое, этот прибор у них будто вшит под кожу.

Побежала строка набора текста, и вскоре пришёл ответ:

«Я тут, на уроке».

Красавчик пацан. Я ему, конечно, разрешил прогуливать, но Кирилл всё равно умел держать дисциплину и совесть в каком-то правильном балансе. Такой далеко пойдёт — это даже не интуиция, а сухой факт.

Следующим сообщением я написал:

«Проследи, чтобы никто никуда не расходился. Мне нужно поговорить с вами перед занятием».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Сделаем, Владимир Петрович».

Отлично.

Я убрал телефон обратно в карман и направился прямиком к завучу. Прежде чем разговаривать с ребятами об олимпиаде, мне нужно было увидеться с Соней.

У Сони, как у завуча, был свой собственный кабинет. Хотя по ощущениям она проводила там меньше времени, чем где-либо ещё. И большую часть дня она «жила» в учительской. Там завуч обычно устраивала разнос кому-нибудь из особо «одарённых».

Понятно, что далеко не всем такой стиль руководства нравился. Да и неудивительно: когда дело доходило до работы, Соня превращалась в того самого человека, который действует по принципу «вижу цель — не вижу препятствий». И делала это с таким напором, что при виде завуча весь педагогический состав без исключения вздрагивал.

И вот это её рвение мне хотелось увидеть прямо сейчас по отношению к важному вопросу олимпиады.

Честно говоря, я понятия не имел, где именно находится её кабинет. И как-то даже не поинтересовался у Марины, прежде чем мы разошлись. Но, к счастью, удача сегодня была на моей стороне — я наткнулся на нашего географа.

Глава 3

Судя по тому, как выглядел Глобус, в последние дни мужик окончательно проигрывал свою многолетнюю войну с алкоголем. Похоже, очередной срыв случился сегодня с утра пораньше. Глобус стоял с покрасневшими глазами, движения его были замедленные, а лицо невозмутимое.

Глобус стоял перед большой доской с информацией, где висели списки, объявления, какие-то бумаги и, разумеется, школьное расписание. Конечно, расписание давным-давно перевели в электронный вид, и каждый мог открыть его в телефоне одним движением пальца. Но Глобус упрямо пользовался только распечатками. Видимо, возраст, привычка или просто нежелание связываться с технологиями.

Обычно географ умудрялся держать марку. Это было странное мастерство — мужик умел скрывать своё состояние так, что с первого взгляда и не скажешь, что человек под шафе.

Но сегодня что-то пошло не так. Стоило ему остаться наедине с самим собой, и вся его маскировка слетела мгновенно. Сейчас его откровенно пошатывало, взгляд был затуманенным, он то и дело клевал лбом в доску с информацией.

Вообще, конечно, географ ходил по лезвию бритвы. Его терпели только потому, что даже в таком состоянии Глобус оставался добродушным мужиком, никого не трогал, не хамил, не буянил. Но достаточно было одной лишней минуты, чтобы какое-нибудь «дитя прогресса» сняло его на видео… и всё — труба! Тогда никакая доброта уже бы не спасла, просто потому что интернет-позор в наше время работает быстрее и больнее любого выговора.

И вот этот самый «любой момент» наступил прямо сейчас. Подойдя ближе, я увидел пацанёнка, который уже держал телефон двумя руками и начинал запись, выбирая ракурс получше.

— Отставить, — рявкнул я.

Пацан вздрогнул и чуть не уронил телефон.

— Здрасьте, Владимир Петрович… — протянул он, кортавя от испуга.

— Забор покрасьте, — процедил я. — Ты зачем нашего географа снимаешь?

— Чтобы в интернет выложить? — я нахмурил брови.

Пацан переступил с ноги на ногу, но выдал правду, без всяких попыток выкрутиться:

— Так, Владимир Петрович… прикольно же. Я хотел его в TikTok залить. Под музычку.

Прикольно оно там, может, и было прикольно, но не для Глобуса…

Пацану казалось, что это просто очередной мем для школьного чатика. А я отлично понимал, что последствия для учителя были бы совсем не смешными. Скандал, родительские обсуждения, вызовы «на ковёр» и, скорее всего, увольнение…

Географ тоже вздрогнул, распрямился и сделал вид, будто полностью контролирует ситуацию. С таким видом, будто всё это время мужик лишь внимательно изучал расписание.

Конечно, признавать, что он даже не помнит, есть ли у него сейчас урок, Глобус бы не стал — гордость не велит. А то, что глаза у него бегают, а в голове перекатывается пустота, — так это он, как обычно, надеялся спрятать.

Но вопрос стоял не о нём, а о пацане и том самом интернете, куда тот собрался залить видео. И объяснить, что делать этого не стоит, нужно было сейчас, сразу и доходчиво.

— Малой, тебя как звать? Напомни, — обратился я к нему.

— Меня Федя зовут, — прокортавил он, всё ещё переживая.

— Так вот, Федя. Ты нашего географа любишь? — спросил я у пацана.

— Да, Владимир Петрович. Это мой любимый учитель, — выдал он сразу, а потом, словно спохватившись, добавил: — Ну… естественно, после вас.

Я коротко кивнул — приятно, конечно, но сейчас не об этом.

— Ну вот, малой. А если ты его любишь, то хочешь, чтобы он и дальше у тебя географию преподавал?

— Конечно хочу, Владимир Петрович, — быстро подтвердил Федя.

— Ну так вот. Теперь на секундочку представь, что будет, если ты выложишь это видео в TikTok. А оно обязательно всплывёт — в ваших чатах, у родителей, у Софии Михайловны, у директора… И что они увидят?

Федя завис. Было видно, как у пацана шестерёнки в голове отчаянно пытаются провернуться. Он явно даже не задумывался о том, что будет после загрузки смешного ролика. TikTok — это же для молодёжи всё равно что воздухом дышать: не задумываясь, выложил видео — и побежал дальше.

— Так вот, — продолжил я. — На такое видео сразу же среагирует какая-нибудь проверяющая комиссия. И тогда твой любимый учитель больше не сможет работать в школе, потому что его уволят.

— Владимир Петрович… — чуть подумав, выдал Федя. — А у меня ведь папа тоже, если выпьет… то на следующий день на работу не идёт. Говорит, что самочувствие плохое, давление поднялось. Потому что он знает — если он придёт на работу с похмелья, его могут уволить…

Федя невольно сдал собственного отца с потрохами, но сказал он это честно, без задней мысли. Пацан просто пытался провести параллель.

— Ну вот, значит, ты сам понимаешь, что у каждого есть слабости. И если человеку один раз дать упасть на ровном месте — его добьют окончательно.

Пацан отвёл глаза, пытаясь усвоить сказанное.

— Поэтому, — продолжил я, — давай договоримся. Прямо сейчас ты удаляешь то видео, которое успел снять. И оно никуда не попадёт. Даже по секрету друзьям.

Федя нахмурился.

— А почему друзьям нельзя показать? — спросил он по-детски искренне.

— Потому что, Федя, — ответил я, — кто-нибудь обязательно перешлёт. И запомни это на всю жизнь: если, кроме тебя самого, кто-то знает секрет, то значит, что этот секрет уже знают все. И это больше не секрет.

Пацан кивнул почти машинально, но по взгляду я видел, что понял он всё окончательно и верно.

— Понял. Я прямо сейчас видео удалю, — сказал он.

Федя открыл галерею, покопался в телефоне и через секунду показал мне пустую папку.

— Всё. Больше у меня ничего нет, — подтвердил он.

— Красавчик, — похвалил я пацана. — И давай-ка теперь шуруй на урок. Уроки пропускать нельзя.

— Я в туалет вышел, Владимир Петрович, — попытался оправдаться он.

— Ну ладно. Только после туалета возвращайся сразу в класс… Кстати, что у тебя сейчас по расписанию?

— География!

— А, вот оно что, — я покосился на географа, который стоял рядом с информационной доской и изображал из себя образец трезвости. — Тогда возвращайся. Учитель скоро придёт. И проследи там, чтобы никто в классе не шумел. Договорились?

— Договорились, — сказал пацан и побежал дальше по коридору, в сторону туалета.

Когда малой исчез за поворотом, я повернулся к «Расторгуеву». Он по-прежнему старательно делал вид, будто абсолютно трезв и внимательно изучает расписание, хотя руками упирался в доску так, чтобы не шататься.

Хороший он мужик, добрый, по-своему душевный, но беда в том, что бутылка у него была не просто слабым местом — она превращалась в яму, в которую он время от времени падал по самые уши.

Я подошёл ближе и лёгким движением положил руку ему на плечо.

— Здорова, Расторгуев, — сказал я. — Завязывай со своими веселящими напитками. Уже совсем распоясался.

Глобус выпучил глаза, будто я заговорил с ним на китайском языке.

— Здравствуйте, Владимир Петрович, — произнёс он с каменным лицом, выдерживая образ «ничего-не-случилось».

Держался он действительно мастерски, но то, что выдавал его запах… это было что-то с чем-то. Когда он выдохнул в мою сторону, у меня чуть уши не свернулись в трубочку. Стой рядом дольше — и можно самому опьянеть по ингаляции.

— Уважаемый, — сказал я чуть строже. — Ты сам понимаешь, до чего добаловался?

Географ моргнул, потом снова стал рассматривать расписание, будто там было что-то чрезвычайно важное. Но его всё так же пошатывало. Он держался из последних сил.

— А у меня вот урок географии, и, представляете… я забыл, какой кабинет, — произнёс Глобус, вернув на меня мутный взгляд.

На его лице застыло выражение, когда человек искренне уверен, что держит ситуацию под контролем, хотя еле стоит на ногах. Вообще всегда забавно наблюдать, как выпившие всеми силами изображают из себя трезвых. Им-то кажется, что они мастерски маскируются. Однако со стороны видны все огрехи — шаткая походка, стеклянный взгляд…

— Ладно, я, пожалуй, пойду, — буркнул он и развернулся, покачнувшись.

— Так, дружок… тормози-ка, — я положил ему руку на плечо.

Географ замер…

Отпускать его в таком состоянии на урок — это сразу подписать ему увольнение, а я этого точно не собирался допускать. Мужик, как ни крути, был по-своему неплохой, просто слабый перед бутылкой. А ученики с их телефонами — это куда опаснее любой комиссии.

— А чего? Я же на урок иду, — сказал он «невозмутимо».

— Ага. Но сначала пойдём со мной, — спокойно сказал я и мягко взял его под локоток.

Он подчинился — вяло, но без сопротивления.

— А куда мы идём, Владимир Петрович? — спросил Глобус, когда я повёл его по коридору в сторону туалета.

— Мы, любезный, идём трезветь, — сообщил я.

— Зачем трезветь? Я трезвый… как стёклышко, — уверил меня Глобус.

Причём уверил абсолютно искренне, будто действительно в это верил.

Что ж, учитывая, в каком режиме мужик жил, я и правда не исключал, что он уже перестал понимать разницу между трезвостью и состоянием под шафе.

— Пойдём, пойдём, — подтолкнул я его вперёд. — Сейчас тебе станет легче.

Мы подошли к туалету, и я подвёл географа к раковине. Открыл кран, выставив воду на максимум холодной. Подождал несколько секунд, пока по трубам прошёл весь тёплый остаток и струя стала действительно ледяной.

Глобус щурился, пытаясь понять, что происходит, но взгляд у него «плыл», и толку от его попыток сосредоточиться не было никакого.

— И что вы собираетесь делать, Владимир Петрович? — спросил он, искренне не понимая.

Я ничего объяснять ему не стал — бесполезно. Одним движением взял мужика за шиворот и сунул его голову под поток ледяной воды. Глобус, конечно, дёрнулся, попытался сопротивляться, даже что-то пробормотал. Впрочем, вышло у него примерно так же убедительно, как у пингвина попытка взлететь.

— Трезвей, — хмыкнул я, удерживая мужика.

В этот момент в одной из кабинок сработал спусковой бачок, и послышался шум воды. Через секунду дверь кабинки распахнулась и наружу вышел… Федя. Тот самый пацанёнок, который несколько минут назад собирался залить бедолагу-географа в TikTok под бодрую музычку.

Федя увидел картину, как я держу Глобуса под ледяной водой, и замер от неожиданности.

— Давай, мелкий, иди куда шёл, — бросил я, даже не оборачиваясь.

Федя не двинулся.

— Тебе что, уши прочистить надо? — я покосился на него.

— Не, Владимир Петрович, не надо, — пацан замялся. — Просто мне ж руки надо помыть.

А, вот оно что. Логично. Мы же стояли в туалете.

— Тогда подожди немного, — сказал я.

Федя послушно кивнул. Я ещё несколько секунд держал голову географа под ледяной струёй. Потом аккуратно отдёрнул его от раковины.

— Ох… — выдохнул Глобус, жадно хватая воздух.

Конечно, превращать его в трезвенника за десять секунд ледяной водой было нереально. Но вода своё сделала — промилле в крови пошли в отрицательный рост. Глобус пришёл в то состояние, которое для него давно было «рабочей нормой» — выпивший, но управляемый и без риска выдать какой-нибудь финт ушами прямо на уроке.

Вообще у каждого человека есть свой предел. У нашего географа предел — 24 часа под лёгким градусом, семь дней в неделю, без выходных и праздников. И, что характерно, держался мужик в таком режиме удивительно уверенно.

Федя тут же метнулся к раковине, включил кран и начал мыть руки. А я критично оглядел географа.

— Ну что, теперь ты хотя бы на человека похож. Всё, состояние стабилизировалось? — спросил я.

Он стоял, прислонившись к плиточной стене, мокрый и взъерошенный. Волосы прилипли к вискам, но взгляд стал осмысленным, уже не стеклянным.

Географ вытащил из кармана платок — старый, мятый, но до смешного аккуратно сложенный. Тщательными движениями он начал вытирать им лицо.

— Спасибо… действительно лучше, — шепнул он, вздохнув полной грудью.

Платок Глобус бережно сложил и убрал в нагрудный карман. Потом коротко встряхнул головой, будто окончательно выгнал из себя остатки хмеля.

— Бррр… ну спасибо, Владимир, вы правы… я действительно немножко переборщил, — пробормотал он и протянул мне руку.

Я пожал его руку. Мужик-то он в целом нормальный. Слабый, да. Но не злой, не подлый и не гад. И уж точно не такой, чтобы его подставлять ради минутного хайпа в интернете.

Я хлопнул его ладонью по плечу.

— Да это не «немножко», братец, — заверил я. — Ты в следующий раз с дозировкой поаккуратнее. Иначе сам знаешь, чем это закончится. Останешься без работы и будешь жить на одну голую копеечную пенсию.

Географ не стал возражать, тяжело вздохнул, будто вспомнил про пенсию и свой возраст.

— Понимаю я всё, Володь… — признался он, опуская глаза.

В его голосе было столько усталости, что на секунду мне стало по-человечески жалко Глобуса. Тридцать лет прошло, а пенсии у стариков были всё такие же копеечные. Тогда люди выживали как могли, и сейчас было ровно то же самое. Время меняется, а реальность, увы, не очень…

— Где у тебя урок, в каком кабинете, помнишь? — спросил я уже у географа.

Глобус нахмурился, задумался, пытаясь хоть что-то выудить из головы.

— Да… надо бы по расписанию посмотреть, — честно признался он, тем самым подтвердив, что понятия не имеет, в каком классе у него сейчас урок.

Федя, закончив мыть руки и вытирая их о бумажное полотенце, краем уха слушал наш разговор и в этот момент решил вмешаться.

— Так у нас же география, Владимир Петрович! — напомнил он.

Я вспомнил, что Федя ещё в коридоре говорил мне про географию.

— А ты какой класс, мальчик? — спросил у него Глобус.

— 7-й «Б», — доложил Федя без запинки.

— Так, ну вот и отлично, — сказал я. — Федя, выдаю тебе партийное задание. Твоя задача — проводить учителя до класса. Справишься с такой ответственностью?

— Да! — оживился пацан.

— И ещё, Федя, у меня к тебе есть второй вопрос, — сказал я.

— Внимательно слушаю, Владимир Петрович, — ответил пацан, вытянувшись по струнке.

Я разузнал у пацана, где находится кабинет Сони. И, дождавшись, пока Федя и Глобус уйдут, пошёл в указанном направлении.

Через пару минут я уже стоял возле кабинета завуча. Три коротких, уверенных стука — и, не дожидаясь приглашения, я вошёл внутрь.

Соня была на месте. Она сидела за своим столом, слегка наклонившись вперёд, и смотрела в небольшое зеркальце. Занята она была наведением марафета, укладывая на лицо свежий слой косметики. По её виду сразу было ясно, что ночь выдалась тяжёлая. Возможно, у неё вовсе не было сна…

Как бы то ни было, теперь она старательно маскировала усталость, чтобы никто из школьников или коллег этого не заметил.

Я невольно отметил, что в этом завуч была похожа на физичку. Та тоже умела после бессонной ночи выглядеть на все сто. Вообще девчонки, наверное, умудряются развивать в себе такие навыки автоматически…

При виде меня Соня вздрогнула и, похоже, сразу не узнала. Попыталась быстро спрятать зеркальце, но, таки узнав меня, сразу расслабилась. Видимо, завуч подумала, что в кабинет зашёл кто-то из учеников и не хотела, чтобы её застали за тем, как она красится.

— Володя… это ты, — выдохнула она с облегчением.

— Это я…

Я без лишних формальностей подошёл к её столу, сел напротив.

— Как твоё самочувствие? — спросил я, оценив опухшие от недосыпа глаза Сони.

— Лучше всех, — завуч снова подавила зевок, — хотя спать жутко хочется.

— Ладно, — я не стал заходить издалека, — давай к делу. Мне нужна информация по олимпиаде. Я пришёл подать заявку от школы.

Завуч замерла, положила зеркальце на стол и посмотрела на меня внимательно. Смотрела так, будто пыталась понять — я шучу или говорю серьёзно.

— Володя… — смущённо начала Соня. — А ты разве не в курсе, что Леонид Яковлевич сказал, что мы не участвуем в олимпиаде?

— Леонид Яковлевич может участвовать или не участвовать где угодно, — ответил я и улыбнулся, — а мы с 11 «Д» участвуем.

Глаза Сони слегка расширились. Я видел, как в завуче включилась её привычная внутренняя бюрократическая машинка: «если директор сказал одно, а учитель говорит другое — значит, нужно немедленно согласовать».

Соня потянулась за телефонной трубкой, явно собираясь позвонить директору и уточнить, что ей теперь делать.

— Ты что собралась делать? — всё же спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Ну… как… Леониду Яковлевичу хочу позвонить…

Она не успела закончить. Я взял трубку из её руки и мягко поставил обратно на рычаг.

— Не нужен нам никакой Леонид Яковлевич, — отрезал я, сбивая Соню с толку.

— Но… но почему? — растерянно выпалила она. — Олимпиада же находится в его компетенциях…

Друзья, прошу не забыть поставить лайк книге! Вам не сложно, а автору приятно:)

Глава 4

— Потому что потому, Соня, что всё кончается на «у», — сказал я.

Завуч стояла в полном недоумении и всё ещё сжимала в руках телефон. Я аккуратно перехватил её кисть, мягко, но уверенно отодвинул телефон в сторону, чтобы она больше не пыталась в панике кому-то звонить. И наконец забрал трубку и повесил её на рычаг.

— Давай без лишних движений, — попросил я. — Нам сейчас нужен не звонок, а ясная голова.

Соня опустила глаза, сопротивляться она не стала.

— Володя, может, ты обозначишь, что происходит? — прошептала завуч.

— Ситуация простая и мерзкая, — сказал я. — Леонид действительно принял решение отказаться от Олимпиады. Более того — он уже подготовил официальный отказ от участия школы. И сделал это, не уведомив ни меня, ни Марину. Да и тебя, как я понял, он не предупредил, а поставил перед фактом в последний момент.

Соня смущённо кивнула, поправила воротник, чтобы хоть чем-то себя занять. Видимо, ей внутренне не хотелось признавать факт, что директор действительно поставил её перед фактом.

— Да… Леонид Яковлевич мне буквально обмолвился, но… без объяснений, — призналась она. — И, честно, ничто ведь не намекало, что он вот так передумает. Мы с тобой обо всём тогда договорились, что Олимпиаде быть…

Она запнулась и подняла на меня глаза.

— Ты уверен, что он уже направил отказ?

— Уверен, — подтвердил я без колебаний.

Сунул руку за пазуху, достал аккуратно сложенный пополам лист и положил на стол между нами. Документ мягко скользнул по столешнице и остановился прямо перед завучем.

— Вот он. Тот самый отказ, — пояснил я. — Он действительно собирался отправить его, уже расписался… но, — я пододвинул лист ближе к Соне, чтобы она могла рассмотреть дату, подпись и печать, — вот он перед тобой. Неотправленный.

Завуч встрепенулась, коснулась пальцами документа, пробежав глазами по его строкам.

— Подожди… — её голос завибрировал. — Если он уже собирался подать отказ…

Соня запнулась, и в её глазах мелькнула тревога. Она покосилась на меня.

— Почему же Леонид Яковлевич отказ не подал? — наконец спросила завуч.

— Потому что этот документ теперь у меня, — объяснил я, чуть усмехнувшись. — И Лёне об этом знать совершенно не обязательно.

Соня не успела даже удивиться, как я, не сводя с неё глаз, взял лист и медленно начал разрывать его на части. Бумага хрустела, превращаясь в мелкие, бесформенные клочки, и ещё через мгновение белые ошмётки осыпались на стол.

Завуч побледнела и буквально сжалась в комок.

— Владимир Петрович… — изумлённо прошептала она. — Так нельзя… это же официальный документ… так же… так же нельзя с ним поступать…

Завуч, чтобы унять тремор, прижала ладони к столу, будто пыталась удержать остатки дисциплины и порядка, на которых строилась её работа. Её возмущение рвалось наружу тихо, но болезненно, как если бы она сдерживала плач.

— Можно, Соня, — заверил я, подмигнув. — Ещё как можно. Просто делать это нужно аккуратно и вовремя.

Завуч судорожно выдохнула, стараясь привести мысли в порядок. Видно было, с каким ужасом она смотрит на порванные бумажные клочки, разбросанные по столешнице.

— Владимир Петрович… — наконец сказала она. — Вы просто… вы не понимаете. У школы сейчас очень большие сложности. Финансовые. Бюджетные. У нас дыра по всем направлениям, и если Олимпиада ляжет на плечи школы… — она попыталась удерживать голос ровным, но в конце всё же сорвалась. — Леонид Яковлевич объяснил мне всё вчера. Он сказал, что это… что это просто невозможно…

Я внимательно смотрел на Соню и всё понимал без лишних пояснений. Завуч действительно поверила тому, что наговорил ей директор. По итогу Соня ничего не проверила, ни в чём не разобралась…

И сейчас, когда я буквально разорвал версию реальности Лёни у неё на глазах, она чувствовала себя человеком, которого использовали.

Соня, уверен, могла бы докопаться до сути позже, когда эмоции схлынут, а в голове появится место для анализа. Но сейчас она действовала как человек системы. У такого — приказ получен, приказ должен быть выполнен.

Никаких «почему?» или «откуда?». Оно, впрочем, и понятно — в бюрократии точно так же, как в армии: шаг влево, шаг вправо — лишние проблемы. Не хочешь неприятностей — тогда делай, что велели.

Но у меня на подобную логику был совершенно другой взгляд.

— Так, Соня, — отрезал я, — теперь послушай меня внимательно.

Она не перебивала. И правильно делала. А я рассказал ей всё — от первой до последней детали. И про то, как директор с утра вызвал Марину, и как настойчиво требовал заявление, не оставляя выбора. Рассказал про тот самый отказ от Олимпиады, который он попытался протащить, минуя и меня, и Марину, и даже её саму. Ну и про то, что именно я услышал в кабинете Лёни по смете, о чём понял и на что обратил внимание.

С каждым моим словом лицо Сони менялось всё сильнее. Сначала на нём появилась лёгкая озабоченность, потом она сменилась напряжением, следом появилась растерянность. Ну а под конец на её лице застыл испуг. Завуч явно впервые слышала всё это.

— Постой… — выдохнула она. — Но мне же известно… мне же Марина сама сказала, что подала заявление добровольно… по собственному желанию… — Соня запнулась, как будто сама услышала, насколько нелепо звучит эта версия. — Не может быть, чтобы Леонид Яковлевич принуждал её увольняться. Да она… ну… да, она девчонка ещё совсем зелёная, и ей точно нужно набраться опыта. Надо научиться без эмоциональных взрывов работать с этим адским контингентом, но…

Соня осеклась. Сделала вдох — длинный, медленный. Посмотрела на меня, как будто боялась услышать подтверждение собственных догадок.

— Володя… — выдавила она еле слышно. — Неужели… неужели Леонид Яковлевич действительно решил избавиться от Марины сам?

— А знаешь, почему Яковлевич так решил? — хмыкнул я. — Ты вообще задумывалась, зачем всё это директору? Подумай. Полезно будет хотя бы ради собственного спокойствия.

— Я… я не знаю, — она нервно сжала пальцы в кулаки. — Даже не догадываюсь. Лучше ты сразу скажи.

— Скажу, — кивнул я. — Потому что у нашей школы, как выяснилось, появилась одна весьма интересная статья затрат.

У Сони на лице всё отразилось мгновенно: глаза распахнулись, губы превратились в узкую полоску и побледнели. По реакции было абсолютно ясно, что об этом завуч слышит впервые.

— Какая ещё статья затрат? — прошептала она. — У нас же денег нет… вообще. Поэтому мы и отказываемся от Олимпиады, Володь.

— Соня, — я чуть наклонился вперёд. — Есть одна очень занятная смета. И, похоже, что о её существовании не знаешь даже ты.

Завуч зависла, переваривая мои слова.

— И что… — сипло выдавила она. — Что это за смета?

— А вот это самое интересное, — продолжил я. — Смета, судя по всему, каким-то загадочным образом связана с фирмой нашего трудовика.

— Господи… — прошептала Соня. — Какой кошмар…

— Ну, кошмар или нет — это мы посмотрим позже, — сказал я честно. — Но факт остаётся фактом: деньги у школы есть. И, как я понимаю, немалые. Просто они идут мимо… И уж точно у Яковлевича нет никакого дефицита, о котором он тебе напел.

Соня медленно переваривала услышанное. Выглядела она так, словно её привычная картина мира трещала по швам.

— Да не может такого быть… — почти неслышно сказала Соня. — Леонид Яковлевич хоть и занял моё место, но он никогда… никогда не пойдёт на подобные риски. Он же профессионал. Он не допустит такого бардака…

— Профессионал? — я усмехнулся. — Ну если речь идёт о том, как завышать смету — тут да, работает он действительно мастерски.

Завуч молчала.

— Сонь, — продолжил я мягче. — Не ты ли сама говорила, что именно Яковлевич принял на работу нашего… хм, уникального трудовика?

Соня приоткрыла рот, чтобы что-то возразить, но сказать так ничего и не сказала. Медленно закрыла рот и лишь коротко кивнула. Возражать действительно было нечего: факты-то лежали прямо на поверхности.

— Ты, похоже, прав, Володя… — наконец выдала она, медленно проводя рукой по лбу. — Абсолютно прав. И теперь, когда я узнала, что это за человек этот… наш трудовик, — она почти выплюнула последнее слово, — я уверена, что ему плевать на детей. Ему и на работу-то плевать. А если он держится здесь, значит… значит, у него с этого что-то есть.

— Придерживаюсь того же мнения — значит, выгода действительно есть, — подтвердил я. — И наша с тобой прямая задача — понять, в чём именно эта выгода заключается. И куда должны были уйти те самые деньги школы, которых «нет в бюджете» по версии нашего дорогого директора.

Я решил не оставлять недосказанностей, поэтому продолжил.

— Я бы, честно говоря, очень хотел ошибиться, Сонь, — сказал я, пристально глядя ей в глаза. — Но уж слишком стройная картина вырисовывается. Слишком правильная для того, чтобы быть случайностью.

Завуч сглотнула. Теперь она видела ту картину, которую я видел ещё час назад. И она ей категорически не нравилась. Настолько не нравилась, что девчонка нервно прикусила губу.

— Поделись со мной всем-всем, что ты знаешь, Володь, — попросила она шёпотом.

— Хорошо, — согласился я. — Только слушай внимательно.

Я сделал паузу, чтобы собрать мысли, и продолжил:

— Похоже на то, что Леонид с самого начала не верил в 11-Д класс. И уж точно не верил в их победу. Более того, — я усмехнулся, — у меня складывается ощущение, что он никогда в них не верил. Никаких шансов не давал — в своей голове, по крайней мере. И когда он это для себя окончательно решил, тогда и появился в школе наш замечательный трудовик.

Соня дёрнулась, но молчала, жадно ловя каждое слово.

— Кто первый подал идею — директор или трудовик, я, честно, не знаю. Да это и не так важно. Важно другое — школе грозит закрытие. Решение ещё не принято, но всем понятно, куда всё движется. И вот как только Леонид всё это для себя осознал… он сделал вывод. Очень простой и очень циничный.

— Какой, Володь…

— Он решил, что тратить бюджет на школу, которую всё равно закрывают, — неразумно. Кому это нужно? Детям? Учителям? Разумеется, нет. Он решил, что тратить эти деньги куда выгоднее… но не на школу.

Завуч выглядела так, как будто в любой момент грохнется в обморок.

Я же продолжил:

— Годовой бюджет уже выделен. А раз школа «почти закрыта», то он решил: почему бы не написать красивые бумажки о расходах, ничего не потратить на деле и… — я щёлкнул пальцами, — просто забрать эти деньги себе в карман? А трудовик, через которого будут отмывать, — в доле. Всё элементарно.

Соня покачнулась, будто теряя равновесие.

Она долго молчала. Видно было, что разум завуча отчаянно сопротивляется услышанному, пытаясь найти хоть какую-то лазейку и малейшее рациональное возражение.

Но выхода не было.

— Володя… — наконец решилась она. — Но как это может быть? Как вообще возможно, что… — она сглотнула, смачивая пересохшее горло, — выходит, что Леонид Яковлевич… вор?

Я видел, как ей трудно это произнести. У Сони рушится образ человека, которого она считала коллегой, руководителем и профессионалом. А я лишь сказал, не отведя взгляд:

— Соня. Вор — это тот, кто берёт чужое.

А тот, кто крадёт у детей и школы… — я сделал паузу, — даже хуже, это крыса.

Дальше я перешёл к деталям.

— Судя по тому, что ты сама мне говорила, у трудовика есть своя фирма. И фирма эта напрямую связана со строительством. Поэтому я ни капли не удивлюсь, если в той самой смете, о которой я сегодня краем уха услышал, речь пойдёт о «ремонте школы». Ремонте, которого не было… и не будет.

Мне начало казаться, что Соня постепенно приходит в себя и берёт себя в руки.

— Это… это немыслимо… — пролепетала она.

Потом замолчала, отвела взгляд в сторону и, уже более твёрдо, добавила:

— Хотя, знаешь, Володь, раньше я бы сказала, что такого не может быть. Но теперь… Теперь, зная нашего трудовика, я понимаю, что такое как раз может быть… Что ты собираешься со всем этим делать?

Завуч смотрела на меня с тревогой, почти с мольбой.

— Соня, — сказал я, — я работаю не с догадками, а с фактами. Меня интересуют не эмоции и не предположения. Мне нужна смета. Та самая, которую наш директор сегодня обсуждал со своим утренним гостем и с трудовиком.

Я сделал паузу, ненадолго задумавшись.

— Пока у меня нет этой бумаги, я не сделаю окончательных выводов. Не люблю стрелять вслепую. Мне нужны факты, подписи, суммы. Тогда и займёмся делом.

Соня резко поднялась со стула, так стремительно, будто собиралась сорваться с места и бежать в кабинет директора.

— Ты прав. Я сейчас же пойду к Леониду Яковлевичу и всё выясню! — сказала она и уже потянулась к двери.

Я поднял ладонь, останавливая её.

— Погоди, дорогая. Придержи коней, — остановил я её.

Она дёрнулась, словно споткнулась на ровном месте, но застыла.

— Не надо сгоряча ломиться в кабинет и переводить всё на эмоции. Мы не имеем права ошибиться, понимаешь?

Соня медленно стекла обратно на стул, всё ещё дрожа от желания действовать немедленно. Её изнутри буквально пожирала сама мысль о бездействии.

— Но почему, Владимир⁈ — Соня вспыхнула искренним возмущением. — Я ведь как завуч имею полное право знать такие нюансы от и до!

Она начала покачиваться взад-вперёд, словно готова была уже сейчас сорваться к двери директора. И Соня не понимала, почему я её останавливаю.

— Право иметь ты можешь, Сонь, — ответил я. — Но вот идти туда сейчас и делать это открыто — категорически нельзя. Здесь всё надо делать аккуратно. Ни директор, ни трудовик, ни кто-либо ещё вообще не должны знать, что ты что-то понимаешь. Пусть оба продолжают думать, что у них всё под контролем. Ну а ты в их глазах должна оставаться простушкой, которую легко обвести вокруг пальца.

Соня выпучила глаза и снова вскочила, за малым не перевернув стул.

— Но… зачем?

— Затем, что только в таком режиме у нас с тобой будут развязаны руки, — пояснил я. — И для этого нам прежде всего нужна та самая смета. Без конкретики ты будешь лишь эмоционировать, а я — действовать вслепую.

Завуч не сразу села обратно. Явно боролась с импульсом всё же пойти к кабинету директора и в лоб выяснить отношения. Но я видел, что мысль таки начала укладываться у неё в голове. Соня молчала, опустив взгляд на стол, будто пытаясь собрать рассыпанный внутренний пазл воедино.

Пару долгих секунд — и завуч подняла взгляд. Теперь в её взгляде была не растерянность, а смесь решимости и тихой злости на происходящее.

— Наверное, ты прав, Володя, — согласилась она. — Нам действительно нельзя раньше времени поднимать шум… иначе всё рухнет, и мы потеряем единственный шанс разобраться.

— Об этом я тебе и говорю.

Соня смотрела на меня с холодным огоньком в глазах.

— Хорошо. Я доверяю тебе. И если мы уже ввязались в это, то давай так: я полностью в твоём распоряжении. Скажешь, что мне делать — сделаю. Только скажи, как именно мы будем действовать дальше.

— И правильно, Соня, — заверил я. — Только тебе нужно наконец уяснить одну простую, но жизненно важную истину. В этом мире далеко не все такие честные, прямые и пушистые, как ты. Чем раньше примешь это — тем легче станет жить дальше.

Завуч нахмурилась; по всему виду было видно, что фраза ей не понравилась.

— Володя… а что если Леонида кто-то заставляет? — осторожно спросила она.

Я думал на этот счёт и, естественно, допускал такой вариант.

— Не исключаю, что директор действует не по собственной воле. Но пока мы не знаем всех деталей, любые версии — это только версии. Поэтому сейчас ещё раз всё обдумай. И принимай решение окончательно.

— Какое именно? — спросила завуч.

— Ты со мной или нет. И ещё, Соня. Если ты откажешься — я тебя пойму. В это всё лучше вообще не лезть неподготовленным: риск есть, и немалый. Никакой гарантии, что всё закончится хорошо, нет. Ты должна понимать последствия и взвесить свой шаг, прежде чем дать мне окончательный ответ.

Соня ответила не сразу. В отличие от многих в этой школе, завуч действительно переживала за дело и за детей, а не за очередную бумажку или свою должность.

Она расправила плечи и уверенным голосом выдала:

— Я согласна, Володя. И я готова делать всё, что нужно! Пойду с тобой до конца, чем бы всё ни закончилось. Более того, я склонна тебе доверять. Говори, что делать прямо сейчас.

— Как я уже сказал, первое и главное: ты должна продолжать делать вид, что полностью поддерживаешь решение директора об отказе от участия в Олимпиаде. Пусть Леонид, трудовик и все, кто в этой истории может оказаться замешан, думают, что ты заняла нейтральную позицию. И да, пусть думают, что основная угроза для них сейчас — это я.

Соня кивнула, но нахмурилась ещё сильнее.

— Это даст эффект? — уточнила она.

— Более чем, — заверил я. — Они сосредоточат внимание на каждом моём шаге. Будут ждать, что я полезу туда, куда, по их мнению, не должен. А значит — отвлекутся. И это развяжет руки тебе.

Соня подняла брови и закивала, до неё дошёл смысл сказанного мной.

— Но я же не буду всё это время сидеть сложа руки, Владимир, — быстро сказала она. — Я же не могу… Я же не… ну это же преступное бездействие! Я не могу просто ходить и изображать, что ничего не понимаю! Не буду же я ничего не делать⁈

Она уже почти переходила в свой привычный режим «мымры-берсерка». Хорошая завуч, но эмоции у неё иногда шли впереди разума.

— Не будешь, — остановил я её. — Конечно же не будешь. У тебя будет конкретная задача, и очень важная.

— Я постараюсь… нет, — поправила себя она, — я обязательно найду смету.

Вот честно, мне нравилось такое воодушевление, у завуча аж глаза горели.

— Умница, — кивнул я. — И второе. Мне понадобится твоя подпись на документе о том, что школа подтверждает участие в Олимпиаде. Я правильно понимаю, что ты, как заместитель директора, имеешь право подписывать такие бумаги?

От автора:

Он всю жизнь спасал жизни: Афган, Чечня. И погиб, спасая мать с новорождённым.

Древняя Русь, XI век, и теперь руки Врача принадлежат Воину.

Папа Римский, Вильгельм Завоеватель мертвы.

Кто следующий?

☀️Воин-Врач: на первые книги — скидка! https://author.today/reader/448643

Глава 5

— Да, — подтвердила Соня. — Я имею право подписи.

Она помолчала секунду и добавила осторожно:

— Но, Володя, там ведь ещё требуется печать… Одной подписи будет недостаточно, чтобы документ считался официальным.

Я приподнял бровь, изображая удивление.

— А в чём проблема? Печать что, хранится в сейфе под семью замками?

Соня вспыхнула. Щёки моментально залились румянцем, и она отвела взгляд.

— Ты… намекаешь на то, чтобы я… — она замялась, не договорив.

Я выдержал паузу, но не дал ей уйти от разговора.

— Просто ответь — есть техническая сложность достать печать, или это вопрос твоей внутренней тревоги?

Соня снова поднялась и, сцепив пальцы за спиной, заходила вперёд-назад по кабинету.

— Формально, — начала она шёпотом, — я могу поставить печать вместо директора. Доступ к ней у меня есть. Но…

— Но? — уточнил я.

Соня закрыла глаза на секунду, будто борясь сама с собой, затем посмотрела на меня:

— Но это… неправильно, Володя. Это нарушение. Я никогда такого не делала. И я… боюсь сделать ошибку. Боюсь, что если всё вскроется, то под ударом окажусь именно я.

Она села обратно за стол и всплеснула руками, было видно, что завуч серьёзно нервничает.

Я накрыл её ладонь своей и крепко сжал.

— Соня, мы не совершаем преступление. Мы защищаем школу, детей, твою работу и всю эту чёртову систему, которую сейчас пытаются слить в унитаз ради чужого кармана.

Я говорил уверенно, чтобы у завуча не осталось никаких сомнений.

— Ты не ставишь печать ради меня, — продолжил я. — Ты ставишь её ради дела. Без твоей подписи нам просто не дадут хода, и тогда школу закроют, а деньги растащат.

Соня медленно, чуть дрогнувшей рукой убрала прядь волос за ухо и кивнула:

— Хорошо, Володя. Но есть одно «но». Я могу поставить подпись и печать только тогда, когда директор в отпуске или на больничном. В любой ситуации его фактического отсутствия. И вот проблема… — она вздохнула. — Директор сейчас в школе. И если мне понадобится печать, я буду вынуждена просить её у него лично.

Она перевела дух и добавила:

— Леонид Яковлевич за печатью следит очень тщательно. Она лежит не в сейфе, но в его столе — в выдвижном ящике, который он всегда закрывает на ключ. А ключ он носит с собой.

Я молча кивнул. Картина вырисовывалась чёткая.

Да, можно было, конечно, пойти по самому простому маршруту — отправить директора «на больничный». Просто создать ситуацию, когда он сам будет вынужден покинуть школу. Ну или мягко вынудить его уйти домой на пару часов. Методы были разные, вплоть до очень радикальных. И все они работали бы.

Но сейчас — пожалуй, рано для радикальных решений.

Мысль о том, чтобы искусственно устранять директора, я отбросил сразу. На такую открытую игру переходить нельзя. Всё-таки вокруг слишком много глаз и ушей. Одно неверное движение — и всё внимание моментально переключится на меня. А это разрушит план до основания.

Нам требовалась точность. Аккуратность хирурга. И минимальный шум.

— Понял, — сказал я. — Значит, действуем иначе.

Соня вопросительно подняла брови.

— Мы сделаем так, — продолжил я. — В нужный момент Лёня должен быть не в кабинете, но при этом директор даже не приблизится к мысли, что его отсутствие кому-то было важно. Лёня не должен заметить ни малейшего вмешательства.

Соня слушала, внимательно ловя каждую деталь.

— Он уйдёт сам. По своей инициативе и причине, которая для него будет абсолютно естественной, — сказал я, уже выстраивая комбинацию в голове. — А когда директор выйдет, ты спокойно зайдёшь, возьмёшь печать и поставишь её туда, куда нужно. Ну и у тебя, естественно, будет ключ.

Соня проглотила комок, вставший поперёк горла, и медленно кивнула. Завуч понимала, что план вырисовывается и что её роль в нём станет ключевой.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — заверил её я. — И, если всё сложится так, как я думаю, сделаем это уже сегодня. Не вижу смысла откладывать дело в долгий ящик.

— Я очень на это рассчитываю, — призналась она. — Я терпеть не могу ждать. Меня это прям… конкретно бесит!

Я усмехнулся краем губ.

Пламя упрямства и злости на произошедшее горело в Соне уже открыто. Девчонка буквально рвалась в бой. И теперь я только утвердился в своей оценке. Мотивация у завуча действительно на голову выше, чем у всего остального педсостава.

И неудивительно.

В этой школе работали мать и бабушка Сони. Это её дом, наследие, и мысль о том, что школу закроют, разорвёт ей душу. Плюс у неё оставалась скрытая, но глубоко сидящая обида на директора, который, как Соня считала, занял то кресло, которое по праву должно было принадлежать ей.

Она должна была быть директором и была к этому готова. Но место занял Леонид.

И сейчас ситуация дала ей шанс взять реванш…

— Тогда по рукам, — сказал я и протянул завучу руку, чтобы закрепить договорённость.

— По рукам, Володя. Я в деле, — твёрдо сказала Соня.

Она пожала мою руку так крепко, что любой мужик бы уважительно хмыкнул.

— Спасибо тебе… за то, что доверился мне и рассказал всё как есть, — поблагодарила меня завуч.

Соня всё ещё была бледная и ошеломлённая. До неё только сейчас окончательно доходило, что весь этот бардак происходил у неё под носом. А она, завуч школы, об этом даже ничего не подозревала.

Я видел, как под тонкой оболочкой её профессиональной выдержки бушевало возмущение и острая, болезненная обида.

— Теперь слушай. Мне прямо сейчас нужна от тебя вся информация по олимпиаде, — попросил я.

Соня мгновенно собралась. Коротко кивнула, давая понять, что услышала.

— У меня сейчас урок физкультуры у 11-го «Д», ребята уже ждут, — продолжил я. — Нам нужно обсудить подготовку и распределить работу. До Олимпиады не так уж много времени, а тянуть уже нельзя.

Соня молча открыла нижний ящик стола и извлекла оттуда толстую папку. Папку, аккуратно подшитую, с наклейкой по всей длине, написанной крупными, чёткими буквами:

ОЛИМПИАДА.

Фирменный почерк Сони — порядок, структура и учёт каждой мелочи. Всё подписано, разложено по полочкам.

Завуч положила папку передо мной, чуть придвинула её.

— Вот смотри, Володя, это всё, что у меня есть по олимпиаде. Я ведь тоже готовилась к её проведению и рассчитывала, что мы сможем выиграть, — призналась Соня.

Я взял папку, раскрыл её и сразу понял, что попал на территорию, в которой ничего не понимаю. Никогда раньше я не был школьным учителем, а уж о том, как устроена школьная олимпиада… о таком я представления не имел тем более.

Поэтому я читал внимательно, вдумчиво, стараясь уловить хотя бы общий смысл, чтобы не выглядеть полным профаном.

Выяснилось, что олимпиада проводится на уровне муниципального округа, и участвовать в ней будут несколько школ, входящих в этот самый округ.

Я ожидал увидеть стандартный набор спортивных испытаний, ведь физкультура у меня всегда ассоциировалась именно с этим. Ну не знаю там — бег, силовые упражнения, игры, нагрузки. Но, как оказалось, всё было куда хитрее.

Помимо практической части существовала ещё и теоретическая. И вот это слегка сбило меня с толку. Практика включала гимнастику и какие-то «спортивные игры». Теория состояла из набора вопросов и заданий, смысл которых я поначалу старался хотя бы приблизительно уловить.

Я перелистывал листы один за другим, вчитывался в каждую строчку, и чем глубже погружался, тем яснее понимал, что придётся разбираться серьёзно и обстоятельно, если мы действительно собираемся побороться за победу.

В разделе про «гимнастическую» часть Олимпиады я сразу отметил для себя, что здесь всё расписано куда строже, чем я ожидал. Испытания предназначены и для девушек, и для юношей, а проводились они в формате выполнения акробатических упражнений. Причём не в свободной форме, а строго по обязательной программе. Слово «обязательной», кстати, было выделено так, будто автор правил лично ненавидел всякое творчество.

Как и говорил Лёня, для участия требовалась специальная форма. У девчонок выбор ограничивался купальниками, комбинезонами или футболками с лосинами. При этом раздельные купальники были прямо запрещены. Запрет выглядел вполне логичным — всё-таки школьная олимпиада, а не пляжный фестиваль.

У юношей всё было немного проще: гимнастическая майка, трико или спортивные шорты, но обязательно выше колена. Вот это меня и зацепило: почему, собственно, ниже колена нельзя? Шорты же есть шорты. Казалось бы, какая разница? Но раз организаторы так решили, значит, есть какой-то свой хитрый регламент, который я ещё не раскопал.

Все эти подробности я решил разобрать более внимательно чуть позже. Сейчас же я перелистнул дальше — к разделу под названием «Порядок выступлений». Здесь всё выглядело куда понятнее. Участников делят на группы, каждая группа выходит по очереди… ясно-ясно. Выступают, оцениваются судьями… Всё вроде бы стандартно и даже скучно.

Но одна деталь заставила меня остановиться и перечитать строку ещё раз — каждому участнику даётся только одна попытка. Одна — и точка. Без второго шанса и «попробую ещё раз». Вот, на самом деле, уже важная информация. Стоит запомнить.

В остальном раздел оказался вполне предсказуемым. Я пробежался глазами по остатку текста, не заметив никаких подводных камней.

Я листал документы дальше, стараясь не пропустить ничего важного. Быстро пробежал взглядом по пунктам, где говорилось о «разминке» и о возможности «повторного выполнения упражнения», но по усмотрению главного судьи.

Логика была ясна: строгость, дисциплина, никаких лишних поблажек. Задерживаться здесь особого смысла не было, поэтому я перелистнул к следующему разделу.

Пункт под номером пять заставил меня чуть замедлиться. Состав и принципы формирования судейской коллегии. Я перечитал его дважды, чтобы ничего не упустить. Всё выглядело аккуратно и официально, но между строк чувствовалось именно то, о чём я уже успел подумать. Судьи — это потенциальная проблема.

Слишком многое зависело от их честности, а честность в школах, где финансирование течёт рекой, обычно входит в комплект вместе с возможностью «договориться».

Я прямо видел эти аккуратно подсунутые конверты, незаметные звонки и родительские комитеты, которые решают вопросы не только с учебниками.

Но пока рано было этому уделять внимание — мне ещё предстояло понять саму структуру испытаний. Поэтому я спокойно продолжил чтение.

Следующий раздел подробно описывал программу, которую должны пройти участники. Там было сказано, что все упражнения выполняются либо на гимнастической дорожке, либо на ковре. Всё та же гимнастика, гимнастика и ещё раз гимнастика.

И чем больше я читал, тем сильнее у меня возникало ощущение, что физкультурный компонент тут сводится к одному-единственному виду спорта. Тогда как большинство ребят, вообще-то, ближе к игровым дисциплинам, силовой нагрузке — всему, что делает уроки физкультуры живыми.

Я решил разобраться, что именно ожидают от девчонок в гимнастической части. Мне нужно было чётко понимать уровень, чтобы потом грамотно распределить силы.

Я прочитал перечень упражнений внимательно, почти вдумчиво, стараясь представить, сможет ли среднестатистическая школьница выполнить это без риска свернуть себе что-нибудь.

Как пример, здесь был представлен комплекс упражнений. Начиналось всё с маха одной рукой, толчка другой, затем требовалась стойка на руках. После неё — кувырок вперёд, аккуратный подъём, шаг вперёд и обязательное равновесие. Упражнение, которое в правилах называлось «ласточка». Его нужно было удержать, а после этого перейти к стойке с поднятыми вверх руками и выполнить мах, толчок и два боковых переворота — классическое «колесо».

Каждый элемент оценивался отдельно: простые — на полбалла, сложные — на целый балл. К концу упражнения участница получала суммарный результат, который и определял её итоговое место.

Логично? Вроде бы да. Понятно? Формально — вполне.

Но никакой объективности здесь по определению быть не могло. Всё держалось на мнении судей, их вкусе, настроении, симпатиях и связях.

Но лирическое отступление быстро закончилось. Я перелистнул дальше и увидел, что кроме гимнастики есть и командные виды спорта. Футбол, баскетбол — всё привычно. А вот слово «флорбол» заставило меня нахмуриться. Пришлось достать телефон, набрать в поиске и через секунду прочитать на экране: «хоккей с мячом в зале».

Ну окей. Хоккей с мячом — так хоккей с мячом. В целом понятно, играть можно, тренировать можно и выигрывать тоже можно.

Хотя рассчитывать, что Олимпиада возьмётся нахрапом, — это, конечно, глупость. Тут придётся подходить системно, с головой и с планом.

Разобравшись с «практикой», я перешёл к теоретической части. Именно она, на мой взгляд, могла преподнести самые неожиданные сюрпризы. Бумага всё-таки коварная штука. Я углубился в текст:

— «Вам предлагаются задания, основанные на содержании образовательных программ по предмету „Физическая культура“…»

Я вздохнул и почесал висок. Углубился в описание теоретической части, и чем дальше читал, тем сильнее у меня начинало дёргаться веко.

Все задания были аккуратно разбиты на шесть типов: тесты с выбором одного верного ответа, задания, где правильный ответ нужно вписать вручную, процессуальные задания, где требуется указать последовательность действий. И даже какие-то алгоритмические конструкции, от которых у нормального школьника мозг должен был плавиться сходу.

Я пробежался глазами, попытался уловить логику… и только убедился: да, моя формула «понятно, что ничего не понятно» по-прежнему работала идеально.

Судя по всему, организаторы решили, что ученик должен быть одновременно и спортсменом, и маленьким бухгалтером, и историком Олимпийского движения. Для моих ребят это, мягко говоря, не праздник. Но поскольку участие в теории — обязательное, придётся выкручиваться. А значит, нужно заранее придумать, как их хотя бы уверенно провести через весь этот лабиринт.

Я пролистнул примеры заданий.

Первый вопрос выглядел вполне «приятно»:

'Какие события повлияли на то, что игры VI, XII, XIII Олимпиад не состоялись?

А) несогласованность действий стран;

Б) отказ от участия большинства стран;

В) Первая и Вторая мировые войны;

Г) отказ стран-организаторов'.

Я уставился на варианты — да чёрт его знает, кто вообще помнит нумерацию этих Олимпиад? Это же надо сидеть и специально зубрить.

Следом шёл вопрос ещё веселее:

«Слово 'стадион» произошло от:

А) греческой меры длины 192,27 м;

Б) места проведения соревнований по пентатлону;

В) названия здания, где тренировались атлеты;

Г) места проведения соревнований по древнегреческому пятиборью'.

И вот выбери теперь одну букву, чтобы не выглядеть идиотом. Я честно признавался самому себе, что понятия не имею, какая из букв была правильной. Да и в школе такой ерундой, насколько помню, нас не мучили.

Сталкиваться с этим сейчас, в рамках физкультурной Олимпиады… ну что ж, прекрасно.

Я медленно закрыл папку и на секунду задержал на ней ладонь. Честно говоря, всё оказалось не просто «немного» сложнее, чем я ожидал. Нет, это был прямо полноценный квест. Я-то думал: ну олимпиада, побегают, попрыгают, поборются — а там как пойдёт. Как оказалось, здесь нужно пройти и огонь, и воду, и историю спорта.

Но одно я понимал совершенно чётко. Если мы в это ввязались, то будем не просто участвовать. Мы будем выигрывать. Причём выигрывать так, чтобы ни у одной школы и ни у одного судьи или маменькиного спонсора не возникло вопросов.

Я поднял голову и встретился взглядом с Соней. Она всё это время терпеливо ждала, пока я дочитаю документы.

— Так, с твоего позволения я заберу всё это с собой. Хочу нормально сесть, всё перечитать и уже решить, кто у меня на что годится — и по девчонкам, и по пацанам. Надо понять, кто в какой дисциплине может выступать от школы.

— Мне кажется, Володя, что делать всё это нужно как можно быстрее, — сказала Соня.

— Побыстрее — это насколько?

Соня покосилась на дверь, будто проверяя, не услышит ли кто лишнего.

— В идеале — сегодня. Если мы собираемся подавать заявку официально, то со всеми бюрократическими задержками нам нужно успеть максимум до вечера, — потом она едва слышно добавила: — И печать директора… её тоже нужно будет поставить сегодня.

Я задумался на секунду, чтобы прикинуть последовательность действий.

— Раз нужно — значит, сделаем, — отрезал я. — Так, Соня, еще раз конкретно: что от меня требуется для подачи?

— Список участников и список дисциплин, в которых мы будем участвовать. Это главное. Ну и… печать надо раздобыть. И желательно без скандала.

Я хмыкнул, мне почему-то нравилось, как девчонка переживала.

— Хорошо. Ещё один момент. Я же правильно понимаю, что чем больше дисциплин мы закроем, тем лучше?

— Да, Володя, — Соня кивнула. — Тогда у школы будет больше баллов и выше шанс занять место в тройке.

— Нет, — поправил я её. — Не в тройке. Намотай себе на ус, что мы с ребятами идём выигрывать. Так что давай сразу верить в команду, без экономии оптимизма.

Соня чуть улыбнулась.

— Это будет трудно, — призналась она. — Я говорю тебе честно, Володя. Другие школы начинают подготовку совсем не за месяц до Олимпиады. Они тренируются заранее, иногда — по полгода. У них всё расписано, всё выверено… Мы ведь реально выходим в последний момент…

— Да мне, если честно, не впервой работать в условиях повышенной сложности, — перебил я. — Что-нибудь придумаем, выкрутимся. Мы же не из тех, кто сдаётся на старте.

Я поднялся из-за стола, аккуратно убрал папку за пазуху. Сейчас самое время было идти на урок физкультуры и обсудить всё с ребятами.

— Ладно, Соня, жди. Будь на связи, — сказал я, направляясь к двери. — Я могу позвонить тебе в любой момент, как только начну всё собирать в кучу.

— Я поняла, Володя, — кивнула завуч. — Сегодня держу телефон при себе весь день.

Конечно, я понимал, что будет непросто. Это и ежу понятно. Другие школы начали подготовку задолго до нас. Плюс судейский корпус… та ещё лотерея.

Но где наша не пропадала. Приходилось решать вопросы и куда сложнее, и в куда более неприятных условиях.

Тут на первый план выходила мотивация. Ребята из моего класса, пацаны, девчонки — они живут не в тепличных условиях. Им привыкать к трудностям не надо. У них есть голод — жажда доказать, что они могут больше, чем за них решают обстоятельства. И этот голод, если его правильно направить, делает команду неудержимой.

Самое главное — правильно донести это ребятам, чтобы загорелись. У них ведь есть искра, но её нужно разжечь…

Уже у двери я остановился, на секунду задумался, затем снова повернулся к Соне. Завуч сидела за столом и растерянно хлопала ресницами, ожидая продолжения.

— Сонь, подскажи мне один момент, — сказал я.

— Конечно, спрашивай, Володя, — откликнулась она, а потом виновато добавила: — Только, если ты не против, я продолжу краситься. Ну не могу же я сидеть тут как привидение.

— Да ради бога. Красься, сколько влезет, — подтвердил я. — А вопрос такой — что будет школе за выигрыш Олимпиады, мне понятно. А вот нашим ученикам что это даёт? Какие плюсы есть для них? Что они получат за победу?

Соня встрепенулась, видно, я наконец перешёл к теме, по которой она могла провести лекцию хоть на три часа. Экспертность в её глазах вспыхнула мгновенно. Зеркальце щёлкнуло, захлопнувшись.

— Ну, Володя, как тебе сказать… — начала тараторить завуч. — Это же целый ряд преимуществ, тут много всего. И социальные бонусы, и реальные, и долгосрочные преимущества. Для каждого ребёнка это шанс показать себя, вырваться вперёд, закрепить результат, почувствовать уверенность…

Я поднял руку, чтобы остановить её поток энтузиазма.

— Сонь, всё это, конечно, очень интересно и занимательно, но давай ближе к делу. Скажи простыми словами: если кто-то из моих ребят возьмёт Олимпиаду, что конкретно он получит? Какие ништяки будут у школьника за победу?

Соня чуть смутилась — было видно, что она собиралась развернуть целую лекцию. Но обиды не возникло. Завуч перешла к сути.

— Ну-у… — протянула она. — Давай так: диплом победителя Олимпиады как минимум облегчает путь школьнику в выбранный вуз. Насколько сильно — зависит уже от уровня Олимпиады, её профиля и направления, на которое ребёнок будет поступать. Но в любом случае это очень серьёзный плюс.

Она говорила уверенно — видно, что тему завуч знала лучше всех в школе.

— Этапов у олимпиад много, — продолжила она, — есть школьный, есть муниципальный, региональный… Но мы сейчас говорим именно о муниципальном — то есть о городском уровне. И да, такие достижения учитываются при поступлении, особенно если ребёнок подаёт документы в спортивные, педагогические или медицинские вузы. Список немаленький.

Я задумался. Да, звучит логично. Фактически — то же, что в боксе или в любом другом спорте. Сначала ты определяешь лучших внутри клуба, потом отправляешь их на городские соревнования.

Соня, уже войдя во вкус объяснений, продолжила:

— Если бы речь шла о региональном уровне олимпиады или, тем более, о заключительном всероссийском этапе… Вот тогда школьникам бы светили реальные, серьёзные льготы. Главная цель любого олимпиадника — это диплом призёра или победителя заключительного этапа ВсОШ. Он даёт БВИ.

БВИ, ВсОШ, льготы, этапы… Всё это звучало как на китайском языке. Соня тут же заметила моё выражение лица и поспешила пояснить:

— В смысле, Володь… — она слегка улыбнулась, — БВИ — это поступление без вступительных испытаний. На бюджет. В любой вуз по направлению, которое соответствует профилю олимпиады.

— Понятно… — ответил я, хотя никакой особой ясности это не добавило.

Интересно, занимательно, красиво звучит, но всё это явно не про мой запрос. Я улыбнулся и вернул разговор в нужное русло:

— Соня, всё это, конечно, потрясающе. Но давай ближе к делу. Если говорить конкретно о наших ребятах и девчатах… что они получат реально, а не в перспективе космического будущего?

Соня замялась, размышляя над ответом.

Я же уже примерно понял, что услышу. Пускай сама дойдёт до вывода, даже если этот вывод очевиден.

Завуч молчала несколько секунд, а я ждал внятного ответа. И Соня, наконец, его выдала.

— Ну… так-то они смогут перейти на следующий этап олимпиады, — сказала она, пожав плечами. — И уже там бороться за более высокие места. А пока… пока результаты этой Олимпиады нужно будет подтверждать результатами ЕГЭ. Обычно надо набрать выше семидесяти пяти баллов, но каждый вуз может выставить свою планку…

— Понятно, — заверил я. — То есть всё ровно так же, как и у нас, у учителей. Олимпиада на общественных началах. Вы участвуйте, а вам за это ничего не будет, кроме «спасибо» и грамоты в рамочке, которую потом пылью припорошит?

Соня закусила губу, опустила глаза и, после короткой паузы, всё-таки кивнула.

— Ну… да, Володя. По-честному — да. Ни учителям, ни детям за муниципальную олимпиаду ничего не положено.

— Ладно, — хмыкнул я. — Тогда пойду. Попробую объяснить ребятам, что значит участвовать, когда тебе за это ничего не обещают. Это будет, конечно, весёлый разговор.

— Мне кажется… у тебя получится их замотивировать, — вздохнула Соня, снова чуть смутившись.

Я развернулся, взялся за ручку и потянул дверь на себя. Открывал чуть резче, чем нужно — мысли уже были в спортзале, возле ребят.

И в этот момент с обратной стороны вдруг раздалось короткое «Ай!». А следом… глухой, отчётливый удар о пол, судя по всему, пятой точки.

Мы с Соней переглянулись. Завуч напряглась, будто уже знала, кто там может быть… Я же был готов увидеть всё, что угодно.

Глава 6

Я распахнул дверь и выглянул в коридор — и тут же уткнулся взглядом в трудовика, который сидел прямо на полу на своей пятой точке. Он растерянно хлопал глазами, одной рукой держась за глаз, очевидно, тот самый, в который ему прилетела дверная ручка.

Он вздрогнул, увидев меня. Похоже, мужик ожидал чего угодно, но точно не того, что я выйду из кабинета завуча именно сейчас. Ситуация получилась… пикантная, мягко говоря.

— Опачки, какие люди, — хмыкнул я, разглядывая трудовика сверху вниз.

— Здорова, физрук, — фыркнул он, пытаясь сохранить вид гордого самца.

— Ага, здорово и тебе, трудовик, — сказал я, чуть приподняв бровь. — Чё, смотрю, бандитская пуля тебя зацепила?

Трудовик попытался усмехнуться, но вышло так себе. Вся его поза, каждое движение выдавали одно: он ожидал, что я его сейчас начну допрашивать. Особенно после того, как он так неудачно недавно зашёл в кабинет директора.

И ещё сильнее его нервозность проявлялась от мысли о том, что я будто бы застал его в момент подслушивания нашего разговора с Соней. А нервничал бедолага изрядно — это было видно даже невооружённым глазом.

Но задавать вопросы я не собирался. И показывать, что хоть что-то понял, тоже.

Пусть думает, что всё в порядке и расслабится. Будет лучше, если трудовик будет считать меня недалёким физруком, который ничего не заподозрил.

Так что я лишь протянул ему руку, будто просто хотел помочь подняться.

Я не стал торопить события. Если уж играть в слепого физрука, то играть до конца. Сейчас мне были не нужны лишние движения и вопросы, которые могли преждевременно вскрыть карты.

Мне нужны были развязанные руки, а значит — пусть бедолага хоть немного успокоится.

— Давай, вставай, а то простудишься, — сказал я, протягивая ему руку.

Но трудовик, как и ожидалось, помощь проигнорировал.

— Сам встану, — буркнул он, будто я покусился на его честь.

Трудовик поднялся, отряхнул пиджак, пытаясь придать себе важный вид, и, что логично, тут же поспешил оправдаться:

— Да представляешь… шёл в туалет… и вижу — шнурки развязались! Я их решил завязать… ну а ты как раз дверь открыл! Вот же ж, блин… случайность…

— Ага, — я кивнул, посмотрев в сторону туалетов.

Улыбку пришлось подавить усилием, чтобы не выдать себя раньше времени.

— Ты, может быть, туалет перепутал?

Трудовик дёрнулся, весь ощетинился, не сразу поняв, почему я так говорю.

— Почему?.. — уточнил он.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Наверное, потому что если бы ты чаще бывал в школе, то знал бы, что это — женский туалет.

Трудовик аж побледнел, а потом поспешно закивал, явно пытаясь выбраться из неудобного положения.

— Да… ах да… точно! Ну вот… некрасиво получилось… женский туалет… чёрт…

Он мямлил, путался, и было видно, что мысли у него в голове путаются. Мужик прямо сейчас пытался понять: а заметил ли я, что он делал?

И вот тут, чтобы окончательно закрепить его чувство ложной безопасности, я сам сделал шаг ему навстречу. Тупо перевёл разговор на совершенно другую тему. На болезненную для трудовика, да, но такую, которая никак не касалась последних событий и подслушанных разговоров.

— Ты в следующий раз за шнурками поглядывай, — сказал я. — А вообще дам совет от всей души. Когда к бабе приходишь прощения выпрашивать, хоть цветочки прикупи, ради приличия. А то с пустыми руками — ну совсем не комильфо.

Я произнёс это легко и непринуждённо. И по выражению лица трудовика сразу увидел, как он… выдохнул. Он явно понял, что раз я переключил разговор на другую тему, значит, никаких прямых обвинений сейчас не будет.

Трудовик воспрял и снова попытался строить из себя уверенного альфа-самца.

— Спасибо, конечно, — бросил он с показной бравадой, — но со своими женщинами я как-нибудь без тебя разберусь.

— Разберись, разберись, — так же пренебрежительно отозвался я. — И с женщинами, и со шнурками.

На секунду трудовика перекосило, будто я ткнул пальцем в самую болезненную точку.

— Разберусь я без тебя! — рявкнул он раздражённо и, уже не сдерживаясь, прыснул яд: — А ты, Володя, лучше подумай о поиске новой работы. Когда тебя, наконец, выпнут из школы, чтобы не стоять с протянутой рукой. Ну или… — он вроде как доброжелательно улыбнулся. — Есть у меня вакансия — двор подметать, если вдруг мой номер ты знаешь!

Честно говоря, обострить ситуацию я мог бы в любую секунду. Развернуть конфликт и поставить трудовика на место, а заодно объяснить ему, где границы. Объяснить доходчиво — например, чуть подтолкнуть дверь, зажать его башку между косяком и полотном… и всё. Вопрос решился бы быстро, жёстко и, возможно, даже приятно.

Но толку от этого было бы ноль. Никакого результата, который совпадал бы с моими планами, такое «воспитание» не принесло бы.

Я слишком ясно понимал, что сейчас у меня есть куда более важные задачи. Да, хотелось дать ему по печени за гнилой базар, чтобы в следующий раз думал, кому и что говорит, прежде чем открыть рот. Но желание — это одно, а необходимость все же совсем другое.

Так что я сдержал импульс и проконтролировал эмоции. И сделал так, как было выгодно именно мне.

Развернувшись к двери кабинета завуча, я взялся за ручку. Следом резко открыл дверь на себя.

Трудовик даже не успел отшатнуться. Дверь чётко задела лакированный носок его туфель.

Бедолага вскинулся от неожиданности, резко втянул воздух, и на секунду на его лице мелькнуло всё сразу — боль, замешательство, неловкость. А заодно злость, которая пришла последней и буквально перекосила физиономию.

Я же поначалу стоял, делая вид, что ничего вовсе не заметил. Потом слегка приподнял брови, будто удивляясь, почему он так дёрнулся. И это моё молчаливое недоумение ударило его, пожалуй, сильнее, чем ударила дверь по ботинку.

— Ой, прости, — сказал я почти невинно. — Не заметил, что ты ногу подставил. Опять ты какой-то неаккуратный.

У трудовика перекосило рожу. Он зашипел сквозь зубы, разглядывая свою лакированную туфлю.

— Заходите, гости дорогие, — я шагнул в сторону и жестом пригласил заходить в кабинет. — Я же так понимаю, ты как раз сюда шёл?

Трудовик бросил на меня злой взгляд, словно хотел прожечь им дыру. Но отрицать своё «направление движения» было уже бессмысленно. Поморщившись, он всё же вошёл в кабинет.

Соня, сидевшая за столом, вздрогнула так, будто её окатили холодной водой. По всему было видно, что она никак не рассчитывала, что трудовик объявится именно сейчас. И уж точно не ожидала, что он войдёт прямиком вслед за мной.

Любопытно было, конечно, о чём он собирался с ней говорить. Но сейчас я сделал вид, что это меня совершенно не касается.

Трудовик попытался захлопнуть дверь за собой — быстро, нервно, почти с вызовом, будто хотел выплеснуть хоть часть раздражения. Но я аккуратно придержал дверь рукой, не дав ей стукнуться о косяк.

— Не торопись, — сказал я всё с той же улыбкой. — Я сам прикрою. Ты иди… не отвлекайся на такие мелочи.

Трудовик метнул в мою сторону ещё один злой взгляд, но ничего не сказал. Я же, прежде чем закрыть дверь окончательно, задержал взгляд на Соне.

Мне достаточно было увидеть малейший намёк — и я бы без разговоров вытащил трудовика обратно в коридор, даже если бы он вцепился в стол обеими руками.

Соня сразу уловила мой взгляд. Она ответила коротким, едва заметным пожатием плеч. Судя по реакции, завуч действительно не понимала, почему трудовик решил заявиться к ней именно сейчас и что вообще собирался от неё услышать.

Но при этом по глазам девчонки было видно, что она не собиралась избегать разговора и не возражала против того, чтобы он остался. И, по-хорошему, она была даже права — подобные вопросы нужно решать сразу.

Я чуть поднял ладонь к уху, показывая ей: как закончишь — набери. Мне нужно было знать, что именно трудовик от неё хотел.

Соня кивнула едва заметно, подтверждая, что всё поняла.

— Хорошего дня, — сказал я на прощание. — До свидания.

Только после этого я позволил себе полностью закрыть дверь.

У меня в голове уже роились мысли. Интересно было, конечно, что именно привело трудовика к ней в кабинет. Что он собирался ей сказать? Чего добиться?

Но гадать наперёд я не стал. Соня сама расскажет — и тогда уже можно будет делать выводы.

И всё же я не мог не вспомнить одну деталь, от которой никуда не денешься. Трудовик… как ни крути, нравился нашему завучу. Это, как бы Соня ни делала вид, что всё, конечно, «нет», нельзя сбрасывать со счетов.

А значит — нельзя исключать и другого. Трудовик наверняка попытается в очередной раз вскружить завучу голову. Затронет старые чувства, сыграет на жалости — и Соня может на это клюнуть.

Последствия того, если трудовик сумеет запудрить Соне голову, могли быть самыми непредсказуемыми. Я это понимал слишком хорошо. Даже не потому, что недооценивал Соню. Просто я очень хорошо оценивал таланты трудовика: этот умел давить, уговаривать, юлить и врать. Одним словом, человек он был скользкий и опытный.

Я постоял у двери ещё пару секунд, обдумывая всё это, но затем всё-таки двинулся дальше по коридору. Не хотелось оставлять впечатление, будто я караулю под дверью, хотя, честно говоря, наблюдать за развитием событий было бы полезно. Но маскировка важнее.

Как оказалось, решение было своевременным.

Не прошло и трёх секунд, как дверь кабинета завуча резко распахнулась — и в проём высунулась любопытная, бестыже наглая рожа трудовика. Он оглядел коридор, делая вид, что просто проверяет дверь и хочет её «лучше закрыть». Даже покрутил ручку. Но по его глазам было ясно всё.

Собственно, именно это и требовалось доказать. Не зря говорят: у кого что болит — тот о том и говорит. А в более жизненном варианте: кто сам поступает по-скотски, тот и ждёт такого же от других.

— Что-то дверь плохо закрывается, — хмыкнул трудовик, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд.

Я же спокойно стоял чуть дальше по коридору, показывая всем своим видом, что мне абсолютно всё равно, что там у вас в кабинете происходит.

Трудовик убедился, что я действительно ушёл, закрыл дверь и исчез внутри. Я же постоял в коридоре ещё несколько секунд, позволяя мыслям улечься, а затем развернулся и направился к лестнице. Пора было спускаться на первый этаж и поговорить с ребятами об олимпиаде.

Спускаясь по ступеням, я достал мобильный и быстро набрал сообщение Кириллу:

«Иду. Всё нормально в спортзале?»

Хотел удостовериться, что никто не разбежался и что школьники не начали устраивать свои фееричные шоу в ожидании учителя.

Ответ Кирилла пришёл почти мгновенно — как всегда. Он заверил, что весь 11 «Д» на месте, никто не ушёл, и класс по-прежнему ждёт меня. Пацан был дисциплинированный и толковый, а в такие моменты это особенно чувствовалось.

На самом деле разговор у меня должен был быть не только по олимпиаде. Вопросов накопилось много. Однако решать всё разом — значит смешать в кучу то, что нужно разобрать по отдельности. Но время само расставит приоритеты — сначала олимпиада.

Я дошёл до дверей спортзала, толкнул створку и вошёл. Внутри царил обычный школьный хаос, в котором всё тем не менее имело свой порядок. Девчонки и парни были разбросаны по всему залу: сидели на скамейках, листали телефоны, лениво перекидывались мячом, иногда пытаясь попасть в кольцо. Несколько групп стояли в стороне и оживлённо болтали — трое здесь, четверо там, пара пацанов у стены…

Кирилл увидел меня первым. Пацан тотчас хлопнул в ладони, чтобы привлечь внимание всего зала, и выкрикнул:

— Владимир Петрович пришёл!

Этого оказалось достаточно: шум мгновенно стих, разговоры оборвались. Буквально через пару секунд ребята выстроились в ровный ряд, с явным стремлением показать уважение и дисциплину.

Молодцы. Быстро схватывают.

Я прошёлся взглядом по строю и заметил Милану. Девчонка стояла с прямой спиной; видно было, что она старается. Обещала посещать уроки — и слово держит. Голова у неё включилась вовремя, и это не могло не радовать.

А вот кого не было — так это Борзого с его вечно ошивающимися вокруг придурковатыми дружками. Предсказуемо, впрочем. Видимо, у этого хмыря всё же хватило скудных мозгов не приходить ко мне в зал. Но вопрос с ним и с его «дядей» Али я всё равно оставлять не собирался. Как говорится, ещё не вечер.

— Салют, ребята, девчата, — начал я. — Спасибо, что услышали меня и остались, никуда не ушли. У меня к вам действительно есть серьёзный разговор, который мы проведём прямо сейчас.

Я сделал пару шагов вдоль строя, останавливаясь так, чтобы видеть лица каждого. Потом скрестил руки за спиной и чуть приподнял подбородок.

— Так вот, молодёжь, сразу обозначу одну вещь. По жизни я придерживаюсь простого правила: говорить всё так, как оно есть. Не приукрашивать, но и не драматизировать ради красного словца. Сегодня я собираюсь придерживаться этого же принципа.

Ребята дружно закивали, обещая тем самым слушать внимательно.

— Поэтому, — продолжил я, — я сейчас объясню вам ситуацию как она есть, без лишних романтических украшений. А дальше уже каждый из вас сам для себя решит, как в этой ситуации плыть и ориентироваться.

— Мы внимательно слушаем, Владимир Петрович, — сказал Кирилл за всех.

Я коротко кивнул ему и всем остальным.

— В общем… не знаю, слышали вы это или нет, но у нашей школы есть конкретная надобность участвовать в олимпиаде, — продолжил я. — И участвовать в ней должен именно наш 11 «Д».

Я на секунду замолчал, наблюдая за эмоциями на лицах школьников. Честно говоря, я не знал, успела ли Марина им что-то рассказать или, как обычно, «не дошли руки». Судя же по вытянутым лицам, округлённым глазам и насторожённым взглядам — разговора у них с классухой однозначно не было.

— Это что за олимпиада, Владимир Петрович? — тут же раздались первые вопросы. — По истории она? Или по чему?

Школьники загудели, переглядываясь. Какой-то пацан в конце ряда даже поднял брови так высоко, будто я сообщил им о высадке инопланетян на школьном дворе.

— Нет, не по истории и не по математике или биологии, — обозначил я.

То, что Марина ничего школьникам не сказала, пожалуй, даже лучше. Значит, разговор действительно начинается с чистого листа.

— Я, конечно, уверен в вас почти так же, как в себе самом, — я хмыкнул. — Но есть одно правило: правду нужно признавать такой, какая она есть. А правда заключается в том, что никакой здоровой конкуренции по истории, математике или другим наукам мы другим школам сейчас точно не составим. Не потому что вы плохие, а потому что объективно — уровень нашей успеваемости пока что не тот. Вы сами без меня прекрасно знаете, кто выступает за соседние школы на таких олимпиадах, какой у них уровень подготовки и какие репетиторы с ними работают годами.

Шум в зале усилился — теперь это был напряжённый интерес. Я видел, как ребята оживились. Именно это мне сейчас и было нужно — их внимание и включённость в разговор.

— Так что, молодёжь, олимпиада у нас будет по физической культуре и спорту. И готовить вас к ней буду лично я. Причём готовить так, чтобы мы забрали эту олимпиаду у конкурентов. Ну… если вы сами согласитесь участвовать, конечно.

Признаться честно, когда я снова посмотрел на лица школьников, особого восторга я там не увидел. Скорее это была смесь осторожности и непонимания. Впрочем, отсутствие восторга у школьников было абсолютно логичным. Никто из них не прыгал от счастья — и я их прекрасно понимал.

Для ребят олимпиада — это прежде всего нагрузка. Ограничение личного времени. Тренировки, которые придётся вставлять в их жизнь. Жёсткий режим, ответственность, отказ от привычной расхлябанности.

И всё это было написано на лицах школьников лучше всяких объяснений. Так что как только прозвучали слова про участие, у многих лица стали мрачнее. Подростки — они честные, всё показывают мгновенно.

И, если быть откровенным, в их возрасте я тоже бы особо не обрадовался. Поэтому я заранее ожидал услышать именно тот вопрос, который прозвучал.

— Владимир Петрович… можно спросить? — поднял руку один из пацанов.

— Ну рискни, — кивнул я, давая ему слово.

Он сглотнул, но всё же спросил то, что волнует любого нормального подростка:

— А что нам за это будет? Ну… так-то это головняк конкретный, эта олимпиада.

Его поддержали одобрительными взглядами и еле слышными смешками — мол, да, брат, спросил за всех.

Я слегка улыбнулся.

— Вопрос засчитывается, малой, — сказал я. — И, как я обещал, отвечу прямо и честно. По части школы… вам за это ничего не будет.

По залу прокатился тихий вздох. Лица школьников вытянулись почти одновременно. Разочарование даже скрывать никто не пытался.

Это был тот момент, когда многие из них, возможно, мысленно уже хотели сказать: «Ну тогда и не надо».

Но я-то знал, что настоящий разговор только начинается. И мотив, цель и смысл школьникам нужно объяснить сейчас. Так, чтобы они не просто услышали — а поняли.

Ну а потом приняли решение сами, а не из-под палки. Именно это и было моим следующим шагом.

Глава 7

— Хотя… — продолжил я после небольшой паузы, — если совсем честно, я не исключаю, что вам могут выдать какую-нибудь грамоту за участие. Знаете, такую аккуратную бумажку, которую можно повесить дома на стенку, чтобы маме приятно было.

Пацан, который задал тот самый главный вопрос, нахмурился. Кажется, его звали Дима… хотя память у меня и правда иногда подводит.

— Э-э… — протянул он, подбирая слова. — Владимир Петрович, а тогда какой смысл? Зачем нам вообще в этом участвовать, если за это ничего не будет?

Вопрос прозвучал честно. Но ответ прозвучал не от меня.

— Я слышала… — подала голос Милана, внезапно, но уверенно, как будто всё это время лишь ждала момента. — Если мы не выиграем эту олимпиаду, нашу школу просто закроют.

Все головы одновременно повернулись в её сторону. В зале повисла неожиданно плотная тишина.

Я медленно кивнул.

— Да, Милана права, — подтвердил я. — Именно так всё и обстоит.

После этих слов ребята загудели уже всерьёз, и вопросы хлынули разом, без очереди.

— А нам-то какая разница? Мы же и так последний год учимся. Закроют школу или нет, мы всё равно выпускаемся! — сказал первый.

— Владимир Петрович, — почти одновременно подхватил второй, — а нельзя как-то сделать, чтобы нам за участие тоже что-то было? Ну… чтобы хоть какой-то смысл для нас?

— А нам вообще обязательно участвовать? — спросил третий.

Я стоял перед ребятами и сознательно не вмешивался в их разговор. Пускай школьники выскажутся до конца. Мне нужно было услышать общий настрой класса.

Я слушал и понимал простую вещь: если загонять ребят на олимпиаду силой, то результата не будет. Формально они, конечно, придут, сделают вид, что участвуют, отработают программу. Вот только настоящей отдачи из этого не будет. Так устроена человеческая природа, тут ни дать ни взять. Когда человек делает что-то без желания, он делает это лишь настолько, чтобы от него отстали.

А мне такой подход категорически не подходил.

Тем более что у других школ подготовка шла месяцами, с тренерами и с отдельными программами под каждого ребёнка. У нас же ничего подобного не было и близко. И если мы пойдём туда «из-под палки», то результат станет предсказуем заранее.

Мы сходу завалим всё, что возможно завалить. Станем тем самым подтверждением для чужих язвительных слов: что класс из неблагополучных семей на большее и не способен. Ну и будет как раз тот случай из серии «что и требовалось доказать».

Нет, давить здесь было нельзя. И заставлять их участвовать — тоже. Для этих ребят подход должен был быть совсем другим — через смыслы. Через то, что способно зацепить их изнутри, пробудить личное решение, а не страх перед учителем.

Я уже проходил через подобное когда-то, в девяностые, когда приходилось разговаривать с пацанами, которые стремительно сворачивали «не туда». И тогда мне тоже приходилось говорить так, чтобы пробиться сквозь браваду, злость и подростковую дурость. Говорить так, чтобы человек впервые задумался: а что дальше?

Большинство тех ребят в итоге сворачивали обратно, потому что впервые видели последствия…

— Смотрите, ребята, — заговорил я. — Я думаю, каждый из вас хоть раз слышал в своей жизни одну простую фразу. Её произносили родители, соседи, кто угодно… Фразу про то, что каждый — сам кузнец своего счастья.

Несколько школьников кивнули, один паренёк фыркнул, но слушали все.

— Конечно слышали, Владимир Петрович, — сказал один из школьников.

— У меня батя так любил говорить, — добавил другой. — Пока окончательно не спился…

Я кивнул, принимая их ответы.

— А кто-нибудь из вас, парни и девчата, вообще понимает, что эта поговорка на самом деле означает? — спросил я, обводя взглядом весь ряд.

Ответы посыпались сразу.

— Ну это, наверное, типа… кто на что учился? — крикнул кто-то с края.

— А ещё есть поговорка: кто где родился, там и пригодился! — подхватил другой.

И пошли вариации — кто что слышал, понял и вспомнил. В этот момент Кирилл поднял руку, привлекая внимание.

— Говори, Кирилл, — кивнул я ему.

Пацан выступил вперёд на шаг и сказал уверенно:

— Владимир Петрович, мне кажется, что это означает, что мы сами, и только мы, можем определить свою дальнейшую судьбу.

Я показал пацану большой палец.

— Правильно, Кирилл. Именно так, — подтвердил я. — Важно понять одну вещь: судьба куется вами каждую секунду вашей жизни. Не когда вам исполняется восемнадцать, и не тогда, когда вы получаете паспорт. Она делается вот здесь, сейчас, в момент маленьких, на первый взгляд незаметных решений.

Я снова провёл взгляд по ряду, чтобы каждый почувствовал, что говорю лично ему.

— А чтобы эти решения не были случайными и вы не жили реакциями, а жили выбором… — я старался подбирать максимально точные слова. — Для этого у вас должна быть своя философия. Система координат, которая позволит взять свой внутренний курс. Если этого нет, то тогда жизнь начинает бросать вас туда-сюда, как тряпку по ветру. И каждый случайный выбор делает вашу судьбу уже не вашей.

Школьники слушали и ждали продолжения. А значит — я попал точно в цель. Вот и хорошо.

Теперь мне надо было перейти от общих слов к тому самому смыслу, который я хотел донести. Про выбор, который они делают сами.

— Знаете что, ребят, — продолжил я. — Я хоть и сам по возрасту недалеко от вас ушёл, и по большому счёту мы с вами одного поколения, но вырос я… скажем так, в очень неблагополучном месте.

Я умышленно не стал уточнять, где именно жил и почему-то место считалось неблагополучным. Сейчас это не имело значения. Важно было другое — история, которую я собирался им рассказать. История, услышанная мной ещё в девяностые, как раз от одного из ребят, свернувшего «не туда». Эта история однажды повернула жизнь одного пацана так резко, что он до сих пор благодарит судьбу за тот поворот.

Но рассказывать её нужно было осторожно. Я был в новом теле, с новой биографией — официально я родился уже в двухтысячных… Потому слишком реалистичную «историю девяностых» можно было бы объяснить только как семейное воспоминание или чужой рассказ.

Я собрался мыслями, и слова сами начали складываться в нужные конструкции.

— И вот тогда, ребята, — продолжил я, — смысл этой поговорки я понял окончательно. Понял, когда услышал историю про пацанов — лучших друзей детства.

Я на мгновение замолчал, давая школьникам время настроиться.

— Но прежде чем я расскажу… — сказал я, внимательно глядя каждому в глаза, — ответьте мне на один вопрос. Если мы с вами говорим, что каждый сам определяет свою судьбу… скажите, какие у вас планы на ближайшие пять лет? Кем вы себя видите? Что вы хотите взять от этой жизни?

После моих слов в спортзале повисла тишина. Было видно, что ребята столкнулись с вопросом, на который у них нет готового ответа.

Пару секунд никто не шелохнулся, но затем руки подняли сразу трое. И среди них оказалась девчонка, что меня, признаться, немного удивило.

— Я… — начал первый пацан, почесав затылок. — Честно, Владимир Петрович, не знаю. Может, на стройку пойду. Может, на завод. Ну куда возьмут, туда и пойду пахать.

Следующей заговорила девчонка.

— Я уехать хочу, — призналась она, запинаясь. — Лишь бы отсюда. Есть сайты… где можно знакомиться с иностранцами. Ну… чтобы выйти замуж и переехать.

По залу пробежали смешки.

— Ага, и муж у тебя будет негр!

Я поднял руку, и смех мгновенно затих.

— Говори теперь ты, — обратился я к третьему пацану.

Он вдохнул, будто собираясь с духом.

— Я в футбол хотел пойти, Владимир Петрович, — сказал он честно, как показалось, со злостью. — Прям хотел. И тренер говорил, что я могу заиграть. Но у родака́в денег нет — меня ни на какие сборы не отправить… Ну и… — он пожал плечами, — короче, может, в доставку пойду, я ж привык круги наматывать по полю, а там как карта ляжет.

— А чё думать-то… как получится — так получится, — добавил кто-то из школьников.

Вот оно — то самое подростковое «авось». Философия, которая десятками губит судьбы, потому что начинается она именно так — с фразы «как получится».

В общем-то, это и есть тот самый «узел», который мне предстоит «развязать». Потому что если оставить всё на самотёк, то школьники реально пойдут туда, куда их кинет волна. Только проблема в том, что волна редко выносит туда, куда нужно.

После ответов троицы зал ожил. По ряду прокатились знакомые подростковые «штампы»:

— Да жизнь сама всё покажет, Владимир Петрович…

— Какая разница, всё равно ничего не светит…

— Ой, да ладно вам, мы ещё молодые, время точно есть…

Я медленно прошёлся вдоль ряда. Подождал, пока ребята замолчат. Через минуту тишина таки установилась.

— Запомните одну вещь, — произнёс я. — Когда человек говорит, что подумает «потом», это, по сути, означает, что он уже проиграл. Потому что когда человек сам не делает выбор… выбор делают за него другие.

Некоторые опустили глаза. А те, кто секунду назад хихикал, теперь стояли тише воды. Остальные смотрели на меня в упор, будто пытались понять, что именно я хочу им сейчас доказать.

— Я был в вашем возрасте, — продолжил я. — И тогда услышал одну историю. Историю, которая в один момент расставила мне всё по местам. Сегодня расскажу её вам. Потому что сейчас вы — как раз там, где этот выбор и делается.

После этих слов в спортзале стихли смешки и любой разброд. Я встал посередине зала и скрестил руки на груди.

— У каждого из нас были друзья детства. И в вашем возрасте кажется, что так и будет всегда. Что бы ни случилось — вы рядом, вместе, и жизнь вас не разорвёт, — я улыбнулся чуть грустно. — И я расскажу вам про таких ребят. Про реальных пацанов. Одного звали Андрей, второго — Игорь, третьего — Саня. А четвёртого… — я сделал короткую паузу, — четвёртого звали Антон. Про него и пойдёт речь.

В глазах школьников я считывал интерес. Потому что в этом возрасте каждый верит, что его дружба — навсегда. И именно такие истории цепляют сильнее всего.

— Эти ребята всё делали вместе, — продолжил я, переводя взгляд по лицам моих школьников. — Одни компании, одни девчонки и даже одни и те же дворы. Разборки с соседними пацанами, стычки… всё то, что знакомо каждому, кто рос на улице, как и вы.

Последовали короткие кивки — это было узнавание.

— Точно так же, как и вы, они пробовали пить, курить, баловаться, хулиганить. Жили сегодняшним днём и жгли жизнь так, будто впереди у них целая вечность. Им казалось, что время бесконечно, что всё правильно и надо брать от жизни каждую секунду, а завтра само разберётся.

Я сделал короткую паузу, подготавливая почву для продолжения.

— Но только вот у Антона, — продолжил я ровным голосом, — всё резко пошло иначе. Пацан был нормальный, самый обычный. Ему тоже хотелось гулять, как остальным, делить всё пополам с друзьями. Но… — я выдохнул, — отец у него умер внезапно. Мать переживала настолько тяжело, что у неё просто посыпалось здоровье. Она слегла, ушла с работы, устроилась уборщицей, а потом получила инвалидность.

Парни и девчата перекинулись с ноги на ногу.

— И у Антона был младший брат, — добавил я. — Малой, который ничего не понимал, но есть хотел каждый день. И очень часто Антон приходил домой и видел одно и то же: пустой холодильник. Денег нет, мать еле держится… И пацан понял, что теперь на нём не только он сам, но и вся семья.

Я, вновь сложив руки за спиной, продолжил ходить вдоль ряда школьников.

— И он перестал гулять с пацанами так часто, как раньше. Потому что каждый вечер он стоял перед выбором: пойти шляться с друзьями… или пойти и хоть как-то заработать на еду. А умел он в свои годы только одно — работать руками. Делать грязную, тяжёлую, бесславную работу. Но именно эта работа кормила его семью.

Я увидел в глазах ребят тихое понимание, что у каждой судьбы свои развилки. Ребята слушали с интересом, чувствуя в этой истории что-то до боли знакомое.

— А каким он образом зарабатывал, Владимир Петрович? — спросила Милана.

Девчонка слушала так внимательно, будто речь шла о человеке, которого она знала сама.

— Самым простым, Милана. Тем, что другие пацаны считали стрёмным и позорным. Собирал металлолом, стеклянные бутылки, ловил рыбу и продавал её по дворам. Любая копейка шла в дело. Всё то, от чего остальные отворачивались с кривой усмешкой, он делал молча, просто чтобы дома было что поесть.

Способы, которыми пацан зарабатывал, возможно, и были уже не современными в 2025 году… Сейчас молодёжь работала курьерами, промоутерами. Но, несмотря на разность, школьники прекрасно понимали, что значит нужда.

— А ещё Антон подрабатывал у одного обеспеченного мужика, бывшего друга его отца, — говорил я дальше. — Тот давал мелкие деньги за уборку территории. Антон ненавидел эту работу. Ему казалось, что быть уборщиком — унизительно, и пацаны это только подогревали. Да и в его возрасте чувство гордости и так на взводе.

Я сделал короткую паузу, слегка развёл руками.

— Но Антон шёл туда ради матери. Она работала у того же человека уборщицей. И Антон помогал ей, чтобы дома не пустовал стол… ну и, естественно, пацан завидовал своим друзьям. Он хотел гулять, как они, валять дурака, кадрить девчонок… Жить так же легко, как живут остальные подростки. Он считал, что его корешки — счастливчики. А он — нет. Потому что вместо весёлых вечеров у него были пустые кастрюли и стены чужого двора, где он мёл мусор, глотая обиду.

Я медленно выдохнул. По лицам школьников было видно, что история Антона всех зацепила, и теперь весь 11 «Д» переживал за героя.

— А потом стало ещё хуже. Его мать серьёзно заболела, и ей понадобилось дорогое лекарство. Очень дорогое, — подчеркнул я. — Антон, как бы он ни рвал себя на части, не мог заработать на него своими бутылками и подработками. Он видел, что мамке хуже с каждым днём… и ничего не мог сделать.

Несколько ребят в строю опустили глаза — слишком узнаваемо. У многих здесь был знакомый или родственник, который сгорал от болезни, пока деньги на лечение таяли быстрее, чем надежда.

— И вот тогда Антон впервые в жизни почувствовал, что судьба реально прижимает его к стене. Пацан, конечно, попытался решить всё честно. Он собрался с духом и подошёл к тому самому богатому человеку, у которого сначала работала его мать, а потом и он сам. Попросил занять денег на лекарство. Тот выслушал, кивнул, сделал вид, что проникся, пообещал подумать…

Школьники аж рот раскрыли, ожидая, как ответят на просьбу Антону.

— Но дальше дело не пошло, — я пожал плечами. — Когда Антон решился спросить ещё раз, оказалось, что этот мужик уехал отдыхать на Новый год. На тёплые пляжи, со всей семьёй и с комфортом.

По спортзалу прокатился вздох разочарования.

— И тут Антон понял окончательно, что своим честным трудом он не сможет собрать нужную сумму. А матери пацана херело на глазах.

Дальше я рассказал, что наступил Новый год. Вся компания, четверо пацанов, встретили его вместе — как обычно.

И вот в эту новогоднюю ночь пацаны обсуждали планы, делились фантазиями, строили воздушные замки. Мечтали открыть бизнес, разбогатеть… Каждый говорил своё, перекрывая других. А Антон молчал какое-то время — слушал, вникал и всё переваривал.

А потом пацан рассказал друзьям о своей проблеме. Антон понимал простую вещь: все мечты его друзей держались на криминале. Они жили надеждами на лёгкие деньги, на удачу и на то, что им непременно улыбнётся судьба. Ни у кого из них не было понимания, чем такие дороги заканчиваются.

— Сам Антон раньше старался держаться подальше от мутных дел. Но сейчас, когда мать болела, когда каждый день становился для неё испытанием, а нужное лекарство стоило неподъёмных денег, — я вздохнул, — выхода у него почти не осталось.

Я рассказал, что если пацаны мечтали о машинах, одежде и девчонках, то Антон мечтал только о том, чтобы мать жила.

И о том, что в тот вечер один из четверых — самый уверенный и шумный — предложил «простое решение», как он это назвал. Он хотел дорогую машину, красивую девушку рядом, хорошие шмотки… и решил, что самое время взять всё сразу.

— Он предложил грабануть того богача, — сказал я. — У мужика было немерено денег, и все думали, что пропажи он даже не заметит. Тем более дома его не было, мужик отдыхал за границей.

Я объяснил пацанам, что аргументы в пользу «дела» были такие, что любой неопытный подросток мог бы поверить.

— Богач уехал, — я загибал пальцы. — Дом пуст. Деньги в сейфе. Ну а самое главное — у Антона были ключи.

Антон действительно должен был присматривать за домом того человека, пока тот отдыхал с семьёй. И когда пацан услышал эту «идею», внутри у него кольнули отчаяние и обида. Он был уверен, что богач мог помочь, но предпочёл отмахнуться.

— И Антон согласился. Он пошёл с друзьями грабить дом того самого человека, — рассказывал я. — И именно с этого согласия началась развилка, которая навсегда изменила судьбу каждого из четырёх пацанов.

От автора:

Новинка от Василия Седого!

Попаданец в шестнадцатый век.

https://author.today/work/512772

Глава 8

— Антону, который знал дом этого человека как свои пять пальцев, предстояло самое важное и самое опасное, — продолжал я рассказывать историю. — Он должен был войти внутрь, открыть сейф и забрать деньги, которые, как он думал, спасут его мать. И да, он шёл на дело с тем самым подростковым ощущением, что всё под контролем, никто об этом не узнает и никакого наказания за это не будет.

Я боковым зрением видел, как несколько школьников аж вздрогнуло после этих слов. Безусловно, многим ребятам это было чертовски знакомо. Слишком хорошо знакомо…

— Внутри у него всё кипело: обида на хозяина дома, страх за мать, отчаяние от того, что он ничего не успевает… Всё это смешалось в один ком, и именно этот ком толкал его вперёд, — говорил я.

Я поведал, как пацан поднялся на второй этаж, причём так уверенно, будто это его собственный дом. Как ключ, который хозяин доверил ему, тихо провернулся в замке. И как Антон отворил дверь, прошёл в комнату, нашёл сейф и открыл его.

— Он взял деньги, — сухо сказал я. — Но ровно в тот момент, когда пальцы замкнулись на пачке купюр, по дому вдруг вспыхнул свет.

Оказалось, что хозяин вернулся раньше времени. Антон слышал, как тот закрывает входную дверь, слышал шаги по полу. И эти шаги начинали слышаться всё чётче — хозяин поднимался наверх.

Антон успел только одно — нырнуть под кровать. Лечь лицом вниз, зажимая деньги в ладонях так крепко, что костяшки побелели.

— Хозяин вошёл и прошёл прямо к сейфу. Словно чувствовал, что сюда кто-то проник.

Ребята в спортзале слушали, не двигаясь, будто сами лежали под той кроватью и слышали шаги, которые медленно приближались к ним.

И тогда Кирилл не выдержал:

— Владимир Петрович… а дальше-то что было?

Я посмотрел на него и продолжил:

— А дальше, пацаны и девчата, Антон увидел то, что сломало ему всю душу. Хозяин дома поставил на пол пакет. И из пакета он вынул коробку с тем самым лекарством, которое могло спасти жизнь его матери. Мужик купил его и привёз домой. Он действительно собирался помочь… но Антон этого не знал. Он не дождался и сделал свой выбор раньше.

Я рассказал, как Антон лежал под кроватью и слышал каждый звук. И тогда в комнату зашли ещё люди — это была охрана того самого богатого человека.

— А вместе с охраной вошли и пацаны, которые должны были стоять на стреме. Те самые, с кем Антон вырос бок о бок, те, кому он доверял больше, чем себе.

Я сделал паузу. Ребята переглянулись. Они не понимали, что будет дальше.

— У Антона в тот момент душа в пятки ушла, — сказал я. — А хозяин дома подошёл к сейфу, открыл его и сразу понял, что деньги пропали. И вот что Антон услышал дальше…

Я вдохнул и продолжил так же спокойно. Рассказал, как его друзья, кто ещё час назад тёрся рядом и уверял его, что всё будет нормально, моментально сдали его хозяину дома. Они сказали, что это Антон всё предложил. Что это он придумал, организовал, а они, бедные, лишь пытались его отговорить. Что они и думать не могли, чтобы полезть в сейф, и они вообще здесь только ради того, чтобы «не дать Антону натворить глупостей».

— И Антон лежал под кроватью и слушал, как его лучшие друзья, с кем он делил последние копейки, кому помогал, когда у них были проблемы… — я вздохнул. — Пацан своими ушами слышал, как эти люди продали его за одну секунду, чтобы снять с себя ответственность и показать хозяину дома, какие они «хорошие мальчики».

У нескольких пацанов в спортзале вытянулись лица. Видно было, что они узнали в этом ситуацию из своей компании, из своих дворов.

— Антон испытал такое разочарование, что у него земля под ногами уплыла. Он понял, что всё это время верил в дружбу, которой на самом деле не было. Не было её вообще, — пояснил я. — Пацаны ушли вместе с хозяином, и хозяин поверил им. А Антон так и остался лежать под кроватью. Один, с украденными деньгами в руках и с полностью разрушенным ощущением, что рядом есть хоть кто-то, кому он может доверять.

Следом я рассказал, что Антон долго лежал под кроватью. Внутри него словно что-то обвалилось. Его привычная уверенность, опора на друзей детства, на эту уличную «семью», которой он верил почти как родным. Всё это вдруг оказалось пустым местом, картонной декорацией, которая рассыпалась при первом же серьёзном ударе.

Пацан чувствовал, что стоит на краю той жизни, к которой привык, и назад дороги уже нет.

— Его телефон раздражающе вибрировал каждые несколько минут. Это писали пацаны. Они-то были не в курсе, что Антон в курсе их подставы, — объяснил я.

Я поведал, как Антон читал все эти сообщения и в каждом видел только одно: страх. Пацаны боялись, что он заговорит, свалит всё на них и потащит кого-то ко дну вместе с собой.

— Там не было ни капли стыда или искры совести, — хмыкнул я.

Антон выключил телефон и впервые за вечер смог услышать собственные мысли. Он отчётливо понял, что его толкали на криминал, списав со счетов и сочтя, что его руками они смогут обеспечить себе светлое будущее.

Одновременно перед глазами Антона вставал хозяин дома. Тот самый мужчина, к которому Антон относился с обидой и раздражением. Он видел в нём человека, который живёт на широкую ногу и не замечает чужих бед. Но теперь оказалось, что именно он, а не друзья поехал ночью, в праздники, в мороз — за тем самым лекарством, которое могло спасти жизнь его матери. И Антон впервые за долгое время почувствовал настоящий стыд.

— Он вылез из-под кровати и вернул деньги в сейф, — сказал я. — А потом взял телефон и последовательно заблокировал каждого — сначала Саню, затем Андрея, потом Игоря. Просто нажал кнопку и поставил точку. Впервые в жизни осознанно.

Я замолчал, переведя дыхание.

— Владимир Петрович, а что дальше-то было?

— Что потом случилось?

Посыпались вопросы школьников со всех сторон.

— Антон набрался мужества и подошёл к человеку, которого предал, — сказал я.

Я рассказал, что пацан не предпринимал попыток оправдаться. Антон подошёл с прямой спиной и готовностью ответить за всё, что сделал.

Мужчина как будто ждал его — он стоял у крыльца, держа в руках пакет с лекарствами. Когда Антон приблизился, он спокойно протянул их ему.

Антон замер, будто наткнулся на невидимую стену. В голове не укладывалось: он залез в чужой дом, взял чужие деньги, предал доверие… а этот человек, вместо того чтобы прогнать, протягивает лекарства.

— Мужик сказал, что знает, что Антон вернул деньги, потому что в доме стоят камеры, — озвучил я. — А Антону даже сказать было нечего… Тогда мужик сказал, что Антон мог забрать эти деньги, но выбрал не брать.

Я рассказал, что после этих простых слов Антон опустил голову ещё ниже. Внутри него закипело странное, горькое и одновременно облегчённое чувство. Это был стыд за то, что он сделал, и благодарность за то, что ему всё-таки оставили шанс.

— А потом мужик сказал: «Ты думаешь, что у тебя не было другого пути, а жизнь загнала тебя в угол, и ты якобы обязан идти за теми, кто тянет тебя вниз. Но это не так»… — продолжал я. — И он добавил: «Запомни, что не место делает человека. Человек делает место. Каждый сам куёт своё счастье, Антон. И сегодня ты это доказал».

Я видел, что на моих учеников эта фраза сейчас подействовала ровно так, как подействовала на Антона тогда. Она будто прорезала в них что-то застарелое и плотное.

— В тот момент Антон понял главное в своей короткой, но уже непростой жизни, — хмыкнул я. — Путь человека определяется не районом, не компанией и даже не бедой, которая прижала к стене. Путь человека — это то, что он делает, когда за ним никто не наблюдает.

Тишину, висевшую в спортзале, нарушало только дыхание да хлопанье ресниц школьников.

— Та фраза осталась с Антоном на всю жизнь. Антон сделал свой вывод… — закончил я свою историю. — Вы, наверное, спросите, зачем я вообще рассказал эту историю. Зачем вам про Антона, про его «компанию» и выбор, который он сделал? Как всё это относится к вам?

Никто не спрашивал. Похоже, что школьники уже сделали для себя вывод, но мне сейчас хотелось его закрепить.

— А при том, — продолжил я, — что сейчас вы в том же возрасте, стоите на той же развилке, где человек впервые начинает строить свою судьбу. И именно сейчас, так же, как и Антону тогда, вам дают шанс. Самый обычный человеческий шанс, который получает каждый, но используют только немногие.

Я объяснил школьникам, что у каждого из них есть своя компания. А ещё у каждого есть соблазны улицы — быстрые решения и лёгкие удовольствия. А ещё разговоры про то, что времени впереди ещё бездна и спешить некуда.

— Это ложь, в которую удобно верить, — объяснил я. — Антон тоже думал так. И он понял: если не сделать шаг сегодня, завтра может и не быть выбора. А вы сейчас стоите ровно перед тем же самым.

Я видел, как в глазах школьников повис немой вопрос, и поспешил объяснить свои слова.

— Олимпиада в вашем случае — это не про оценки и грамоты. Не-а, — я медленно покачал головой. — Это ваш шанс вылезти из того круга, в котором вы привыкли вращаться, и показать, что вы стоите дороже, чем о вас думают другие. И главное — дороже, чем вы сами привыкли о себе думать.

Я объяснил школьникам, что олимпиада — это и есть их маленький ключ от будущего. Точно такой же, какой однажды оказался в руках Антона. Это был их шанс вытащить себя хотя бы на одну ступень выше и первый настоящий выбор. Идти вперёд или просто плыть по течению, как плывут те, кто так и не решился ничего менять.

— Мне важно, чтобы вы увидели одну простую, но жёсткую истину: каждый человек сам куёт своё счастье. И настоящий кузнец действует, а не сидит и ждёт, когда жизнь вдруг станет добрее, — заключил я. — Я прошу одного: попробуйте стать лучше, чем вы были вчера.

Когда я замолчал, в зале ещё долго было тихо. Моя история всё-таки задела нужную струну.

Да, я немного приукрасил тот случай — историю одного парня, который когда-то пришёл ко мне в поисках опоры и дороги. Но суть осталась честной. Его выбор был настоящим, как и путь, который ему пришлось пройти.

И сейчас, глядя на школьников, я ясно понимал, что у них те же трудности. Точно та же неопределённость, а вместе с тем — ощущение, что мир давит со всех сторон и никто в них особенно не верит. Тридцать лет назад мои ребята росли в похожей среде — жёсткой, неблагополучной, где шаг в сторону мог сломать жизнь.

И именно поэтому я рассказывал им всё это. Потому что я верил в этих школьников, как верил когда-то в своих пацанов из девяностых.

А ещё я хотел, чтобы школьники поняли, что готов помочь, направить их и подставить плечо. Но решиться — идти или стоять — это уже был их выбор.

— Ну что, уважаемая молодёжь, — сказал я, наконец нарушив тишину, — теперь я прошу сделать шаг вперёд тех, кто действительно чувствует отклик и готов принять участие в школьной олимпиаде.

Я ждал хотя бы секундной паузы — шёпота, переглядываний, да даже вопросов. Но ничего подобного не произошло. Ни один ученик не стал смотреть по сторонам, что-то выжидать или прятаться за спины одноклассников.

Парни и девчата, не раздумывая ни мгновения и даже толком не зная, что именно их ждёт на олимпиаде, сделали шаг вперёд. В этот миг в их лицах было что-то очень взрослое. Все до одного поняли, что означает поговорка «каждый сам кузнец своего счастья». И сейчас они выбрали быть этими кузнецами.

Я медленно провёл взглядом по ряду шагнувших вперёд ребят и едва заметно кивнул, чувствуя, как внутри меня поднимается удовлетворение.

— Поздравляю вас, — сказал я. — Сегодня вы сделали правильный выбор. Я горжусь вами, парни и девчата.

Милана, обычно уверенная и шумная, вдруг чуть смутилась, опустила глаза и сказала:

— Вы правы, Владимир Петрович. Нам уже сейчас нужно думать о том, как жить дальше. И эта олимпиада… это хороший шанс не скатиться и не поддаться соблазнам. А ведь большинство из нас именно этим бы и занималось, если бы не она.

Честно говоря, я искренне радовался за Милану. Она свой выбор сделала чуть раньше остальных и теперь просто уверенно шла по выбранной дороге, не пятясь назад и не сомневаясь. Девчонка выросла буквально за считанные часы — и выросла правильно.

— Владимир Петрович, — подал голос Кирилл, — а вы тогда расскажите нам, что именно нужно будет делать на этой школьной олимпиаде?

— Точно, Кирюх, — кивнул я. — Теперь, когда мы с вами команда, я расскажу подробно, что нас ждёт. Нам предстоит работать вместе — одной командой. Так что да, ребята, я всё объясню.

Я достал из-за пазухи тот самый документ, который мне дала завуч.

— Чтобы не ходить вокруг да около, скажу сразу, — начал я. — На олимпиаде мы будем конкурировать с другими школами. И честно предупреждаю, что многие команды будут подготовлены куда лучше, чем мы.

— А какие виды спорта вообще будут? — оживился Кирилл.

— Мини-футбол пять на пять, баскетбол, хоккей с мячом, борьба, бокс, — перечислил я, загибая пальцы. — Ну а для наших милых дам, думаю, подойдёт гимнастика. Она тоже в списке.

Девчонки оживились. Пацаны, наоборот, вытянули шеи — каждому хотелось себя проявить.

— Ну а для тех, кто, скажем так, не блистает спортивными кондициями, — добавил я, — есть теоретический блок по физкультуре.

— В смысле? — хмыкнул один из парней. — По физкультуре есть теория? Что там можно учить?

— Я удивился точно так же, как и ты, — сухо ответил я. — Но потом увидел, что есть вопросы и по правилам, и по основам спорта, и по истории физкультуры. Так что да, молодёжь, теория тоже будет.

Я раскрыл папку, пробежал взглядом по пунктам и начал выборочно зачитывать: требования к форме, график соревнований, состав команд, перечень нормативов. Школьники слушали напряжённо и внимательно, как будто уже стояли на площадке соревнований.

И тут посыпались вопросы:

— Владимир Петрович, вы говорите, что нужна спортивная форма. А если у кого-то её вообще нет?

— В баскетбол ведь нужно, чтобы вся команда была в одинаковой форме?

— А в футбол — бутсы нужны же?

— На бокс перчатки, капы… где это всё взять?

Голоса звучали со всех сторон, искренние, обеспокоенные. Я прекрасно понимал, что для многих ребят даже обычные кеды — неподъёмная покупка. И понимал, что именно эта финансовая сторона и стала причиной, по которой директор предпочёл отказаться от участия в олимпиаде.

А между тем форма, перчатки, защита, обувь — всё это действительно требовалось. И всё это стоило денег, причём немалых.

Да, у меня были свои деньги. Отложенные аккуратно, рубль к рублю, на открытие будущего бизнеса. Ну или на те самые непредвиденные случаи, от которых никто не застрахован. Тратить их «не по назначению» мне совсем не хотелось…

Но как ни крути, с какой стороны ни подступайся — олимпиада была важнее. И если ради неё придётся залезть в свой первоначальный капитал, значит так тому и быть.

— Всё это будет, ребята, — пообещал я, обращаясь ко всему классу. — Форму, обувь, перчатки — я всё достану лично. Я не шутил, когда говорил, что мы здесь один за всех и все за одного. Мушкетёров ведь читали?

Ответа не последовало. Тишина вышла показательная. В это время читать книги большинству ребят действительно было некогда или попросту незачем — гаджеты вытеснили всё остальное.

Но зато спортзал ожил — школьники загалдели. Им понравилось ощущение, что в них верят. И я видел, как важна для них эта поддержка. Всё-таки в их возрасте она стоит дороже любых вещей. Иногда даже дороже денег.

Я собирался продолжить читать материал по листку, но остановился. Смысла в сухой информации не было, пока мы не определимся с главным.

— Так, молодёжь, — сказал я, — для заявки на олимпиаду нам нужно решить, по каким видам спорта мы будем участвовать. Давайте я проведу небольшой блиц-опрос прямо сейчас.

— Давайте! — почти хором откликнулись школьники. — Мы готовы отвечать!

Я подумал, как это будет проще сделать, и решил, что правильно будет начинать с самых «азов».

— Итак. Кто в молодости хотя бы чем-то занимался? Если есть такие — сделайте шаг вперёд.

Честно говоря, я ожидал, что выйдут почти все. Как-никак, дети, пусть неблагополучные, но всё же дети: футбол во дворе, борьба в секции, танцы, хотя бы какие-то занятия…

Но для меня стало неожиданностью, что почти никто не двинулся с места.

Шаг вперёд сделали всего трое: тот самый пацан, который говорил, что раньше бегал в футбольной команде, одна девчонка, явно уверенная в себе, ну и, наконец, Кирилл.

Всё.

Я замер на секунду. Для человека моего поколения, выросшего в позднем Союзе, когда спорт был для нас едва ли не единственным светлым местом, — это оказалось неприятным открытием.

А через минуту, когда я начал задавать уточняющие вопросы, стало ясно, что практически никто из школьников не ходил ни в одну спортивную секцию.

И да, я делал поправку: класс неблагополучный, у многих родителей свои проблемы. У некоторых родителей, по сути, и вовсе не было.

Но всё равно — сам факт меня поразил. Даже в суровых девяностых дети из трудных семей чаще имели шанс попасть в спорт, чем нынешние. Было куда идти, были бесплатные секции, тренеры, которые вытаскивали молодёжь с улицы, как могли.

А здесь…

От автора:

Долг перед Отечеством, или семья? Иезуиты украли моего сына. Я стою с войском у крымской крепости Перекоп. Как поступить? Драться и мстить! Мой ученик, царь Петр Алексеевич, поможет в этом.

Ссылка на 5 том серии «Слуга Государев»

https://author.today/work/516595

Глава 9

А я чуть пообщался с ребятами и выяснилось, что спортивные секции теперь стали платными почти полностью. Чтобы попасть в футбол при клубе, нужно купить мяч, форму, щитки, бутсы. А сверху ещё и заплатить за саму секцию. Для неблагополучной семьи это неподъёмная сумма, особенно если в доме работают через раз или не работают вовсе.

И получалось странное правило: либо у тебя есть выдающийся талант, и клуб сам вкладывается в тебя, растит, холит, лелеет. Либо ты вынужден платить сам, просто чтобы погонять мяч на нормальном поле.

То же самое касалось борьбы, баскетбола, гимнастики — везде требовалась амуниция, инвентарь, экипировка. Даже бокс, который когда-то был колыбелью дворовых пацанов, теперь требовал вложений на перчатки, бинты, капы и абонемент в зал.

Картина Репина — приплыли.

Тут и добавить было особо нечего.

И ведь у большинства этих ребят, если честно, и родителей даже не было. Кого-то воспитывали бабушки, кто-то жил у тёти… Какие уж тут спортивные секции, если дома иногда не хватает на самое элементарное?

Неприятно? Да.

Но именно такова была реальность, с которой я столкнулся. Она мне, признаться, не нравилась, но факты были фактами.

Я невольно задумался, что если бы в советское время спорт был таким же платным, как сейчас… что было бы тогда? Я думаю, что страна никогда бы не увидела Харламова, Третьяка, наших олимпийских чемпионов, которые выходили на лёд против лучших в мире и не оставляли им ни малейшего шанса.

Потому что великие становятся великими только там, где у ребёнка есть возможность прийти в секцию, даже если у него дома только хлеб, вода и алюминиевая кружка.

Я сделал вдох, собрал мысли и, хлопнув в ладони, сказал:

— Ладно, молодёжь. Тогда давайте немного скорректируем нашу систему отбора. Начнём, пожалуй, с футбола. Вопрос простой: кто из вас играл во дворе? Именно во дворе мяч гонял. Есть такие?

— Играли, Владимир Петрович! — послышались голоса.

— Правда, это было давно и неправда! — выкрикнул один из пацанов, вызвав общий смешок.

Мне же было этого вполне достаточно.

— Ну вот, молодёжь, — сказал я, — те, кто у нас футболисты или таковыми желали стать, — делаем шаг вперёд. Не стесняемся. Я прекрасно понимаю, что вы не Роналдо, но и набор у нас не в «Интер» Милан. Так что смелее: если любите пинать мяч — выходите.

Несколько пацанов переглянулись, видно было, что они сомневались. Но всё-таки они рискнули и шагнули вперёд. Среди них был тот самый парень, который мечтал о футболе, но подумывал работать курьером, потому что мечты мечтами, а жизнь требовала денег. За ним вышли ещё несколько ребят.

Я быстро пересчитал: семь человек. Для мини-футбола более чем достаточно. Команда есть, даже один запасной. Уже неплохо.

Я утвердительно кивнул:

— Отлично, мужики. Теперь следующий вопрос. На каких позициях играли или хотите играть? В мини-футболе всё просто: есть вратарь, есть защита и есть нападение. Давайте определимся, кто готов встать на раму? Выходите.

На этот раз никто не пошевелился. Футболисты так и остались стоять, уткнувшись глазами в пол — мол, «только не я». Ну да, понимаю… на воротах мало кто хочет стоять. Все основные события происходят на поле, а не когда ты один стоишь на раме и ждёшь, пока в тебя прилетит мяч.

Я хмыкнул, не удержавшись от усмешки:

— Так, понятно. Почитателей Рината Дасаева среди вас, похоже, нет. Ну ничего… идём дальше. Защитники — ваш выход.

Однако и на этот раз никто не вышел. Ни один пацан не сделал шаг вперёд. Школьники только переглядывались, словно ждали, что кто-то другой, но не он сам, возьмёт на себя эту роль. Что ж, допустим… в защиту действительно обычно ставят всех «деревянных», тех, кому сложно показать себя в атаке. Так что их нежелание вполне объяснимо.

Но дальше началось самое интересное. Стоило мне только спросить, кто хочет играть в нападении — на самом острие атаки, в роли голеодора… как все семеро пацанов синхронно шагнули вперёд.

Вот она, романтика футбольного бомбардира. Каждый мечтает забивать.

Я едва удержался от смеха и в то же время крепко задумался. Исходя из этих вводных распределение позиций придётся решать уже на поле, на практике. Ничего, устроим тренировочный матч, прогоню каждого через разные позиции. И при таком раскладе игра сама покажет, кто где чувствует себя естественно, а кто бегает не туда и не тогда.

— Так, молодёжь, — сказал я, подытоживая, — с футболом мы разобрались. По позициям, по капитану и по основному составу мы определимся позже, когда проведём пару тренировок. А пока…

Я сделал паузу, взял ручку и перевернул один из листов. Лист оказался чистым с обратной стороны — самое то, чтобы начать формировать нашу командную ведомость.

Я подозвал к себе пацана, который собирался бросить футбол ради работы курьером.

— Так, молодой, если память мне не изменяет, ты у нас Аминов? Подойди.

Пацан кивнул и сразу подошёл, хоть и немного смущённый вниманием.

— Значит так, — сказал я. — Берёшь ручку и записываешь фамилии, размеры одежды и обуви всех членов нашей футбольной команды. Понял задачу?

Аминов на мгновение замялся, бросил быстрый взгляд в сторону девчонок, которые стояли чуть поодаль, хихикая. Затем наклонился ко мне и полушёпотом сказал:

— Владимир Петрович… а можно я лучше сборную гимнастики запишу? Ну… у них там размерчики куда поинтереснее будут, чем у пацанов-футболистов…

Вот это пацан. Хитрый, шустрый — и уже головой работает. Я не сдержал улыбки.

— Ах ты ж ушлый… — покачал я головой. — Ну раз так, Аминов, тогда будешь у нас писарем всей сборной на олимпиаду. А там уже и до девчонок доберёшься. Такой вариант тебя устраивает?

— Согласен, Владимир Петрович! — радостно выпалил он. — С превеликим удовольствием!

Наша новоиспечённая футбольная команда по одному начала подходить к Аминову и называть фамилии, размеры одежды и обуви. Пацан быстро выводил в столбик всё, что слышал, время от времени уточняя или переспрашивая.

Мне же эти списки были нужны для простой, но важной вещи: подобрать парням футбольную экипировку. Я хотел, чтобы на соревнованиях школьники выглядели как настоящая команда.

Параллельно я невольно задумался о следующем: с кем мы будем тренироваться? Одна команда у меня есть, но для нормальной подготовки нужен противник. Причём желательно чтобы противник был опытный и сыгранный.

Где таких искать? Подумаю…

Наверняка где-нибудь поблизости есть футбольное поле, где гоняет местная молодёжь. Вот туда мы и наведаемся нашим «клубом олимпийцев».

Когда с футбольной частью закончили, я попросил сделать шаг вперёд тех, кто хотя бы раз держал в руках баскетбольный мяч.

Вышли четверо.

Это было неплохо — сходу собралась почти полноценная команда. Но одного игрока всё же не хватало для полного состава.

Пока Аминов записывал и этих ребят, фиксируя их размеры рядом с фамилиями, я прошёлся взглядом по оставшимся в ряду школьникам. И сразу заметил одного высокого паренька, который стоял чуть в стороне. Он стоял как будто сам по себе, отстранённый от всего происходящего.

Пацан не вышел ни к футболистам, ни к баскетболистам. Если память меня не подводила, то передо мной стоял Ромка Филиппов — тихий, скромный, почти незаметный паренёк, который за время моего общения с 11-Д ни разу не попытался выделиться или проявить себя.

Рост у пацана был внушительный, даже выше моего, а я в этом новом теле был далеко не мелким. На фоне остальных Ромка выглядел так, будто природа создала его специально для спорта, но пацан об этом понятия не имел.

Я смерил его взглядом и спросил:

— Чего мнёшься, Ромчик? Из тебя ведь целый Майкл Джордан может выйти, а ты стоишь, будто тебе всё это не про тебя.

Он смутился, опустил глаза:

— Владимир Петрович… я же ни в футбол, ни в баскетбол никогда в жизни не играл, — пробормотал он едва слышно. — Я только всё испорчу вам, если выйду за команду.

— Знаешь, — я коротко пожал плечами, — если не умеешь — мы научим.

Вторую часть поговорки про «а если не хочешь — заставим» я, разумеется, оставил при себе. Заставлять никого здесь я точно не собирался, и это было моё принципиальное решение.

Ромка вдохнул, набрался смелости:

— Ну… давайте попробуем, Владимир Петрович. Но я не уверен, что у меня что-то получится. Боюсь команду подвести…

— Давай ты сначала попробуешь, — сказал я. — А там посмотрим. Поднимать голову пора, Ром. Если ты сам в себя не поверишь, то кто это сделает вместо тебя?

Пацан осторожно поднял глаза, будто проверяя, можно ли верить моим словам. Подумал чутка и кивнул:

— Давайте попробуем… Вы правы. — Он хоть и сказал это совсем тихо, но уверенность в пацане всё-таки брезжила.

Я же сразу попросил Аминова записать Филиппова в нашу новосформированную баскетбольную сборную. Высокий, спокойный, без лишнего выпендрёжа — то, что нужно для хорошего игрока под кольцом.

— Так, молодёжь, — продолжил я, — теперь посмотрим, что у нас по хоккею с мячом. Есть желающие? Чё по чём хоккей с мячом, — хмыкнул я, припомнив песенку, некогда популярную в девяностых.

Секунда-другая, но ни один человек не поднял руку и никто не сделал шаг вперёд. И, честно говоря, я только вздохнул с облегчением.

Потому что если бы нашлись желающие, мне пришлось бы раскошелиться на клюшки, защиту и прочие причиндалы, которые стоят совсем не детских денег.

А так — обойдёмся. Хоккей с мячом всегда казался мне каким-то странным, будто кто-то перепутал виды спорта и слепил их наугад. Примерно то же самое, что футбол с шайбой или баскетбол на льду.

Нет, я допускал, что кому-то это нравится, но мои школьники, похоже, явно были не из той категории.

— Ну что, девчата, — сказал я, переводя взгляд на девушек, — у вас выбора среди дисциплин, откровенно говоря, почти нет. Для вас на олимпиаде предусмотрена гимнастика.

Девчонки заволновались. В их глазах мелькнула смесь интереса и лёгкой тревоги. Слово «гимнастика» для них, похоже, звучало куда страшнее, чем для меня.

— И сразу скажу, — продолжил я, улыбнувшись, — никто от вас не ждёт результатов на уровне Ирины Родниной или кто у нас там из олимпийских чемпионок. Мы здесь не за медалями международного уровня, а за тем, чтобы вы выступили достойно и показали себя. Пару движений, несколько элементов — мы всё это подготовим. И подготовим так, что у наших конкурентов из других школ челюсти сами собой на пол упадут, — уверенно сказал я и подмигнул девчатам.

— Мы согласны, Владимир Петрович! — почти хором пискнули они, хлопая в ладоши, с тем восторгом, которого им так часто не хватало в жизни.

— Ну раз согласны, тогда вперёд к Аминову — называем свои габариты, — кивнул я.

Аминов, который только-только закончил записывать футболистов и баскетболистов, буквально засветился от счастья. Перспектива записывать размеры гимнасток явно пришлась пацану по душе.

Тем временем среди класса оставались лишь двое, кто не присоединился ни к одной команде. Один — Кирилл, всегда серьёзный, сосредоточенный, с внутренней готовностью брать ответственность. Второй… вернее вторая — коренастая, симпатичная девчонка, имя которой я, честно говоря, никак не мог вспомнить.

Кирилл посмотрел на меня внимательно.

— Владимир Петрович… а можно мне пойти на бокс?

Я вскинул бровь. Вопрос был серьёзный.

— Кирюха, можно-то можно. Но скажи честно — ты хоть раз на ринге стоял? — спросил я уже жёстким, тренерским голосом.

Спрашивал я не просто так. Бокс всё-таки не шутка. Футбол, баскетбол, даже хоккей с мячом — там новичок может освоиться быстро. Неловко, через ошибки, но всё-таки безопасно. В боксе же так не бывает. Там цена ошибки — синяки, сотрясения и переломы.

Я понимал, что на школьной олимпиаде пацаны, которые выходят в ринг, — это не те, кто вчера купил перчатки. Это ребята, у которых за плечами по десять лет тренировок, по сотне боёв по юношам. Это машины… И против такого неподготовленному пацану ловить нечего. Его просто размажут.

Поэтому прежде чем дать Кириллу добро, я должен был услышать что-то весомее простого «хочу».

И пацан сказал.

— Я занимался боксом до тринадцати, Владимир Петрович, — признался он. — У меня даже разряд есть… и боёв десять — одиннадцать любительских. Просто потом… как-то стало не до того, — Кирилл тяжело выдохнул. — Но тренер тогда говорил, что у меня есть потенциал, и бросать неправильно.

Я внимательно посмотрел на Кирилла. Теперь многое сходилось. Вот откуда у Кирилла те «боевые навыки», которые он продемонстрировал в драке в торговом центре.

— Ну раз опыт есть — попробуем тебя в боксе, — я коротко кивнул. — Считай, записан.

Борцов в классе, кроме Борзого, у меня не было. Да и Борзый сейчас отсутствовал…

Тем временем на середине спортзала осталась стоять одна-единственная девчонка. Та самая коренастая, симпатичная школьница, с упрямым выражением лица. Она почему-то не пошла ни в гимнастику, ни в другие команды и теперь выглядела так, будто сама не понимает, куда ей себя отнести.

— Так, уважаемая, — сказал я мягко, но с намёком на иронию, — у нас остались только единоборства: бокс и борьба. Поэтому добро пожаловать в команду по гимнастике. Проходи к девчатам и продиктуй свои габариты Аминову.

Девчонка вскинула подбородок так резко, что я на секунду даже опешил.

— Владимир Петрович, вообще-то я никакая не гимнастка! — возмутилась она.

Причём с такой искренней обидой, будто я не в гимнастику её определил, а, прости господи, в уборщицы спортзала.

— Да никто у нас тут не гимнастка, — развёл я руками. — У девчат такого опыта тоже нет. Но попробовать может каждая.

— Я не об этом, Владимир Петрович, — перебила она, даже шагнув вперёд и стиснув кулаки.

— А о чём? — уточнил я.

— О том, что опыт у меня как раз есть. Я вообще-то боец, — отчеканила девчонка.

Вот это уже было что-то новенькое. Я даже чуть не поперхнулся от удивления.

— В каком смысле «боец»? — переспросил я.

Ответ последовал мгновенно. Школьница рассказала, что занимается боксом уже пять лет. Что после уроков работает на автомойке и сама оплачивает тренировки.

И тут мне пришлось признать самому себе, что отношение к женскому боксу у меня было примерно таким же… Ну, как к хоккею с мячом — может, даже хуже. Старые стереотипы никуда не делись, как ни старайся от них избавиться.

В моей картине мира женщина — это всё-таки женщина. И мысль о том, что девчонке по мордасам прилетает на ринге, у меня в голове ну никак не укладывалась.

Но эта стоящая передо мной школьница была явно не из робкого десятка. Деваха расправила плечи, вскинула подбородок.

— Хотите, Владимир Петрович, я покажу вам своё мастерство? Чтобы сомнений не осталось.

Я секунду подумал, но всё же кивнул:

— Ну, валяй.

И девчонка мгновенно заняла стойку — уверенно, чётко, как человек, делавший это сотни раз. Затем выбросила перед собой серию ударов — быстрых, аккуратных, а главное — правильных.

У меня в девяностые был собственный зал, бокс я знал неплохо. И скажу честно: удар у неё был поставленный, техника чистая, скорость тоже отличная. Данные были как у нормального мужского бойца, не меньше.

Я даже поймал себя на мысли, что если бы она вышла в ринг с неподготовленным парнем, то жалко бы было парня, а не её.

— Напомни-ка мне, как тебя зовут? — спросил я наконец. — У меня память, как у птички.

Вот теперь мне действительно было важно услышать её имя. Потому что такие кадры в команду ой как нужны.

— Меня Яна зовут, — смущённо, почти по-девичьи, представилась школьница.

Её писклявый голос так резко контрастировал с тем, что я видел секунду назад, что я едва удержался от удивлённого смешка. Но скромность Яну только украшала, особенно на фоне той силы, которую она показала.

— Яна, говоришь? — я посмотрел на неё внимательнее. — Тогда объясни мне вот что… На кой-тебе всё это нужно? Бокс, удары, синяки — зачем?

Мне действительно хотелось понять, что движет девчонкой, выбравшей самый жёсткий мужской вид спорта.

— Я хочу стать профессиональным боксёром, Владимир Петрович, — сказала она, уже без тени смущения. — Как Наталья Рогозина. Она моя кумир.

Имя Рогозиной я слышал мельком, но звёзд женского бокса не отслеживал. Однако спорить тут было бессмысленно — Яна показала уровень, который гораздо убедительнее любых слов.

Правда, оставался вопрос: есть ли женский бокс на школьной олимпиаде? Хотя… после всего увиденного меня в этом мире уже мало что могло удивить.

Когда все дисциплины были разобраны и Аминов аккуратно дописал последнюю фамилию, я повернулся к классу:

— Ну что, молодёжь, по видам спорта мы с вами определились окончательно. Всем огромное спасибо за то, что откликнулись и согласились участвовать в олимпиаде.

Ребята аж сияли от счастья, когда я это говорил.

— Теперь так, — продолжил я уже деловым тоном. — Я разработаю план тренировок и скину расписание в наш общий чат. Но запомните одну важную вещь: до этого момента всё было добровольно. Согласились — молодцы. Но теперь… теперь начинается дисциплина. Есть такая поговорка: взялся за гуж — не говори, что не дюж. Теперь вы члены одной команды, а команду подводить нельзя. Тренировки — обязательные!

— Поняли, Владимир Петрович! — ответили школьники хором.

В этот момент как раз прозвенел звонок, подводя невидимую черту под «отбором».

От автора:

📖 Роман, с которого началась эпоха «обратных попаданцев».

📖 Непредсказуемый сюжет, живые герои, узнаваемая реальность и сильный литературный слог.

📖 Серия продолжает расти — уже вышел десятый том, а на первый действует большая скидка: https://author.today/reader/450849/4185576

Глава 10

— Так, молодёжь, никого не задерживаю. Всем спасибо, все свободны, — объявил я окончание урока.

Ребята начали расходиться, обсуждая будущие тренировки и всё, что произошло сегодня на уроке.

Я же жестом остановил Кирилла:

— Кирюха, мне нужно будет пять минут. Подойди с пацанами в каморку ко мне.

— Конечно, Владимир Петрович, — кивнул он.

Но прежде чем поговорить с Кириллом, я подозвал к себе Аминова — у меня было для него ещё одно дело.

— Кам цу мир! — я жестом показал ученику, что хочу говорить.

Аминов подошёл быстро, почти бегом — по его лицу было видно, что он чувствует себя важной фигурой нового проекта.

— Слушаю, Владимир Петрович, — отрапортовал он.

Причём сделал это пацан так серьёзно, будто мы сейчас не в спортзале, а на построении. А он не ученик, а мой сержантик.

— Так, товарищ, — перешёл я сразу к делу, — у меня для тебя в наличии есть партийное задание. Сделай фотографию всех этих твоих каракулей… — я отвесил щелбан пальцем по листу со списками размеров, фамилий и команд, который Аминов держал в руках, — … и сразу отправь всё это добро в наш общий чат.

Пацан чуть покосился в сторону девчонок и замялся.

— Владимир Петрович… может, лучше не надо кидать это в общий чат? — потянул он.

— Это ещё почему? — спросил я, искренне не понимая, что именно его смущает в моей просьбе.

Аминов понизил голос и объяснил:

— Ну… не все девчонки хотят, чтобы их размеры весь класс видел. Это… ну, как бы не кайф для них… Они мне и с глазу на глаз не хотели размеры говорить, а тут все увидят… Ну я, конечно, вам не в праве указывать, так что смотрите сами…

Я замолчал на секунду. Вот ведь парень — соображает. Сам бы я не подумал об этом так быстро.

— Понял, — кивнул я. — Тогда скидывай всё мне в личку.

Девчонки — это, конечно, отдельная история. Вечно что-то не так, вечно им что-то не нравится в себе. Хочешь помочь — случайно наступишь на «мину» и наживёшь себе врага на ровном месте. Хорошо, что хоть Аминов догадался заранее.

— Сделаю, Владимир Петрович, — сразу согласился он. — Прямо сейчас сфоткаю и отправлю.

— Отлично, — сказал я. — Работай.

Аминов убежал выполнять поручение, а я на секунду задумался. Форма, оборудование, обувь… всё это я собирался поручить найти Ане. У моей сожительницы глаз острый, в хорошем магазине не растеряется. Да и по ценам она понимает куда лучше многих мужиков.

Нужно было отдать Ане должное — девчонка прекрасно ориентировалась во всех этих интернет-магазинах, скидках, распродажах и прочих хитростях, которые для меня всегда были тёмным лесом. Она умела находить форму, инвентарь, обувь и экипировку так, что цена выходила едва ли не вдвое меньше той, которую я видел бы в обычном магазине. Сам бы я точно переплатил.

Пусть приценится, прикинет, составит список — а там уже станет ясно, насколько глубоко мне придётся залезть в свой сберегательный «фонд».

Аминов убежал выполнять поручение, и в спортзале остались только Кирилл с пацанами, которых я и собирался задержать.

Я кивком позвал их ближе:

— Так, молодёжь, у меня есть для вас одно дельце. И, что самое приятное, думаю, оно вам даже понравится.

Кирилл усмехнулся, уверенно сложив руки за спиной:

— Да без вопросов, Владимир Петрович. Вы же знаете — если надо, мы сделаем всё, что хотите! — заверил он.

Остальные ребята синхронно кивнули. По глазам было видно, что к делу они готовы.

— У вас сейчас какой урок? — спросил я, заранее подозревая ответ.

Пацаны переглянулись, замялись.

— Э-э… — пробормотал один.

— Там что-то… — выдал другой.

Я лишь хмыкнул:

— Понятно. Ученики, блин. Ни черта вы не помните, только мои уроки знаете. Ладно, идём ко мне в каморку. Поговорим там.

Я закрыл дверь в свой маленький кабинет, который должен был стать чем-то вроде штаба. Сразу щёлкнул выключателем чайника и почувствовал, как сильно пересохло в горле. После такого урока это было неудивительно — эмоций хватило на целый день.

— Чай? Кофе будете, молодёжь? — предложил я.

— Не откажемся! — сразу откликнулись пацаны.

— Тогда вот вам чай, вот кофе, — я показал на тумбочку, где стояли банки, стаканчики и сахар. — Сообразите на всех. Не в службу, а в дружбу.

Пацаны без лишних вопросов начали приготовления. Пока они возились, я достал телефон — было самое время набрать Соню. Завуч брала трубку редко, да и то обычно после долгой паузы. Сегодня не стало исключением. Первый гудок прошёл, второй… третий…

На четвёртый я уже почти был уверен, что после визита трудовика у неё настроение ниже плинтуса и брать телефон она не собирается. Но на пятом гудке всё же раздалось:

— Алло, Владимир Петрович, я вас внимательно слушаю.

Голос у Сони был напряжённый, будто она старалась держаться, но внутри у неё явно остался ком после разговора с трудовиком.

— Всё нормально, Сонь? — спросил я.

Ответ последовал быстро, но сухо:

— Владимир Петрович, это не телефонный разговор. Давайте обсудим позже, пожалуйста.

Я усмехнулся — быстро завуч догадалась, про что я спрашиваю!

— Вот тут полностью поддерживаю. Потому что у меня тоже к тебе разговор — и тоже не телефонный. Так что, дорогая, дуй-ка прямо сейчас ко мне в штаб… то есть в спортзал. Я в каморке. Надо переговорить с глазу на глаз.

На той стороне повисла короткая пауза — слышно было, как Соня переваривает услышанное.

— Ох… работы у меня, конечно, очень много, — пробормотала она, — но я поняла вас. Если дело важное, сейчас незамедлительно подойду к вам.

Я уже по голосу понял, что Соня не одна. Когда она начинает говорить подчеркнуто официально, обращается ко мне строго по имени-отчеству — это верный признак, что рядом кто-то из коллег. В такие моменты она словно натягивает маску деловой завучихи.

— Буду через пять минуточек, — заверила она. — Ждите.

— Ожидаю, — ответил я и сбросил вызов.

Пацаны негромко переговаривались рядом, а я уже думал дальше. Не убирая мобильник, я тотчас набрал Марину.

Три гудка… четыре… тишина.

Наконец противный женский голос динамика сообщил, что абонент не абонент. Я только тогда вспомнил, как Марина сама рассказывала, что во время уроков телефон всегда в авиарежиме — иначе толку не будет.

Хорошая привычка, в общем-то. Но сейчас абсолютно бесполезная для меня. Марина была частью плана, хоть она об этом ещё и не знала. Так что, если её нет на связи, мне придётся перестраивать схему на ходу.

Бежать самому по коридорам, вылавливать её между кабинетами — не вариант. Пацанов я оставлять одних не хотел. Но запасной вариант у меня тоже был — куда же без него?

Учитель географии по прозвищу Глобус. Вот уж кто впишется в мою задумку естественно, даже слишком естественно.

Я быстро нашёл номер географа в записной книжке и нажал вызов. На втором гудке прозвучал его характерный сиплый баритон:

— Иосиф Львович вас очень внимательно слушает, — важно сообщил географ.

Настолько важно, как если бы я звонил не обычному алкашу, а в приёмную президента.

И вот в этот момент я окончательно понял, что сделал правильный выбор. Глобус подойдёт, пожалуй, даже лучше, чем Марина!

Кстати, если память мне не изменяла, у нашего географа был самый обычный кнопочный телефон. Но, несмотря на это, Глобус снял трубку быстрее всех, кого я за сегодня набирал.

А ещё впервые за всё время я узнал, как же Глобуса зовут по-настоящему — Иосиф Львович.

Я только открыл рот, чтобы поздороваться, но Львович меня опередил. Он принялся тараторить, не понимая, кто ему звонит. Видимо, мой номер у него не был записан вообще.

— Так, если это какие-то банки, брокеры, коллекторы или другие мошенники, сразу говорю — мне ничего от вас не нужно! — заговорил он скороговоркой, будто заранее готовился к подобной «обороне». — И вообще, молодые люди, разговаривать с вами у меня тоже совершенно нет времени!

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться.

— Правильно, правильно, Иосиф Львович, — поддержал я. — Всех, кто звонит с неизвестных номеров, если они не по делу, надо сразу посылать куда подальше. Тут полностью с вами согласен. Но я как раз по делу. Это Володя, физрук.

В динамике наступила короткая пауза, после которой голос географа стал ощутимо теплее.

— А-а, здравствуй, Володя! — искренне обрадовался он. — Признаться, не узнал тебя сразу.

— Бывает, — усмехнулся я. — Слушай, Львович, я вот к чему звоню. Честно говоря, я не знаю, есть у тебя урок сейчас или нет. Но если есть — предупреди, пожалуйста, учеников, что ты ненадолго отлучишься.

На том конце послышалось лёгкое удивлённое фырканье.

— И зачем это надо? — спросил географ искренне. — Что-то у тебя случилось, Володя?

Он говорил так, будто готовился услышать от меня что угодно. Даже не так — как будто он готов был услышать ничего хорошего.

— А затем, Иосиф Львович, что я хочу тебя видеть у меня в спортзале, — сказал я. — В каморке наметилось небольшое собрание. И, между прочим, тебя уже все ждут.

Глобус мгновенно насторожился. По голосу было слышно — географ решил, что речь идёт об очередном разборе полётов в связи с его… скажем так, образом жизни.

— Это что-то серьёзное? — спросил Львович напряжённо.

— Нет, не беспокойся, — заверил я. — Тема совсем другая, лично тебя она никак не касается.

Повисла короткая пауза, за которую географ переваривал мои слова, а затем послышался вздох облегчения.

— Понял, Володя. Сейчас подойду, — пообещал он и отключился.

Я убрал телефон в карман и обернулся к пацанам. Те всё ещё возились с кипятком и сахаром, стараясь сделать всё правильно. Им, конечно, нравилось ощущать себя «старшими» в небольшом закрытом мужском кругу.

— Так, парни, у меня вопрос по существу, — сказал я. — Кружек на всех хватит?

— Да, Владимир Петрович, — ответил Кирилл, показывая мне стопку пластиковых стаканчиков, которые нашёл на тумбочке. — Тут всё есть, хватит на весь наш состав.

— Отлично. Тогда сделайте ещё две чашки чая — нам сейчас понадобятся. У нас будут гости, — попросил я.

Пацаны переглянулись. Кирилл приподнял бровь:

— А кто? Какие гости, Владимир Петрович?

Я позволил себе лёгкую улыбку, заранее понимая, какой будет реакция на мои следующие слова:

— Сейчас София Михайловна подойдёт.

Как я и ожидал, пацаны дружно вытянулись, словно по команде. На лицах появилась смесь растерянности, лёгкой паники и незаданного вопроса: «За что нам такое счастье?»

— Мымра придет… — послышался шёпот учеников.

Честно говоря, я уже давно перестал называть Соню «мымрой». Но стоило мне только упомянуть её имя, как у пацанов глаза полезли на лоб. В школе она была известна именно под этим прозвищем — и среди учеников, и среди некоторых учителей. Несправедливо, но факт: репутация у неё была жёсткая. Репутация человека, который всегда появляется не вовремя и всегда требует что-то неприятное.

Пацаны начали переглядываться. Их реакция была вполне типичной: смесь опаски, уважения и желания тихонько раствориться в стене, лишь бы не попадаться Соне на глаза.

Чтобы не дать им раздувать лишние страхи, я решил объяснить сразу:

— Так, мужики, слушайте внимательно. София Михайловна — с некоторых пор наш подельник и союзник. Так что прошу любить и жаловать. И Мымрой её не называть!

Слова дошли далеко не сразу. Пацаны словно не поверили собственным ушам.

Гена, самый прямой из моих учеников, осторожно спросил:

— Владимир Петрович… но вы же… ну… вы же с ней никогда не ладили. А сейчас что, вдруг союзник?

— Ну вот теперь ладим, — спокойно ответил я, не углубляясь в причины. — Планы изменились, понимаете? Ситуация тоже. И повторю ещё раз: Софию Михайловну прошу любить и жаловать — это наш человек.

Пацаны начали переваривать сказанное. А Гена чуть склонился ко мне и прошептал:

— Надеюсь, она нам не будет читать свои нотации…

— Гена, — вздохнул я, — если поводов для нотаций нет, то и нотаций не будет. Всё просто.

Пацан почесал затылок и нехотя признал:

— Может, вы и правы…

— А второй гость кто? — уточнил Кирилл. — Если не секрет.

— Нет, Кирилл, — заверил я, — это не секрет. К нам зайдёт ещё и Иосиф Львович.

Вот тут реакция была совершенно другой. Пацаны оживились, как только услышали имя Глобуса.

— Глобус, что ли? — переспросил Кирилл.

— Он самый, — кивнул я. — И сразу договоримся: обойдёмся без прозвищ. Для всех он здесь — Иосиф Львович.

Пацаны начали переглядываться, давя улыбки.

— Не, ну Иосиф Львович по-любому нормальный, — озвучил Гена, чуть задумавшись. — Он… ну… к людям по-людски относится.

Гена редко что-то объяснял развёрнуто, и потому его фраза прозвучала весомо. В возрасте моих пацанов «по-людски» — это самая высокая оценка взрослому.

— Вот поэтому он нам и нужен, — подтвердил я.

В этот момент в дверь раздалось три лёгких, осторожных стука. Пацаны инстинктивно подтянулись.

— Заходите, — сказал я, даже не оборачиваясь. Я был уверен, что первым явится Иосиф Львович. — У нас открыто.

Дверь скрипнула, отворилась медленно, и в проёме показалась… не седая борода географа, а вполне живая и собранная София Михайловна.

Появление завуча произвело эффект. Пацаны сразу встали из-за стола, проявляя уважение.

— Здравствуйте, София Михайловна, — произнесли они почти хором.

Мне даже было забавно наблюдать, как каждый из них пытается выглядеть приличнее, чем он есть в обычной жизни.

Правда, нельзя сказать, что сама Соня разделила этот энтузиазм. Она явилась сюда в том самом образе «мымры». На лице у неё застыла сдержанность, в глазах — настороженность. Я, честно говоря, не подумал о том, что её нужно предупредить о появлении пацанов… завуч-то ожидала совсем другого формата встречи.

Соня шагнула внутрь, оглядела стол, стаканы, пацанов, затем внимательно посмотрела на меня.

— Владимир Петрович… что здесь делают наши ученики? И… что это за чаепитие? Меня об этом никто даже не поставил в известность.

Я жестом пригласил её пройти, показывая на свободный стул.

— Спокойно, Сонечка. Только спокойно, — шепнул я, а потом громче, чтобы все слышали, добавил: — Я как раз рассказывал ребятам, что вы теперь полноценная часть нашей команды. Теперь и вам говорю то же самое: ребята — тоже в нашей команде. Один за всех, все за одного, слышали такую формулу?

Соня послушала и, как показалось, нахмурилась ещё больше.

— Владимир Петрович… — процедила она также едва слышно. — А если они расскажут всё… тем, кому не нужно рассказывать?

Что сказать, вопрос Сони был абсолютно по делу. Я бы на её месте спрашивал то же самое.

Я боковым зрением видел, как у пацанов в этот момент чуть напряглись спины — от самой идеи, что их могут посчитать «сливными бачками». Их это задело, и да, хоть Соня и говорила шёпотом, но ученики это всё-таки услышали.

— Не расскажут, — отрезал я. — Я им доверяю от и до.

Соня снова покосилась на пацанов, будто проверяла, не услышали ли они её сомнение. Взгляд у неё был именно тот, который я хорошо знал: тревожный и недоверчивый.

— Володя, — тихо прошептала она, — ты же сам понимаешь, что если здесь кто-то рот откроет, все наши планы пойдут… — она не закончила, но и так было понятно, куда именно «пойдут».

— Понимаю, — ответил я. — И именно поэтому говорю тебе, что такого не будет. Ребята проверенные и надёжные. Им можно доверять.

Соня всё же поколебалась. Я видел, как она снова вернула взгляд к пацанам. Оценивала, взвешивала и пыталась понять, где здесь подвох. Но подвоха не было. Просто завуч привыкла ожидать худшее.

Чтобы не дать ей уйти дальше в собственные опасения, я мягко взял её под локоть и подвёл к столу. Так, чтобы она почувствовала, что ситуация под контролем.

— Присаживайся, — сказал я, предлагая ей стул и улыбаясь, чтобы снять напряжение.

Соня села. Рефлекторно вернула себе строгий вид, повернулась к пацанам и произнесла сухо, с налётом официоза:

— Можете садиться, мальчики.

Пацаны подчинились сразу. Соня тут же заметила лишнюю кружку, аккуратно поставленную в стороне, и мой взгляд на часы.

— Мы… ещё кого-то ждём? — спросила завуч сдержанно. — Или можем начинать?

От автора:

Попав в 1942-й вместе с подземным объектом по изучению БПЛА, я остался один среди войны. Лишь техника будущего даёт шанс прожить новый день.

https://author.today/reader/517746/4891074

Глава 11

Я уже открыл рот, чтобы ответить завучу, но не успел. В дверь постучали — на этот раз уверенно, как стучат люди, которые всегда приходят вовремя.

Соня повернулась, напрягшись ещё больше. Пацаны синхронно подняли головы.

И когда дверь наконец открылась, на пороге появился Иосиф Львович собственной персоной. Всё с тем же немного рассеянным, но удивительно добрым выражением лица.

Пацаны за моей спиной едва слышно хмыкнули по-доброму. Географ умел располагать к себе, даже если сам этого не замечал.

Соня, едва увидев географа, мгновенно нахмурилась. В её взгляде появилось холодное неодобрение. Не злость даже, а скорее усталое раздражение. Завуч слишком давно привыкла считать Глобуса обузой. По выражению её лица было ясно, что эта встреча ей не нравится с первой же секунды.

Географ отреагировал зеркально. Львович инстинктивно ссутулился и замер в дверях, не решаясь пройти дальше без моего подтверждения. Его взгляд метнулся ко мне: тревожный, вопросительный и почти оправдывающийся.

Львович явно рассчитывал на спокойный разговор, а не на внезапную встречу с завучем. Соню-то он обычно обходил стороной…

Чтобы эта напряжённость не испортила всё с самого начала, я сразу вмешался:

— Коллеги, — сказал я, обращаясь сразу к обоим, — давайте на время оставим личные счёты. Я позвал вас сюда по другой причине. Полностью другой.

Я жестом пригласил Иосифа Львовича к столу. Географ прошёл к стулу явно через усилие, уселся осторожно, с тихим кряхтением от напряжения. Видно было, что Львович до конца не понимает, зачем здесь оказался, и поэтому держится собраннее, чем обычно.

— Здрасьте… — сказал он, затравленно обводя всех взглядом.

Я подвинул к нему стакан с чаем:

— Угощайтесь, Иосиф Львович. Чай только что заварили. Пейте спокойно.

Глобус кивнул благодарно, взял стаканчик обеими руками и сделал маленький, осторожный глоток. После чего сразу же полез в карман пиджака за платком — старым, выцветшим, но тщательно сложенным.

Он промокнул лоб, виски, под подбородком, стараясь скрыть волнение, но получалось плохо. Львович сидел прямо напротив Сони, и это его ещё сильнее сбивало.

Он не смотрел ей в глаза, но и отворачиваться себе не позволял. Географ держал какую-то неловкую середину, чувствуя себя так, будто оказался в кабинете начальства без объяснения причин.

Соня же сохраняла внешнее спокойствие, но я видел, что она сидела чуть напряжённее, чем требовала ситуация. Похоже, ждала момента, когда всё выйдет из-под контроля.

Пацаны молчали, чувствуя серьёзность момента.

Я не стал растягивать паузу. Занял оставшееся свободное место, положил руки на стол:

— Ну что, дамы и господа, — сказал я, слегка наклонившись вперёд, — с вашего позволения начнём?

Разрешения мне, разумеется, не требовалось. Но в этой фразе было всё, что требовалось сейчас. Я хотел дать людям выдохнуть, сбросить часть зажатости и обозначить, что мы здесь вместе.

Напряжение действительно чуть спало.

— Как вы поняли, — продолжил я, — собрал я вас здесь не просто так.

Соня ответила первой:

— Да, Владимир Петрович, это очевидно, — сказала она. — И мы действительно хотели бы услышать, ради чего мы здесь собрались.

Я кивнул и продолжил:

— Ради того, что мне нужна помощь каждого из вас.

Я отвёл взгляд от Сони и ребят и задержал его на географе.

— Иосиф Львович, — сказал я. — Я могу рассчитывать на вашу помощь?

Географ выпрямился и ответил на удивление твёрдо:

— Это даже не обсуждается, Владимир Петрович. Я с вами, — заверил учитель.

— Отлично, — сказал я. — Тогда второй вопрос. Не менее важный, чем первый.

Я медленно провёл взглядом по всем лицам за столом. Завуч, географ, пацаны — каждый ждал, что будет дальше.

— Всё, что будет сказано здесь, останется здесь. Я думаю, это не надо никому объяснять?

— Безусловно. Это даже не обсуждается, — подтвердил Львович.

— Аналогично, — кивнула завуч.

Пацаны промолчали ровно секунду, и Кирилл взял слово за всех:

— Владимир Петрович, ну наш ответ вы и так знаете. Мы с вами.

Я снова внимательно посмотрел на каждого. И когда понял, что в комнате нет ни одного человека, который сомневается или играет роль, перешёл к делу.

— Ну что… тогда начали!

Я начал выкладывать собравшимся свой план:

— Коллеги, чтобы у нас с вами было общее понимание, речь далее пойдёт об участии в олимпиаде нашей школы. Я полагаю, что никому не нужно объяснять, насколько важна олимпиада для школы?

Завуч немедленно кивнула, чуть подалась вперёд, словно стараясь подчеркнуть, что она максимально включена в процесс:

— Нет, Владимир Петрович, объяснять ничего не нужно, — поспешно заверила Соня, уловив тон момента.

— Важность олимпиад мы и так прекрасно знаем.

В её голосе звучала профессиональная уверенность. Я заметил, как географ слегка покосился на Соню. Он сидел, словно пытаясь понять, откуда вообще взялась тема олимпиады и почему её обсуждение началось при нём. Ну а главное — какое отношение это имеет к нему.

Львович выглядел так, будто случайно забрёл не в тот кабинет, но, будучи человеком мягким и неповоротливым, постеснялся возразить.

Я на мгновение задумался — стоит ли тратить время на пояснения. Но всё же решил, что лучше сразу исправить его непонимание, чем потом объяснять по десятому кругу. Поэтому я коротко, но достаточно предметно рассказал Львовичу об олимпиаде и о её особой значимости для школы.

Ну и о тех решениях, которые будут приниматься по итогам этого соревнования.

Географ слушал с невозмутимым выражением лица и медленно кивал в такт моим словам. Я понимал, что Глобус пытается одновременно переварить неожиданную информацию и удержать лицо. Когда я закончил, он моргнул пару раз, затем осторожно поднял глаза:

— То есть прямо-таки закроют школу, Владимир Петрович? — спросил он искренне. — А по какому предмету будет олимпиада? А то либо я прослушал, либо вы этого не сказали…

— Олимпиада у нас по физкультуре с 11 «Д» классом, — пояснил я.

Географ задумчиво кивнул. Видимо, у Львовича именно в этот момент возник абсолютно естественный внутренний диссонанс. Мысль о том, что между проблемными ребятами из 11-го «Д» и какой-то общественно полезной деятельностью… а тем более связанной с престижем школы… в общем, между ними лежит не просто разрыв, а настоящая пропасть, которую Львович никак не мог мысленно преодолеть.

— Не беспокойтесь, Иосиф Львович, олимпиада будет не по географии, — не удержалась Соня и всунула свою привычную шпильку.

Сказала это завуч с показной мягкостью, чтобы укол ощущался ещё сильнее.

— Боюсь, если бы мы решили принять участие в олимпиаде по географии, то тогда шансов у нас не было бы даже призрачных, — заключила она.

— София Михайловна, ну вы тоже, конечно… — возмутился географ, закатив глаза. — Вы такое скажете, что хоть стой, хоть падай. Вообще-то по моему предмету ученики блестяще подготовлены!

— Вы знаете, Иосиф Львович, а я так не думаю, — отрезала Соня без малейшей попытки смягчить удар.

— Ну мало ли что вы думаете, индюк вон тоже думал, — обиженно возразил Львович, но продолжать всё-таки не стал.

Соня же вся вспыхнула.

— Вот скажи мне, Кирилл, — она перевела взгляд на ученика и по совместительству моего помощника, — какая столица у такой страны, как Венесуэла? Сможешь сказать?

— Да он с первой попытки вам скажет, — уверенно хмыкнул Глобус.

— А я больше того скажу: я дам ему три попытки для того, чтобы дать правильный ответ на мой вопрос, — спокойно заметила Соня, выжидающе глядя на Кирилла.

Географ снова хмыкнул. Он чуть повернулся к Кириллу, демонстративно предоставляя ему слово. Хотя сам Кирилл растерянно хлопал глазами.

— Ну-ка, Кирилл, ответь Софии Михайловне, какая столица Венесуэлы, — попросил географ.

Я молча наблюдал за этой маленькой академической дуэлью. Честь предмета тут зависела от одного-единственного ответа.

— Э-э… — протянул пацан всё так же растерянно. — У Венесуэлы?

— Да-да, Кирилл, — подтвердила завуч, — у неё самой.

По выражению лица Сони было совершенно ясно, что она на сто процентов уверена, что Кирилл не знает правильного ответа. А значит, ему не помогут ни первая, ни вторая, ни третья попытка — если в голове пусто, то гадание тут не спасёт.

Кирилл помолчал, и, сказать честно, я так и не понял — действительно ли он пытался вспомнить или просто талантливо изображал мучительный процесс поиска в закоулках памяти. Однако он изображал полную сосредоточенность, даже щёлкнул пальцами, будто забыл слово, которое вот-вот вспомнит:

— Столица Венесуэлы… — протянул он, щёлкая пальцами уже более уверенно. — Сейчас, секундочку, София Михайловна… на языке вертится…

— И как эти ребята только собираются сдавать ЕГЭ… — разочарованно вздохнула Соня.

Я же боковым зрением заметил, как географ вовсю пытается подсказать ученику правильный ответ. Глобус едва ли не подпрыгивал на стуле, рассчитывая, что Кирилл прочитает по губам хотя бы намёк. Он открывал и закрывал рот с упорством рыбы, выброшенной на берег.

Кирилл, в свою очередь, жадно ловил каждый его беззвучный слог, пытаясь понять, что именно до него пытаются донести. И, кажется, у него действительно начало что-то складываться. По крайней мере, по глазам было видно, что первые слоги Кирилл уже считал правильно и вот-вот соберёт всё слово целиком.

— Ка-ка… — начал он. — София Михайловна, вот на языке вертится, сейчас я вспомню правильное название…

— Вообще, конечно, правильное название должно у тебя от зубов отскакивать, — вздохнула Соня, слегка приподняв бровь. — Ну да ладно… просто если ты не знал, а ещё и забыл.

Завуч на миг перевела взгляд на географа и успела заметить, как Глобус в этот момент поспешно прекратил заниматься суфлёрством. Но стоило ей отвернуться хотя бы чуть-чуть, как Иосиф Львович тут же продолжил свои попытки передать Кириллу подсказку.

— Ка-ра… — уже увереннее произнёс Кирилл, уловив ритм беззвучных слогов.

Однако Соня была явно не из тех, кто легко даёт коллеге мухлевать. Соня мгновенно вернула взгляд обратно на географа, и тот моментально замолк.

Но Кириллу, по всей видимости, показалось, что он всё уже разгадал. Вдохновлённый собственной смекалкой, он уверенно выпалил:

— Карабас!

Соня только покачала головой с тяжёлым разочарованием:

— Ну вот, что и требовалось доказать, Иосиф Львович.

Мне, конечно, было забавно смотреть на эти препирательства. По их тональности было ясно, что между Соней и географом уже давно тлеет давний педагогический конфликт.

Иосиф Львович уже раскрыл рот, собираясь защищаться. Однако спору я продолжиться не дал. Всё-таки собрались мы здесь не для того, чтобы выяснять отношения. Да и времени у нас оставалось совсем немного. Так что нужно было наконец переходить к делу.

— Так, коллеги, всё это хорошо, но предлагаю вам обсудить это потом, на педсовете, — сказал я.

Соня коротко кивнула, соглашаясь сразу. А вот Иосиф Львович хоть и закрыл рот, но при этом изобразил демонстративную обиду. Нет, может быть, талант у него и правда был. Вернее так — талант иногда у него проглядывал. Но, как я уже давно заметил, реализовывать его Иосиф Львович не торопился.

Я повернулся к Кириллу:

— Кирилл, столица Венесуэлы — это Каракас. Запомни, может быть, на будущее даже пригодится. Как-никак, это наша дружественная страна, — сказал я и подмигнул пацанам, чтобы разрядить обстановку. — Ну а теперь к делу, и попрошу меня больше не перебивать, дамы и господа.

Я хлопнул в ладони и потер их друг о друга.

— Слушайте, что нам нужно сделать для того, чтобы эта олимпиада вообще в принципе состоялась и у нашей школы появился шанс на то, чтобы её не закрыли.

И я начал озвучивать свой план, который уже полностью сформировался у меня в голове. План был непростой, местами даже авантюрный, но требовал прежде всего определённого мужества от каждого, кто в нём будет задействован. И, если честно, я считал слабым звеном именно нашего географа.

Всё-таки человек пьющий, вечно тревожный, всё время оглядывающийся по сторонам, чтобы никто не поймал его за этим делом с поличным. Разумеется, Львович отличался крайней осторожностью в любых инициативах. А в моём плане географу доставалась одна из главных ролей. Причём роль такая, которую нужно было сыграть так убедительно, что поверил бы даже Станиславский, встань он сейчас у нас в кабинете.

Географ, прекрасно понимая это, уже на середине моего рассказа вспотел так, словно его посадили на допрос. Он снова достал свой фирменный платок и начал промакивать им лоб.

Что до нашей завуча, то она выслушала план с невозмутимым выражением лица. Соню трудно было чем-то удивить. К тому же после нашего недавнего разговора я точно знал, что Соня готова поддерживать меня в каждом пункте.

А вот у пацанов глаза прямо-таки загорелись, когда они слушали. План действительно был рискованным — на грани безумия, по меркам школы уж точно. Однако именно эта острота, эта перчинка и цепляла их. В их взглядах мелькнул подростковый азарт.

— Всем всё понятно? — спросил я, когда закончил свой рассказ. — Возражения, вопросы, замечания имеются? Если да, то попрошу ускориться.

Завуч лишь качнула головой, мои ученики тоже сидели молча — у них от предстоящей авантюры глаза всё ещё горели, не до вопросов было. А вот у кого вопросы нашлись, так это у Глобуса. Он кашлянул в кулак, словно набираясь духу, и изобразил максимально серьёзное выражение лица:

— Владимир Петрович, вы же понимаете, чем я рискую, если соглашусь во всём этом участвовать, — сказал он тревожным голосом. — Да, я понимаю, что я ваш должник, что долги надо отдавать, но всё же… я думаю, что вы понимаете, что мне нужны гарантии. На случай чего.

При этих словах он демонстративно покосился на Соню, словно хотел, чтобы именно она это услышала.

Я прекрасно понял, что он имел в виду. Иосиф Львович всей душой желал, чтобы завуч на ближайшее время от него отвязалась. И не маячила над душой со своими «яркими педагогическими наблюдениями».

— А что вы на меня так смотрите? — спросила Соня.

Потом перевела взгляд на меня. В её глазах читалось совершенно ясно: «Ну вот, я же говорила, что звать его сюда — плохая идея. Он точно не член нашей команды».

Мне было совершенно не с руки позволить географу сорваться с крючка, на который он уже практически наделся. Упустить его сейчас — значит потерять ключевого участника плана.

— София Михайловна, — начал я, делая голос мягче и располагающе улыбаясь, — у меня сейчас будет личная просьба к вам. Прошу: вы хотя бы на ближайший месяц дайте нашему уважаемому Иосифу Львовичу выдохнуть.

Я улыбнулся Соне ещё шире, подчёркивая, что прошу искренне.

— Да скорее не выдохнуть, Владимир Петрович, а хоть раз вдохнуть полной грудью, — поправил меня географ с такой тоской, будто говорил не о двух неделях передышки, а о мечте всей жизни.

Соня уже раскрыла рот — я по глазам видел, что она собиралась выдать резкое и, скорее всего, очень принципиальное возражение. Но я опередил её буквально на полслова. Всё-таки дай ей сейчас заговорить — и всё мгновенно скатится в очередную педагогическую перепалку.

— Спасибо, София Михайловна, что согласились, — сказал я. — Вы умница. А вы знаете, что я, во-первых, такие вещи не забываю, а во-вторых, всё делается исключительно во благо общего дела.

Соня чуть сузила глаза, внутри неё ещё кипел протест.

— Ладно, две недели всего, и ни днём больше! — резюмировала она.

— Идёт, согласен! — тут же воскликнул географ и добавил смущенно. — Так что, Владимир Петрович, я тоже в деле. Хотя… для большей правдоподобности мне было бы совершенно не лишним чуточку тяпнуть…

Соня на этих словах чуть не подпрыгнула на своём стуле. Её лицо перекосило от искреннего возмущения.

— Это как?.. — начала она, возмущённо вскидываясь и уже набирая воздух для длинной нотации.

Но я снова аккуратно её перебил:

— Я думаю, никто не умрёт от рюмки, — сказал я. — Тем более нам это действительно нужно для чистоты эксперимента. И, тем более, мы только что договорились про две недели, София Михайловна.

Я произнёс это спокойно, и именно такая интонация лишила Соню аргументов. Завуч выдохнула, сжала губы в тонкую линию, но спорить дальше не стала. Компромисс был найден, правила установлены, а роли распределены.

От автора:

Приключения Водяного в краснодарской глубинке. Расследуй преступления и раскрой тайны вместе с ним.

https://author.today/reader/511120

Глава 12

Географ, видимо, решил ковать железо, пока горячо. Он сразу же, без малейших колебаний, полез во внутренний карман своего пиджака и достал небольшую металлическую фляжку. Потёртую такую, гладкую, будто она пережила с ним больше педсоветов, чем Соня за всё время работы в школе. Было совершенно очевидно, что носил он её с собой регулярно и вовсе не для декоративности.

Львович ловко, доведённым до автоматизма движением щёлкнул крышкой, запрокинул голову и сделал несколько уверенных глотков.

— Фух… хорошо пошла, — выдохнул он с облегчением.

Прозвучало так, будто внутрь Глобуса только что вернулась душа, а не сорокоградусный напиток. Его глаза слегка покраснели, взгляд стал мягче, а губы расползлись в удовлетворённую улыбку.

— Вот всё… теперь я точно готов участвовать в вашем… занимательном плане, — заверил он.

— Вот и хорошо, — сказал я, убедившись, что моральная подготовка нашего «ведущего актёра» завершена, — раз все готовы, предлагаю от слов переходить к делу и занимать позиции. Все помнят, что нужно делать?

Все кивнули почти синхронно.

— Ну тогда начинаем. Вы, Иосиф Львович, идите первым, — сказал я, показывая на дверь.

— Пойду… уже иду… — пробормотал Глобус.

Надо сказать, он поднялся из-за стола не без труда. Видимо, содержимое фляжки разнеслось по организму быстрее, чем он рассчитывал. По крайней мере, ноги у него уже слегка подкашивались.

Но в чём-то географ был прав: для предстоящей роли такое состояние подходило идеально. Слишком трезвый географ играл бы не так убедительно.

Глобус вышел из моей каморки, не закрыв дверь до конца, и сразу после этого София Михайловна эмоционально всплеснула руками. Она наклонилась ближе ко мне, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Володя, я надеюсь, ты тысячу раз подумал…

Я лишь в ответ подмигнул Соне. Завуч задавала вопрос скорее из принципа, чем из необходимости. Да и ответ здесь уже, по сути, был не нужен. Всё было решено, механизм запущен, и оставалось только довести дело до конца.

Я взглянул на часы: с момента ухода географа прошло ровно три минуты. Как раз столько, сколько требовалось по моим расчётам, чтобы он дошёл, «занял позицию» и начал исполнять ту часть роли, ради которой мы вообще всё это затеяли.

Настало время переходить к следующей фазе.

— Так, пацаны, вы идёте следующими, — сообщил я, повернувшись к ученикам. — Не выделяемся, не суетимся, ведём себя естественно и непринуждённо.

— Всё сделаем, Владимир Петрович, по высшему разряду! — пообещал Кирилл.

Пацаны дружно поднялись из-за стола, стулья мягко скрипнули. Я заметил, что так же, как и у географа, их чай остался нетронутым. Впрочем, оно и понятно: при таких разговорах чай был последним, о чём они думали.

В глазах у пацанов играл блеск азарта. Молодые прекрасно понимали, что сейчас будет не скучная рутина, а что-то, что можно потом пересказывать друзьям.

Я дождался, пока они выйдут из кабинета, убедился, что шаги затихли. Следом достал телефон, разблокировал экран и набрал короткий трёхзначный номер.

— Скорая помощь, говорите, — донеслось из динамика, когда на другом конце сняли трубку.

— Здравствуйте, у нас тут в школе учителю плохо, — сообщил я.

— А что с ним? — уточнила диспетчер.

— Ну, если бы я знал, что с ним, то вам бы не звонил, — заверил я будничным тоном. — Понятия не имею: упал и не шевелится. Теперь бы нам понять, когда очнётся: будет гипс или чего похуже?

Диспетчер попросила продиктовать адрес, записала и уверила меня, что бригада выедет как можно скорее.

Я положил трубку и снова перевёл взгляд на завуча. Приезд скорой помощи, как и все предыдущие шаги, был частью моего тщательно продуманного плана. Того самого плана, который я выстраивал по минутам и который должен был сработать без единого сбоя. Хотелось верить, что именно так оно и будет.

— Ой, Володя… я прям конкретно переживаю, — волнительно выдохнула Соня. — А вдруг ничего не получится?.. — поделилась она со мной мыслями, не скрывая, что этот эксперимент ей даётся тяжело.

Я же молча взглянул на часы в телефоне, сверяясь с тем таймингом, который пока шёл идеально.

— Получится, — невозмутимо пожал я плечами. — Ты только на вызов ответь, Сонь. Ладно?

— На какой вызов? — спросила завуч, прикусив губу и пытаясь скрыть растущую тревогу. — Мне пока не звонят, Володь…

Но едва она успела закончить фразу, как её мобильный телефон завибрировал в руке.

— Звонят… ага… — прошептала Соня, хотя прекрасно знала, что именно этот момент и должен был настать.

Она шумно выдохнула, собираясь с духом, и наконец взяла трубку. Говорила она, естественно, так, будто никакого плана у нас нет и никогда не было.

— Алло, говорите, я вас слушаю, — пропела она мягко.

Молодец, конечно: завуч входила в образ так же естественно, как актриса, выходящая на сцену под свет софитов.

— Ой, какой ужас… — театрально протянула Соня. — Да вы правы… Иосиф Львович уже пожилой, и с ним может случиться всё что угодно…

Из динамика слышался взволнованный, почти надрывный голос Кирилла. Слова различались плохо, но мне и не нужно было их слышать. Я прекрасно знал, что пацан будет говорить.

— Сейчас всё сделаем, — заверила Соня. — Большое спасибо, что сообщили мне, и спасибо за вашу бдительность… Сейчас же я немедленно вызову скорую помощь для нашего весьма уважаемого учителя по географии.

Она сбросила вызов.

— Ну всё… началось, — завуч гулко выдохнула, выпуская из себя напряжение. — Так, ну… скорую ты уже к нам вызвал, Володя, чуточку заранее…

— Вызвал, — кивнул я. — Так что теперь, Сонь, иди прямиком к директору и говори Леониду Яковлевичу, что этот «идиот» физрук взял и вызвал скорую нашему географу, который «пьян в усмерть».

Завуч заморгала, словно представляла лицо директора в тот момент, когда он услышит эти слова.

— Хорошо, Володя… Я, конечно, не знаю, как Иосиф Львович согласился… и как я могу ему гарантировать, что всё в итоге будет хорошо, и никто его не уволит. Потому что если директор узнает, что Иосиф Львович пьяный… вернее, не пьяный… пьяный-то он всегда… а тут про то, что он в таком состоянии… — затараторила завуч.

Её дыхание сбилось, руки машинально начали поправлять невидимую складку на блузке. Верный признак того, что Соня переживает куда сильнее, чем показывает.

— А это уже мне оставь, Сонь, — сказал я. — Как только этот вопрос встанет, я сам с ним разберусь. И сам всё объясню Леониду Яковлевичу.

— Я поняла, Володь, — кивнула завуч, принимая правила игры, пусть и со скрипом. — Я хоть и терпеть ненавижу географа за то, что он не может взять себя в руки… но в данном конкретном случае мы всё-таки делаем одно общее дело.

— Ну вот, — ответил я. — Так что ты про общее дело не забывай, Соня. Всё, иди к директору.

Несмотря на внешнюю строгость и привычку давить авторитетом, Соня явно боялась той части плана, что выпадала на её долю. Бояться — не значит отказаться, но тревога проступала в каждом её жесте. Слишком уж многое здесь зависело от тонкости подачи и умения сыграть убедительно.

Однако, как говорится, волков бояться — в лес не ходить.

— А ты пойдёшь к географу? — спросила она напоследок, желая убедиться, что я не оставлю её одну в этой авантюре.

— А я пойду к нашему географу, — подтвердил я.

Пока мы разговаривали, мы уже поднялись на второй этаж школы. Соня остановилась у двери кабинета директора, тяжело выдохнула и, прежде чем зайти, провела ладонями по волосам. Она специально взъерошила причёску — тонкий, но важный штрих для «естественности» в тех щекотливых объяснениях, что ей предстояло начать.

Ход, надо признать, был правильный.

Я поднял кулак, слегка потряс им в воздухе, давая жест поддержки завучу. Соня же, наконец решившись, распахнула дверь и вошла к директору.

Я немедленно направился к географу. К счастью, Глобус оказался ровно там, где мы договорились. Он лежал прямо у дверей своего кабинета географии. Ключ торчал в замочной скважине, создавая идеальную картину того, что «инфаркт» случился в ту самую секунду, когда он открывал дверь, намереваясь войти внутрь.

Рядом стояли пацаны — возбуждённые, с тем самым блеском в глазах. Ученики переступали с пятки на носок, не зная, куда деть избыток адреналина.

— Помощь какая ещё нужна, Владимир Петрович? — сразу спросил Кирилл, едва увидев меня. И тут же, косясь на «тело», добавил шёпотом: — У нас, если что, всё идёт по сценарию.

Я тоже посмотрел на географа. Он лежал на полу, раскинув руки в стороны в позе морской звезды, голова чуть набок, глаза закрыты. Выглядело настолько натурально, что я на миг даже усомнился. А вдруг он действительно отключился не по плану, а по-настоящему? Алкоголь штука непредсказуемая.

— Нет, спасибо, помощь больше не нужна. Всё, пацаны — сдрыснули, — сказал я, жестом подгоняя их. — Сейчас сюда подойдёт Леонид Яковлевич.

— Всё, уходим!

Пацаны, не заставляя себя просить дважды, засеменили по коридору, растворяясь за поворотом.

Географ, стоило мне подойти, чуть-чуть приоткрыл один глаз — ровно настолько, чтобы определить, кто оказался рядом. Делал он это настолько умело, что любой другой человек ничего бы и не заметил. Веко не дрогнуло, а ресницы не шевельнулись. Но от моего взгляда такие мелочи скрыть было невозможно. Я прекрасно видел, что «покойник» внимательно следит за развитием событий.

— Иосиф Львович, — прошептал я строго, — я, если что, напоминаю: по нашей легенде ты сейчас пьяный в усмерть. А когда человек настолько пьян, он точно без сознания. Полностью. Как бревно.

— Владимир… так может, для ещё более лучшего эффекта мне нужно ещё чутка? — с надеждой спросил Глобус, не шевелясь.

В том, что он «может ещё чутка», я не сомневался ни секунды. Такой человек способен и «чутка», и «лишка» — причём без особых последствий для души и организма. Тут вопрос был не в возможности, а в целесообразности.

Настоящее бессознательное тело учителя географии мне сейчас было совершенно ни к чему. Потому что план — планом, но реальность непредсказуема. В любой момент может понадобиться что-то поменять, подстроить, свернуть в сторону. А таскать полуживого Глобуса на руках Соня попросту не сможет — да и я тоже развлечений таких не искал.

— Отставить! — рявкнул я, чтобы он даже думать перестал о том, чтобы приложиться к фляге. — Давай ты потом лучше всё отметишь. Когда всё успешно закончится.

— Ох… — выдохнул Глобус разочарованно. — Ну тут как скажешь, Владимир, так и будет…

Его рука, уже потянувшаяся за пазуху пиджака, замерла. Пальцы всё ещё нащупывали знакомый контур фляги, но затем медленно скользнули назад, возвращаясь на пол.

Географ снова закрыл глаза, на этот раз окончательно, больше ни на миллиметр не пытаясь их приоткрыть. Он застыл, став совершенно недвижимым.

— Отлично, вот это уже другое дело, Иосиф Львович, — одобрил я. — Всё, теперь спокойно лежи и готовься. Скоро начнётся наша кульминация с директором.

На этот раз он не ответил ни звуком. Наоборот, замер на полу так убедительно, что любой прохожий решил бы, что перед ним труп, причём давно остывший. Даже грудь поднималась едва заметно.

Я, понимая, что времени остаётся впритык, аккуратно отошёл за угол. Выбрал место так, чтобы меня отсюда точно никто не заметил. Но при этом географ открывался мне идеально — как на ладони. Для наблюдателя — мёртвая зона, но для режиссёра спектакля — идеальная точка контроля.

И тут послышался голос директора.

— Господи, София Михайловна, я ума не приложу… как вы это вообще могли допустить? — сипло, но зло гремел он по коридору. — Это ведь наша проблема! Я же говорил вам: в конце концов обнюхивайте его или… или не знаю… обыскивайте! А если и это сделать невозможно, то хотя бы сами ему наливайте! Так, чтобы была мера!

Вот такой был занимательный монолог. И звучал он так, будто Леонид Яковлевич сейчас лично собирался отчислить завуча, физрука, географа, а заодно и всех учеников, которые попадутся под руку.

По шагам было слышно, что он приближается быстро, почти бегом.

Судя по тому, как дрожал его голос, настроение у Лёни было не просто плохое — оно было отвратительное. И да, орать шёпотом — вполне реальная способность, которой Леонид Яковлевич сейчас пользовался в совершенстве.

Через несколько секунд возбужденный директор и побледневшая Соня наконец подошли к двери кабинета географии. К самой сцене нашего полностью разыгранного спектакля.

Леонид Яковлевич при виде географа, лежащего прямо на полу, остановился как вкопанный. Но больше всего мне бросилось в глаза вовсе не его потрясение. Неа… директор даже не попытался подойти и хоть как-то помочь пожилому преподавателю, которому якобы стало плохо.

— А вы, София Михайловна, не пытались привести его в чувства? — холодно спросил директор, даже не глядя на лежащего географа. — Может, ему там по щекам надо побить или холодной водой на лицо вылить? Как вы обычно это делали раньше с ним?

Он подчеркнул слово «раньше», будто обвинял завуча не только в сегодняшнем происшествии, но и во всех предыдущих грехах Львовича.

— Нет… в чувство Иосиф Львович не приводится, к сожалению, — заверила Соня, сделав такое лицо, будто она уже пробовала все возможные методы реанимации. — Этот случай отличается от тех, что уже были.

Повисла короткая, тревожная пауза. Директор морщился, Соня собиралась с духом. Я из своего укрытия видел, как завуч решается произнести ту самую фразу, о которой мы договаривались заранее.

И она не подвела.

— Представляете, какой ещё кошмар… — начала Соня. — Владимир Петрович…

— Что Владимир Петрович? — резко насторожился директор, повернувшись к ней.

— Он тоже в курсе… — прошептала завуч, изображая страх. — И он уже вызвал скорую для Иосифа Львовича… Я даже представить не могу, какой это будет скандал на всю школу. Ведь если скорая заберёт в больницу настолько пьяного учителя…

В лице директора что-то дрогнуло. Он прикрыл глаза, помолчал.

— Будет, — признал он тяжело, сжал губы и нахмурил лоб настолько сильно, что посередине образовалась глубокая вертикальная складка. — Будет скандал. И громкий.

Он замолчал, переваривая сказанное. Но затем добавил то, что мы и рассчитывали услышать:

— А нам сейчас совершенно не нужно лишнее внимание к школе…

— Ну я ведь сама не хотела никакую скорую вызывать, Леонид Яковлевич… даже мысли такой не допускала, — начала Соня наигранно оправдываться.

Она смотрела на директора снизу вверх.

— Я ведь сама думала, что и на этот раз мы, как обычно, всё решим с Иосифом Львовичем без посторонних свидетелей и какой-либо помощи…

Слова были сказаны нарочито мягко, почти жалобно. Однако я прекрасно видел, что Соня намеренно сгущала краски. Завуч делала всё, чтобы заставить директора не думать, а начать действовать. Причём действовать в рамках того, что нам было надо.

Соня подалась чуть вперёд и продолжила:

— Я ведь прекрасно понимаю, чем это для нас грозит… вы неоднократно меня об этом предупреждали…

Я, кстати, не имел понятия, что между завучем и директором существовали какие-то договорённости по поводу географа и его отношений со спиртным. Но история с пьющим учителем была давней, болезненной и, вероятно, не один раз уже ставила школу на грань скандала.

Директор молчал пару секунд, переваривая услышанное, потом медленно покачал головой:

— Ну конечно… ваш Владимир Петрович даёт… — процедил он сквозь зубы, будто моё имя в эту секунду было для него ругательством. — Мог бы хоть немного башку включить, прежде чем куда-то звонить. А если башка не включается, то мог бы хотя бы посоветоваться со мной… или с вами.

Ну а далее сработал классический инстинкт любого бестолкового начальника, оказавшегося в неприятной ситуации. Вместо того чтобы искать решение, он начал искать виноватого.

От автора:

Мгновение — и я в прошлом. Без Родины, среди чужих интриг, на службе у самого Велизария.

Что ж… если у меня отняли прошлое, я построю новое. Денис Старый. Славянин https://author.today/work/518375

Глава 13

— Это всё ваша зона контроля, София Михайловна, — резко добавил он. — Мы договаривались, что вы держите руку на пульсе.

Он сделал шаг назад, будто дистанцировался от проблемы. Взгляд Лёни стал колючим, обвиняющим. Директор уже мысленно перекладывал всю ответственность на Соню, лишь бы самому остаться в стороне.

— И у меня к вам есть вопросы, София Михайловна, — продолжил директор. — Почему вы не предупредили Владимира Петровича, что скорую вызывать в таких случаях категорически нельзя?

— Я… не подумала как-то…

Соня отыгрывала свою роль великолепно: и виноватый взгляд, и смущённая интонация…

— Да и… кажется, я его предупреждала… но он, по всей видимости, забыл то, что я ему говорила насчёт географа.

— Дебилы, блин… — раздражённо выдал директор.

После этого он, наконец, подошёл к географу. Не чтобы помочь — нет. Леониду Яковлевичу было плевать, насколько плохо преподавателю. Он примерил на себя роль раздражённого хозяина, пытающегося поднять с пола пса, который завалился в грязь.

Лёня хотел лишь привести Глобуса в чувство, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию.

И вот наступал главный момент — момент истины, когда всё зависело от мастерства самого географа. Насколько правдоподобно он сыграет? Насколько убедительно изобразит полное отсутствие сознания?

Я затаил дыхание, и Соня тоже напрягалась…

Леонид опустился перед географом на корточки и отвесил ему пару звонких пощёчин — не слишком сильных, но и не нежных.

— Йося, вставай! — зло зашипел Лёня, не скрывая раздражения. — Чего ж ты так, скотина, набрался⁈ Самому не стыдно тебе?

Но географ справлялся со своей ролью блестяще. Он лежал неподвижно, как мешок муки, и не подал ни малейшего признака того, что слышит слова директора или чувствует его пощёчины.

Леонид попробовал ещё раз — потом второй, третий. Но реакция отсутствовала полностью. Профессиональный «актёр» был неподкупен.

Директор наконец выпрямился, раздражённо цыкнув языком. Он понял главное: географ не очнётся ни от пощёчин, ни от крика, а медики скорой могут появиться буквально с минуты на минуту.

Он поднялся на ноги, нервно отряхнул ладони и замолчал на несколько секунд, обдумывая ситуацию.

— Так… София Михайловна, — наконец выдал директор, нервно потирая переносицу, — тут, похоже, у нас состояние нестояния, и старыми методами Иосифа привести в себя нельзя.

Он смотрел на географа как на сломанную технику с явным пренебрежением.

— Ладно… — тяжело выдохнул директор. — Теперь поздно об этом говорить. Теперь нужно понять, что со всем этим делать.

В глазах Лёни читалось то, чего он никогда бы не признал вслух: паническая пустота. Следующий шаг не приходил ему в голову, мыслей не было вовсе.

И в этот момент включилась Соня — именно так, как я её и просил.

— Леонид Яковлевич… а может быть, Иосифа Львовича хотя бы в кабинет как-то отнести? — предложила она.

Леонид вскинул палец, словно поймал за хвост долгожданную логику.

— Вот! Отличная мысль, София! — обрадовался он. — Точно, в кабинет!

— Там и врачам скорой проще будет Иосифа Львовича осматривать, — добавила Соня, развивая линию так, как мы и репетировали.

— Проще — не проще, — отрезал Леонид резко, сразу же оборвав завуча. — Вот только скорой мы показывать его точно не будем.

— А как тогда быть? — осторожно уточнила Соня. — Скорая же уже вызвана… и они вот-вот приедут.

— Скажем, что это ложный вызов, — быстро сориентировался директор. — Что Владимир Петрович неправильно понял. И что географ уже ушёл из школы на своих двоих.

Соня сделала идеально поставленное, слегка дрожащее удивление:

— А если ему действительно плохо? — спросила она тихо. — Он ведь даже в себя не приходит…

Слова завуча были той самой искрой, от которой вспыхивают паранойи. Впрочем, ровно так, как и требовалось. Директор на секунду замер, не зная, что страшнее… признать пьяного учителя перед скорой? Или скрыть его и оставить возможного больного без помощи?

Именно в эту секунду план мягко и уверенно сжал его в нужные нам тиски.

— Господи, София Михайловна… ну чего вы как маленькая, — возмутился директор, резко обернувшись к ней. — Вы что, будто первый раз? Вы что, никогда не видели нашего географа пьяным? Ну переборщил. Сейчас отоспится в кабинете пару часиков, придёт в себя…

Он явно колебался, но решение таки принял.

— И будет ходить как ни в чём не бывало.

Соня сделала вид, что задумалась: приподняла брови, посмотрела куда-то в сторону, взвешивая риски. Но длилось это всего мгновение.

— Как скажете, Леонид Яковлевич… я вам целиком и полностью доверяю в этом вопросе, — заверила она, вплетая в голос нужную долю уважения.

— Ну раз ты мне доверяешь, Сонечка… — директор даже смягчил тон, ощутив привычную для себя власть, — тогда давай-ка ты мне помоги прямо сейчас всё это сделать. Открой дверь в кабинет, а я затащу Иосифа Львовича внутрь.

Завуч отрывисто кивнула, даже слишком быстро, видимо, боясь, что Лёня передумает, если замешкается хоть на секунду. Она рванулась к двери кабинета географии, вцепилась в ручку и распахнула её.

Лёня, кряхтя, подхватил Глобуса под мышки. Географ, разумеется, продолжал свою игру безупречно: обмяк полностью, раскинул руки, позволил тащить себя в кабинет.

— Чёрт… — прошипел директор, натужно сгибаясь.

Было видно, что физические нагрузки и он — вещи несовместимые. Тем более, учитель географии, при всей своей худобе, был неожиданно тяжёлым.

Но, всхлипывая и задыхаясь, Лёня всё-таки втащил географа в кабинет, фактически волоча его по полу. Подошвы ботинок географа противно шуршали по линолеуму.

Я всё это время внимательно следил из-за угла, контролируя процесс. Пока всё шло по плану, как по нотам.

Лёня, Соня и «безжизненное тело» географа скрылись внутри кабинета. Дверь закрылась плотно, звук защёлкнувшегося замка отозвался по пустому коридору тихим щелчком.

И это был сигнал для следующего этапа нашего плана.

Теперь был мой ход.

Я отправился прямиком в кабинет директора. Время поджимало, и любая задержка могла развалить весь тщательно выстроенный план. Уже возле входа меня ждали пацаны. Они стояли вполоборота, будто обычные ученики, которые тут случайно оказались. Но по напряжённым и сосредоточенным лицам было ясно, что каждый из них полностью в игре.

Следующая часть плана была несложной, но важной. Нужно было отвлечь секретаршу Леонида Яковлевича. Нет, девчонка вряд ли могла как-то вмешаться, она, скорее всего, просто сидела бы на своём месте, как обычно. Но если вдруг что-то пойдёт не так, если директор в панике выбежит в коридор или решит позвать её на помощь, её присутствие могло создать лишний шум. Этого нам допускать было нельзя.

Чем меньше вовлечённых — тем лучше.

Я коротко обозначил пацанам, чтобы они начинали действовать немедленно. У нас оставались минуты, может быть, даже секунды.

Кирилл выступил первым. Он приблизился к двери предбанника, где сидела секретарша, и постучал. Потом пацан, включив свой фирменный медовый голос, выдал:

— А это же ваш розовый автомобиль стоит на парковке школы? Ну, такой ещё небольшой, трёхдверный?

Секретарша, по всей видимости, кивнула — её ответ был без слов. Но по тому, как Кирилл слегка отстранился, стало ясно, что да, машина её.

И тогда он выдал вторую часть легенды:

— Кажется… ваш автомобиль прямо сейчас забирают со стоянки на эвакуаторе.

Секретарша среагировала точно так, как мы и рассчитывали. Послышался звук отодвигаемого стула, а затем секретарша вылетела из своего рабочего места пулей.

Не задавая лишних вопросов, она бросилась прямиком к выходу, к школьной парковке. Пустой коридор эхом отозвался стуком её каблуков.

Я проводил секретаршу взглядом, она добежала до конца коридора и скрылась за углом.

— Стойте на шухере, — напомнил я пацанам.

Ребята среагировали мгновенно. Один рванул к лестнице, второй занял позицию у второго конца коридора. Кирилл же остался прямо у двери кабинета директора — живым датчиком тревоги, готовым в любую секунду предупредить меня о любой угрозе.

Я же вошёл в предбанник и потянулся к двери кабинета директора, уже готовый войти… но дверь не поддалась.

Заперта.

Конечно. Лёня, покидая кабинет, закрыл его на ключ. Осторожничает, сучий потрох. Наконец начал думать. Правильный, надо признать, ход.

Хм… любопытно. Уже ходит и оглядывается. Но там, где он учился, мы преподавали.

Я повернулся к столу секретарши, скользя взглядом по аккуратно разложенным канцтоварам и стопкам документов. Ключи лежали на видном месте — блестели, словно специально оставленные для меня. Я взял связку и сразу нащупал нужный ключ.

Замок щёлкнул, дверь подалась вперёд, и я вошёл в кабинет директора.

Первым в нос ударил запах кофе — того самого, что Лёня пил литрами. Я окинул взглядом кабинет — стул отодвинут, документы на столе брошены… Причём на столе у Лёни лежала целая россыпь бумаг — договора, отчёты, какие-то внутренние служебные записки. Судя по хаотичному расположению, он ковырялся в них как раз тогда, когда получил известие о «состоянии» географа.

И вот что было особенно интересно — судя по тому, что он закрыл дверь, содержимое этих документов директор точно не хотел показывать никому. А он обычно дверь не закрывает даже при личных разговорах…

Что сказать… я вошёл более чем вовремя. Даже не придётся напрягать Соню, чтобы она рылась в архиве или искала смету по всей школе. Всё, что мне могло понадобиться, лежало прямо здесь, на столе директора, оставленное им в спешке.

Но искал я всё-таки не документы.

Я подошёл к столу, туда, где, по словам Сони, должна была храниться печать. Завуч уверяла, что печать всегда лежит в одном и том же месте — в выдвижном ящике стола.

К счастью, в отличие от входной двери, ни один из ящиков заперт не был. На них даже не стояло замков. Лёня, видимо, считал, что раз он закрывает кабинет на ключ, этого достаточно. Это сильно облегчило задачу.

Я начал выдвигать ящики по очереди.

Первый.

Там обнаружилась аккуратная стопка старых советских журналов «Крокодил» — Лёня их, видимо, коллекционировал: обложки выцветшие, страницы пожелтевшие, но сложены они были с какой-то почти трогательной тщательностью.

Второй.

Черновики — масса исписанных листков, пометки на полях, обрывки записок… Ничего интересного, ничего нужного.

Третий.

И вот здесь нашлось то, ради чего я сюда пришёл. Печать лежала в ящике — инструмент, которым Лёня утверждал всё, что только можно было утвердить. Приказы, отчёты, сметы, заявки, любые документы, которые должны были обзавестись «силой». В школьной бюрократии печать была почти что оружием, а уж в моём плане — тем более.

— Отлично…

Я взял печать в руку. Можно сказать, половина дела была уже сделана. Теперь предстояло самое важное.

Уносить печать куда-либо я не собирался — не хватало мне ещё потом придумывать новую операцию по её возвращению. Нет, такие вещи делаются быстро и без лишнего шума. Печать должна остаться там, где её и оставил директор.

Поэтому я решил действовать проще. С собой у меня был подготовленный лист — заявление на участие школы в олимпиаде. Я переписал туда всю необходимую информацию. Разговор с пацанами о том, кто и в каких дисциплинах будет участвовать, я уже провёл. Так что заполнить документ не составило труда.

Я развернул заявление, разложил его на столе, выровнял ладонью. Подышал на печать и уверенно отпечатал в нужном месте на документе. Глянцевый круглый оттиск проявился мгновенно. Печать была почти новой, поэтому рисунок вышел аккуратным. То, что подписи завуча пока нет — не беда. Соня поставит её позже, мне сейчас важнее всего была именно печать школы.

Я аккуратно закрыл печать, вернул её в ящик. Причём точно в ту же позицию, в которой она лежала — на маленькой марлевой салфетке. Я расположил всё так, чтобы он, вернувшись, не заподозрил ровным счётом ничего.

Затем достал свой мобильный телефон и обвёл взглядом бумаги, раскиданные на столешнице.

Я начал фотографировать. Один лист. Второй. Третий. Каждый снимок проверял, чтобы все цифры и буквы были ясно видны и никакая тень не скрыла нужных строк.

Телефон у меня, конечно, был далеко не такой, как у Ани. Её аппарат делал снимки такие, что ими можно было хоть билборды обклеивать. У моего же снимки выходили слегка размытыми. Поэтому некоторые листы мне приходилось фотографировать по новой. В итоге эта процедура заняла куда больше времени, чем простановка печати.

Но как бы там ни было, спустя минут пять, не больше, я закончил. Последний снимок проверил, убедился, что текст читаемый, и выключил камеру.

Всё.

Моя часть работы здесь была завершена.

Пацаны, стоявшие на шухере всё это время, ни разу не подали тревожного сигнала. Значит, опасности действительно не было, коридор оставался пустым. Всё прошло чисто, как говорится, без сучка и задоринки.

Я вышел в предбанник, подошёл к столу секретарши и аккуратно, точно так же как взял, положил на место ключи от кабинета директора. Только после этого я вышел обратно в коридор.

Кирилл стоял у двери, бледный как мел и одновременно собранный. Он тут же наклонился ко мне и шёпотом спросил:

— Ну как, Владимир Петрович?.. Всё получилось?

— Да, Кирилл, куда же оно денется, — я подмигнул ему. — Всё готово. Можно расходиться.

Кирилл облегчённо кивнул и уже собирался подать знак остальным пацанам, чтобы они уходили с постов. Но в этот момент Гена, который стоял возле лестницы, резко вскинул руку.

Я уже собирался как-то реагировать на тревожный знак пацана, но не успел. Из лестничного пролёта одновременно вывернули двое — бригада скорой помощи. Один нёс в руке чемоданчик с медикаментами. Второй медленно водил глазами по коридору, явно пытаясь вычислить, где именно находится пациент.

Да… удивительно, но скорая приехала очень быстро. В этой реальности медиков, похоже, ждать не приходилось. Что, надо признать, радовало.

Я моментально взял инициативу в свои руки. Поднял руку, показывая, что это я — тот, кто вызывал скорую.

— Господа, здравствуйте, — поприветствовал их я.

— Здравствуйте, — ответил медик с чемоданчиком. — У нас вызов в школу. Вы вызывали?

— Да, вызывал, — подтвердил я. — Человеку плохо.

— Ну… вообще, когда вызывают скорую, человеку редко бывает хорошо, — хмыкнул второй медик, позволив себе каплю чёрного юмора, как делают те, кто слишком много лет работает в этой сфере.

— Так где наш больной? — уточнил первый. — Показывайте, куда идти.

— Конечно, сейчас всё покажу, — заверил я, жестом показывая следовать за мной. — Пойдёмте. И отдельное спасибо, что так быстро среагировали на вызов.

Медики кивнули и двинулись за мной по коридору.

Пацаны расступились в стороны, пропуская колонну, сохраняя вид, будто просто стояли и ждали урока.

Пока мы шли, я едва заметным жестом показал пацанам, что они свободны. Всё, что зависело от них, было выполнено идеально. Ребята поняли меня и буквально «бочком-бочком» начали растворяться в коридоре. Их присутствие на этой стадии было абсолютно лишним. И они это понимали.

— А что там с больным? — уточнил медик с чемоданчиком, шагавший ближе ко мне.

— Да я вам честно скажу, особо не знаю, — пожал я плечами. — Я ведь не медик, чтобы разбираться… просто стало человеку плохо, он уже в возрасте… вот я и позвонил. А вы уже сами увидите — мы практически пришли.

Я прекрасно знал, что географ уже был заведён директором в кабинет так, чтобы медики его не увидели. Но Лёня, разумеется, не должен был подозревать, что я-то это знаю. И уж тем более ему ни к чему знать, что я подвёл сюда скорую умышленно.

Мы вышли в коридор, где находился кабинет географии — та самая сцена нашего спектакля. Я уже мысленно готовился к тому, что мне придётся стучать, вызывать Лёню и устраивать лёгкую драму у дверей кабинета. В план входило несколько опций, и я был готов к любой.

Однако вмешался случай — тот самый случай, который иногда делает работу за тебя.

Делать ничего не пришлось.

Сам Леонид Яковлевич в этот момент выходил… из туалета. Медленно закрывал дверь локтем, он вытирал руки о брюки.

Когда он увидел меня, он лишь вскинул бровь. А вот когда он увидел медиков…

От автора:

Боярка о следователе у которого нет ни принципов, ни тормозов. Не так уж важно, кто перед ним — маг, князь или сам Государь — он докопается до истины.

Рекомендую: https://author.today/reader/511688

Глава 14

Лёня резко застыл, и я вскинул руку в приветливом жесте, чтобы ему «помочь»:

— Доброго дня, Леонид Яковлевич.

— Здравствуйте… Владимир Петрович… — директор ответил осторожно. — Здравствуйте, — отдельно, ещё более растерянно, он поздоровался с медиками.

Те ограничились короткими кивками — работа есть работа.

— И где наш больной? — сразу перешёл к делу медик с чемоданчиком, не тратя ни секунды.

Я подхватил реплику идеально синхронно:

— Да, Леонид Яковлевич, где наш больной?

И, словно между делом, представил его медикам.

— Знакомьтесь, Леонид Яковлевич, уважаемый директор нашей школы.

Леня окончательно опешил. Он несколько секунд просто стоял молча. Со стороны казалось, будто у него внутри за это время пронеслось сразу сто разных мыслей:

«Как это теперь выкручиваться?»

«Где Соня⁈»

Но рядом с ним никого не было, на кого он мог бы тут же свалить ответственность. Соня, как мы и договаривались, при первой же возможности «исчезла». Так что Лёня…

Если говорить другими словами — попал так попал. И это был идеальный момент, чтобы додавить ситуацию.

Директор стоял несколько томительных секунд, будто завис, как старый компьютер, перед тем как выдать хоть какой-то ответ. Он явно судорожно перебирал в голове варианты — плохие, ещё хуже и совсем катастрофические. Но, в конце концов, решился.

— Вы знаете… уважаемые доктора… спасибо вам большое, что приехали… и что так быстро отреагировали, — начал он говорить издалека.

Директор откровенно тянул время, пытаясь изобразить вежливость, которой в нём сейчас не было ни грамма.

— Так больной-то где? — напомнил сухим голосом медик с чемоданчиком.

— Да-да, помню, больной… — спохватился директор и, чуть вздрогнув, сделал глубокий вдох. — А что касается вашего вопроса… — он снова вдохнул. — Больной… ещё до вашего приезда встал… и ушёл… — решительно выпалил он.

Сказать, что было интересно наблюдать за тем, как Лёня врёт — это ничего не сказать. Географ-то находился в кабинете прямо за его спиной. И, согласно нашему плану, уйти никуда не мог даже теоретически.

Нет, я не скажу, что доверял географу на сто процентов — зависимым людям никогда нельзя доверять полностью. Но сейчас Иосиф Львович оказался в такой ситуации, когда если он уже начал играть роль, то вынужден играть её до конца. Строго по тем правилам, которые я ему предлагаю.

— Как ушёл? — удивление медика было неподдельным. — Он же был без сознания!

Второй медик подался вперёд, хмурясь:

— Зачем вы его отпустили? Он теперь может умереть по пути. С таким состоянием не шутят! Вы должны были его остановить как руководитель и заставить дождаться скорой!

Это были прямые, холодные слова людей, привыкших к реальной ответственности. Лёня замялся, моргнул, потер нос, глаза его тотчас забегали. Он осознал масштаб того, во что вляпался.

А я стоял рядом и молчал, позволяя ситуации «созреть».

— Ну… вот так и вышло, — произнёс Леонид, явно теряясь под прямыми взглядами двух врачей. — Он сказал, что ему стало лучше… встал и ушёл. Он ведь… не несовершеннолетний, чтобы я мог его удерживать.

— Ясно. В таком случае рекомендую вам, если у вас остался номер телефона пациента, позвонить ему и убедиться, что всё в порядке, — сказал врач с чемоданчиком.

Второй фельдшер ничего не добавил, но покачал головой, видимо, давно привык к проявлениям такой человеческой безответственности.

— Да-да, конечно… я ему позвоню, — поспешно сказал Лёня, уже заранее придумывая оправдание. — Просто… телефон, кажется, забыл в кабинете.

Он изобразил растерянный жест. Рука заскользила по одному карману, затем по второму, пальцы постучали по карманам пиджака. Движения были слишком показными, чтобы я хоть секунду поверил в его честность.

Он не хотел звонить географу. Ему было проще сыграть забывчивость, потому что он всё равно услышит гудки. Географ не возьмёт трубку по понятным причинам, а врачи могут счесть, что больному плохо.

Так что Лёня не искал телефон — Лёня искал выход.

Похлопав себя для убедительности ещё пару раз, директор наконец развёл руками:

— Вот… я же говорил, телефона нет.

Но уже через секунду взгляд его чуть изменился. Он, похоже, понял, что прежняя линия поведения себя исчерпала, и решил попробовать новую — более настойчивую и манипулятивную.

— Уважаемые доктора, — начал он, — вы же понимаете, что вы отвлекаетесь от вызовов, где помощь может понадобиться действительно срочно.

Он сделал паузу, будто давая им время осознать собственную ошибку.

— Я… честно говоря, не знаю, бывает ли у скорой такое понятие, как «ложный вызов», как в полиции… — продолжал он, тщательно подбирая слова. — Но этот, судя по всему, именно такой. Хотя… — он театрально приложил ладонь к груди, — может, теперь помощь понадобится мне. Давление у меня, кажется, поднялось.

По выражению лиц обоих врачей было видно, что представление директора они оценили по достоинству. Ухмылки на их лицах появились тотчас — это была та самая смесь усталости и внутреннего «мы-это-видели-сотни-раз», которую редко удаётся скрыть.

Врач с чемоданчиком — явно старший или просто самый опытный из пары — кивнул, давая понять, что разговор завершён.

— Ладно, — сказал он сухо. — Это уже ваши проблемы.

Леонид подхватил мгновенно:

— Да-да, я согласен, это проблема исключительно наша! — подтвердил он. — Извините за беспокойство. Я обязательно проведу разъяснительные беседы со своими сотрудниками… — он демонстративно покосился на меня. — И объясню, что подобные звонки недопустимы.

Пока Лёня говорил этот «воспитательный» монолог, он пытался жестами заставить меня отвернуться. Я, разумеется, даже не шелохнулся. И очень быстро стало ясно — зачем именно он хотел, чтобы я отвернулся.

Через секунду Лёня сунул руку за пазуху и извлёк оттуда мятую пятисотрублёвую купюру.

Сделано было мастерски — рука у него явно привыкла к таким «жестам благодарности». Одним ловким движением он вложил купюру в боковой карман врача с чемоданчиком.

Медик почувствовал это мгновенно. На долю секунды его плечо чуть дрогнуло — едва уловимое движение, но он даже не посмотрел вниз. Сохранил невозмутимое лицо, словно ничего не произошло, и сделал вид, что не замечает дополнительной «тяжести» в кармане.

Леонид вздохнул, явно считая, что конфликт удалось «замять». Он сделал жест рукой, показывая на конец коридора:

— Ну… не знаю, проводить вас или вы сами дорогу найдёте…

Врач с чемоданчиком усмехнулся:

— Не переживайте, мы не заблудимся, — сказал он, направляясь к выходу. — И не буду говорить вам «до свидания»… скажу иначе: не болейте.

Медики, даже не оглядываясь, уверенной, деловой походкой зашагали по коридору в сторону выхода. Их шаги быстро растворились в школьной тишине.

Лёня, словно огромный плюшевый олимпийский мишка, проводил их размашистыми, неуклюжими взмахами руки. Жест совершенно нелепый, будто он провожал делегацию ЮНЕСКО, а не скорую помощь. На лице у него висела широкая, но какая-то придурковатая улыбка.

Однако стоило медикам скрыться за поворотом, как эта улыбка слетела с его лица мгновенно. Глаза сузились. Он резко повернулся ко мне — и выражение его лица было уже другим. Злость, смешанная с испугом и раздражением.

— Владимир Петрович… да что же ты такое наделал? — прошипел он. — Ты понимаешь, что было бы, если бы медики увидели нашего географа в том состоянии? В состоянии глубокого алкогольного опьянения! Ты представляешь, какой позор был бы на школу⁈ Какие проблемы свалились бы мне на голову⁈ Да это же в секунду разлетелось бы по всем пабликам, соцсетям, этим вашим интернетам!

Директор буквально задыхался от негодования. Я же спокойно смотрел на него, не меняя выражения лица.

— Да ладно, Лёнь, хватит кукарекать. — Я пожал плечами. — Я откуда знаю — пьяный он или сердечко прихватило? Ты извини, если что не так. Я же правда не знал, что это может вылиться во всё это.

Для пущего эффекта я даже улыбнулся.

— «Не знал он…» — выдохнул директор, закатив глаза. — Конечно! Как же! У нас тут школа, а не цирк! А ещё Соня… куда она делась в самый ответственный момент? Господи… да что за день сегодня такой…

Он говорил уже не мне. Говорил, как человек, который пытается понять, за что ему такая судьба.

Я молчал. Просто наблюдал.

Лёня своим рыхлым характером шёл по краю настоящего нервного срыва. Его щека дёргалась, пальцы подрагивали. Но пока он держался — привычка, отточенная годами административной тряски, работала исправно. Выдержка — штука, которую можно тренировать, и Лёня её тренировал, пусть и в своей своеобразной манере.

Директор прошёлся туда-сюда. Потом остановился, тяжело выдохнул и закрыл глаза, пытаясь вернуть себе контроль хотя бы внешне.

Знал бы Лёня, насколько по-настоящему у него сегодня паршивый день… ну это и хорошо, что он не в курсе. А то ведь действительно придётся вызывать скорую — только больным окажется уже сам Леонид Яковлевич.

Я дал ему несколько секунд, чтобы он окончательно пришёл в себя, отдышался и вернул себе хоть какое-то подобие административного достоинства. Он шумно втянул воздух, провёл ладонью по волосам и выпрямился. Видимо, решил, что контроль над ситуацией ещё можно удержать.

— Леонид, а Леонид… — начал я. — Так где наш замечательный географ? Он что, правда ушёл?

Директор вздрогнул так резко, будто я запросил внезапную проверку с прямым эфиром на федеральном канале.

— Ушёл⁈ — всплеснул он руками. — Никуда он не ушёл! Спит он! В кабинете географии! Мы его до сих пор в чувство привести не можем! Ну надо же было так набраться прямо на рабочем месте…

Леня прошёл к двери кабинета географии, приоткрыл её на ширину ладони и жестом подозвал меня, показывая на происходящее внутри.

Иосиф Львович, раскинув руки в стороны, лежал поперёк двух парт. Одна нога свисала вниз, вторая упиралась носком в стул. Вид у него был такой, будто он не просто выпил, а прошёл ускоренный курс дегустации всей линейки продукции ближайшего алкогольного магазина.

— Представляете, что творит⁈ — прошипел директор и снова повернулся ко мне. — А вы что, Владимир Петрович, не в курсе, что наш Иосиф Львович… ну… любитель, скажем так, приложиться к рюмочке?

— Да я, признаться, не слежу за такими вещами, — ответил я, пожав плечами. — Ты же мне, Леонид, таких задач не ставил. И в курс дела не вводил.

Я сказал это максимально невозмутимо. Лёня же едва не задохнулся от возмущения. Но в то же время понял, что возражать тут бесполезно: формально-то я был прав.

— Раньше не ставил, а вот теперь, Владимир Петрович, раз уж вы всю эту кашу заварили, то вы её и расхлёбывайте.

Леня даже поднял указательный палец, как будто преподавал мне краткий курс административной этики.

— У меня, между прочим, сейчас целая куча дел, и все — неотложные, — продолжил он тем же учительным тоном, ощущая себя хозяином положения. — Поэтому попрошу вас проследить за этим товарищем, когда он… э-э… отойдёт и, наконец-таки, придёт в себя. Сколько это займёт — понятия не имею. Но одного оставлять его категорически нельзя. По-хорошему, это должна была делать Соня, но, как я уже сказал, она куда-то испарилась.

Последние слова он произнёс с такой обидой, будто завуч бросила его в самый разгар боя.

Он вытащил из кармана мобильный телефон — тот самый, который «забыл» при медиках. Экран загорелся. На лице директора проступила решимость карателя.

— Вот сейчас, — заявил он, бросив на меня взгляд, — я и позвоню Соне. И спрошу, где она шляется!

Палец завис над кнопкой вызова.

Я поднял ладонь.

— Да ладно, Леонид Яковлевич. Я как-нибудь и без неё справлюсь, — заверил я.

Директор чуть помедлил, но телефон всё же опустил. Видимо, решил, что данная битва может подождать.

— Ну, раз так… — пробормотал он, возвращаясь в роль строгого руководителя. — Тогда, Владимир Петрович, проследите, пожалуйста, чтобы географ здесь больше ничего не учудил. А когда он, наконец, проснётся и придёт в себя — передайте ему от меня, что он должен сразу же подойти ко мне.

Он сделал паузу, затем холодно добавил:

— Но не с пустыми руками. А с заявлением на увольнение по собственному желанию. И пусть ещё спасибо скажет, что я не выставляю его по статье. У меня, честно говоря, сил терпеть его выходки уже нет. Всё… хватит. Пришли к финишу.

Лёня выпрямился, будто поставил жирную точку в собственной речи. Он внимательно посмотрел на меня — проверяя, понял ли я всю серьёзность его намерений.

Наступал тот самый момент, когда географу требовалась реальная страховка, без которой его бы сейчас выперли из школы под зад ногой. Я обещал помочь старику, и время это обещание выполнять подошло вплотную.

— Вот это, кстати, правильная инициатива, Леонид, — сказал я директору одобрительно.

Тон был слишком уверенный — и Лёня это уловил моментально.

— В каком смысле… правильная? — смутился он, сразу услышав скрытый подтекст, который его не устраивал.

— В прямом, ты же сам сказал: вакансия освободится — бюджет сэкономим. А бюджет, если помнишь, как раз и не даёт нам участвовать в Олимпиаде. Значит, всё идеально складывается. Освобождаем ставку — освобождаем деньги. Марину тогда увольнять не придётся. Видишь, как всё хорошо сходится?

Лёня застыл с приоткрытым ртом, явно пытаясь сообразить, как он оказался в такой ловушке.

— Да ты… ты просто не так меня понял, Владимир Петрович, — начал он извиваться. — Я не это имел в виду…

— Ну что ты, Леонид. Ты же не из тех, кто говорит «вы не понимаете, это другое», когда его собственная логика загоняет его в угол? Или всё-таки из тех?

Я даже подмигнул — беззлобно, но жёстко.

Лёня побледнел и тут же попытался выдать спасительное оправдание:

— Володя… ну… это и правда другое… — протянул он, не зная, за какую соломинку хвататься. — Как бы тебе так… объяснить…

— Леонид, говори как есть, — оборвал я. — Так проще, и домыслов меньше.

Директор понял, что пути назад нет, и выпалил почти в сердцах:

— Да я, на самом деле, не собираюсь увольнять нашего замечательного географа… Иосифа Львовича! Иосиф Львович — это незаменимый специалист… но припугнуть его точно стоит.

Директор уже понял, что разговор зашёл не туда, куда он планировал. Вот теперь и торопился выйти из него любой ценой.

— Ладно, Володя, я… скажу честно, я сейчас теряю время, которого у меня и так нет. Поэтому, если ты не против, я пойду…

Он уже почти повернулся к двери.

— Так, а нашему замечательному географу итоговый вердикт какой? — уточнил я. — Говорить ему, что Иосиф Львович должен заявление писать и к тебе в кабинет явиться?

— Да… — махнул Лёня рукой, а потом резко передумал: — То есть нет! Нет-нет. Пусть он лучше хорошенько отоспится и пойдёт домой. И так без него хватает проблем.

Директор выдавил дежурную улыбку, развернулся и быстрым шагом пошёл по коридору к своему кабинету.

Когда шаги окончательно стихли, я выдохнул, развернулся к двери кабинета географии и толкнул её.

Я зашёл внутрь и хлопнул дверью чуть громче, чем требовалось.

— Рота, подъём! — рявкнул я.

Реакция была мгновенная: Иосиф Львович подскочил, взмахнул руками, едва не улетел вниз, отчаянно пытаясь зацепиться за край парты.

— Господи… Владимир! — он выглядел так, будто я явился его карать за грехи всех семи континентов. — Ну чего же вы так пугаете! У меня сердце и правда может не выдержать!

Географ огляделся по сторонам, потом посмотрел мне за спину, где минуту назад стоял директор.

— Ушёл? — спросил он шёпотом.

— Ушёл, — подтвердил я.

— И что? Он… он меня не будет увольнять?

В его голосе мелькнула надежда восьмиклассника, которого поймали на курении, но ещё не вызвали родителей.

Я прислонился плечом к косяку.

— Хотел увольнять, — сказал я честно. — Говорил прямым текстом, что пусть географ пишет заявление и идёт к нему в кабинет.

Львович сглотнул так громко, что я услышал.

— Но… — добавил я. — Но потом резко передумал. Сказал, чтобы ты отоспался и шёл домой. И что увольнять он тебя пока не будет.

— Господи, слава тебе… — географ едва не осел обратно, но я вовремя перехватил его под локоть.

— Не расслабляйся, Львович, — сказал я.

Глобус поднял глаза, и в них вспыхнуло негодование, перемешанное с пережитым страхом.

— Владимир… да вы даже представить себе не можете, что Леонид тут со мной вытворял! По щекам меня хлестал, щипал, водой поливал… мать честная, я уж думал, что всё — пропал! В общем, похоже, что без доплаты за вредность тут не обойтись, и ваше «спасибо» не булькает! — выпалил он.

— Так, — остановил я его, — вот это всё можно оставить без подробностей. Я и так понял, что Лёня разошёлся. На заметку взял. Но насчёт «доплаты за вредность»… — продолжил я, усмехнувшись. — Тут вопросов нет: можешь отправляться домой. Как планировали — так и делай. Можешь отмечать своё чудесное спасение, а можешь просто полежать. Это уже твое дело.

— Хоть и на том спасибо, — выдохнул Львович, тяжело опуская плечи. — И… хочется верить, Владимир, что всё это было не зря. Что вы… ну… сделали там всё, что собирались.

— Сделал, Львович. И спасибо — ты здорово выручил, — я протянул ему руку.

Он пожал её.

— Вот вроде как надо бы сказать: «обращайтесь», но скажу честно… по таким вопросам лучше… не надо. Не хотелось бы повторений, — сказал Глобус.

— За честность спасибо. А там уже как получится, — сказал я, хлопнув его по плечу.

Географ вышел в коридор и почти неслышно прикрыл дверь за собой. Я только собирался перевести дух, как в проёме тут же выросла Соня.

Она юркнула внутрь кабинета и быстро закрыла дверь. Лишь после этого позволила себе выдохнуть.

— Володя… ну не тяни! Рассказывай. Я уже вся изошла, места себе не нахожу! Ну что… получилось?

Я усмехнулся, чуть приподняв бровь.

— Соня, не могло не получиться.

Достал из внутреннего кармана документ ради которого весь этот театр был разыгран.

Соня схватила лист, пробежалась глазами, увидела печать.

— Господи… а я уже думала — всё. Пропали.

— Соня, теперь дело за малым. Нужна твоя подпись. Без неё документ не заработает.

Она мгновенно нашлась.

— Да хоть сейчас.

Соня придвинулась к столу, придержав документ двумя пальцами за край, и уверенно, размашисто поставила подпись.

Она вернула лист мне, уже с куда более уверенным выражением лица.

— Вот. Готово.

— Спасибо, Соня. Реально. Без тебя ничего бы не получилось.

Она улыбнулась.

— Это тебе спасибо, — сказала она. — Ну что, Володя… теперь будем Олимпиаду брать?

— Теперь — самое время.

От автора:

В своем мире я был гением продаж — стал новичком в мире магии. Криминал, деньги, интриги и опасные женщины. Начинаю с нуля. Но все же один бонус имеется. https://author.today/reader/519351

Глава 15

Телефон настойчиво завибрировал у меня в кармане. Я на ходу достал мобильник, взглянул на экран и увидел, что звонит Кирилл.

— Да, Кирюха, у тебя что-то срочное? — сразу спросил я и следом пояснил: — Просто если нет, то я тебе чуть позже перезвоню, а то я прямо сейчас немного занят.

В динамике сначала повисла короткая пауза, после которой Кирилл заговорил резко и нервно:

— Владимир Петрович, нет, тут прямо о-очень срочно… Скорее выходите в наш школьный двор.

Тон его голоса мне сразу не понравился. В нём вроде и не было паники, но явно чувствовалась сдержанная тревога.

— Понял, Кирилл. Уже иду, — коротко ответил я и сбросил вызов, не став ничего уточнять.

Просто так Кирилл мне бы так не звонил. А если уж пацан на меня вышел, то значит, действительно произошло что-то серьёзное. Что именно — я пока не знал, но по внутреннему ощущению было ясно, что ничего хорошего там точно не случилось.

Я поднял взгляд на Соню, которая пока мы говорили с пацаном молча ждала.

— Ладно, Сонь, с тобой, конечно, хорошо, — сказал я, уже мысленно собираясь на выход, — но я побежал. Меня там пацаны хотят видеть.

Завуч сразу напряглась.

— Что-то случилось, Володя? — настороженно спросила она.

— Вот сейчас и пойму, случилось что-то или нет, — ответил я и тут же добавил: — Ладно, спасибо тебе ещё раз за помощь. Она реально бесценна. А с заявлением на участие в Олимпиаде я дальше сам разберусь. И сделаю так, чтобы оно гарантированно дошло до адресата.

Соня коротко кивнула, чуть нервно облизала губы.

— Хорошо, Володя. Узнай, что там стряслось. А я, если что, буду на связи… если вдруг моя помощь тебе понадобится, — сказала она.

Мы с Соней попрощались, и я направился к выходу из школы, прямо на ходу ощущая, как внутри нарастает тревожное ожидание.

Я ещё не успел спуститься по лестнице, как телефон снова завибрировал в кармане. Я достал его и увидел входящее сообщение от Кирилла. Сообщение было коротким, но зато предельно ясным. Крупными буквами на экране горело одно слово: «БЫСТРЕЕ».

Этого было более чем достаточно, чтобы я прибавил шаг. Я почти перешёл на бег и уже через минуту, не больше, выскочил из дверей школы во внутренний школьный двор.

И то, что я там увидел, мне категорически не понравилось.

Возле здания стоял мой джип. Вернее, стояло то, во что его превратили. В боковых окнах были зияющие проломы, по лобовому стеклу расползлась густая паутина трещин, а два колеса были полностью спущены. Остальные два ещё оставались целыми, но по следам было понятно, что до них у тех, кто это делал, просто не дошли руки. Очевидно, что их спугнули.

И надо признать, что спугнули вовремя.

— Да твою же мать… — раздражённо процедил я сквозь стиснутые зубы и быстро сбежал по ступенькам вниз с крыльца.

Возле машины действительно стояли мои пацаны. Все они были взбудоражены, на взводе, говорили резко, перебивая друг друга. У Кирилла была разорвана куртка на плече — явный знак того, что он вместе с остальными вмешался в драку. Похоже, что пацан попытался остановить тех, кто громил мой автомобиль.

Это говорило о многом. И прежде всего — о том, что они не остались в стороне.

— Пацаны, с вами всё в порядке? — первым делом спросил я, внимательно оглядывая каждого. — Никто не пострадал?

— Нет, Владимир Петрович, мы не пострадали… ну почти, — ответил Кирилл раздосадованно.

Он провёл рукой по разорванному рукаву куртки.

— Но задержать этих преступников-психопатов, к сожалению, не смогли.

Пока он говорил, я отчётливо почувствовал в воздухе резкий, мерзкий запах. Это была характерная горькая примесь, знакомая каждому, кто хоть раз сталкивался с перцовым баллончиком. Запах стоял плотным облаком и щипал нос даже на расстоянии.

Я перевёл взгляд в сторону и увидел, что один из моих пацанов сидит на корточках, зажмурившись. Это был Гена, он энергично тёр ладонями глаза, пытаясь избавиться от жжения.

Так…

Значит, когда мои ребята бросились останавливать этих уродов, те не придумали ничего умнее, чем пустить в ход баллончик.

И попали в пацана.

Конечно, получилось скверно.

Я быстрым движением открыл багажник своей машины, достал оттуда пластиковую бутылку с негазированной минеральной водой. Тут же подошёл к пострадавшему пацану. Протянул Гене бутылку, помог раскрыть крышку.

— Промывай глаза, — распорядился я. — Не спеши, обильно лей.

Пацан начал осторожно поливать себе на ладони и умываться, морщась от боли. Я присел рядом, следя за его реакцией.

— Ты как? — спросил я, внимательно вглядываясь в лицо Гены. — Медицинская помощь нужна?

— Глаза щиплет, конечно, конкретно… — выдавил пацан, продолжая промывать. — Но помощь не нужна, я сам справлюсь, Владимир Петрович. Извините, что мы не смогли их задержать до вашего прихода…

В его голосе было больше досады, чем боли.

— Ничего, братец, — ответил я, положив ладонь Гене на плечо и слегка сжав. — Вы и так сделали куда больше, чем было нужно.

Пацан кивнул, принимая поддержку молча.

— Кирюх, — окликнул я свою «правую руку», оборачиваясь к нему и одновременно жестом подзывая. — Подойди-ка.

Он подошёл, остановился, начав переминаться с ноги на ногу, будто не находя себе места, то и дело поглядывая на мой джип.

— Давай сейчас без паники и без суеты, ты максимально подробно расскажешь мне, что здесь произошло, — попросил я.

Кирилл отрывисто кивнул, показывая, что понял, о чём я прошу. Он выдохнул и начал рассказывать, стараясь держать себя в руках. Хотя пацана всё ещё заметно трясло от злости и адреналина.

— Владимир Петрович, мы, короче, идём себе спокойно, никого не трогаем, — начал он рассказывать.

— Уже почти к выходу подошли со школы… и тут видим: какие-то три дебила в капюшонах и в медицинских масках, чтобы рожи не было видно, вашу машину дубасят битами… Прямо по стёклам херачат, по дверям, по колёсам! Вот просто стоят и крушат! Вы представляете блин?

— Представляю, — коротко ответил я, не поддаваясь эмоциям.

И действительно представлял. В девяностые подобную картину можно было бы списать на «обычную рабочую обстановку». Там и не такое происходило. Однако в нынешнее время подобные делишки уже тянули на откровенный беспредел, причём наглый и показательный.

— Продолжай, — сказал я.

Кирилл стиснул зубы, словно снова переживал этот момент.

— Ну мы, дураки, их окликнули… — с досадой выдохнул он. — И вот этого, походу, вообще делать не надо было, Владимир Петрович. Они нас услышали — и сразу дёру дали. Просто сорвались и побежали.

Пацан на секунду замолчал, потом с силой ударил кулаком по собственной ладони, сжимая челюсти так, что заходили желваки.

— Надо было сразу, без разговоров, их на месте прессовать… — зло процедил он. — А мы, короче, ступили. Пока окликали, пока соображали — всё и сорвалось. Не стали бы их звать — так всё было бы нормально… Мы реально тупанули.

Он опустил голову, явно злясь больше на себя, чем на беглецов.

— Ничего, получилось как получилось, — сказал я. — И вообще заруби себе на носу, Кирюха, одно простое правило, по жизни ещё пригодится. В первую очередь думать надо о себе. А то, что вы их сначала окликнули, братец, так это вы сделали правильно.

Кирилл смущённо поднял на меня взгляд.

— А почему правильно то? — спросил он, явно не до конца понимая мою логику.

— Да хотя бы потому, что у вас в руках не было ничего, а у них — биты, баллончики и чёрт его знает что ещё, — пояснил я. — И чем бы всё это могло закончиться, никто заранее сказать не сможет. Поэтому вы с пацанами всё сделали правильно. Именно так, как надо было сделать в той ситуации.

Я говорил это уверенно, чтобы Кирилл точно понял, что я не пытаюсь его просто утешить. Нет, я действительно так считал.

Кирилл медленно опустил подбородок на грудь. По его лицу было видно, что внутри у него всё равно осталось чувство незавершённости и злости. Пацану хотелось поймать этих уродов, довести дело до конца. Он этого не сделал и теперь явно считал, что подвёл меня.

— Ничего, Владимир Петрович, — резко выдохнул он и сказал со злой сдержанной решимостью. — Я вам обещаю, если в следующий раз что-то подобное повторится, мы уже будем вести себя совсем иначе.

Мне же в этот момент было уже более-менее понятно, в какую сторону копать. Такие выходки могли позволить себе двое «кандидатов» на пьедестал почёта. Это либо Али, либо трудовик. Второй вариант, конечно, выглядел куда менее вероятным. Но полностью исключать я его всё равно не собирался.

А вот Али имел вполне чёткий, понятный мотив нагадить мне… Пазл окончательно сложился у меня в голове довольно быстро. После моего недавнего разговора с адвокатом Али, по всей видимости, понял, что решить вопрос в правовой плоскости у него не получится. Потому этот сеньор помидор выбрал другой язык общения — грубый, уличный, за пределами любого закона.

И окончательно это стало ясно в тот самый момент, когда я заметил на капоте своего джипа, под прижатыми дворниками, какую-то сложенную вчетверо бумажку.

Я аккуратно взял её, развернул и посмотрел, что в ней написано. Передо мной был даже не текст, а примитивный, но предельно понятный сигнал…

На листке была выведена единица со множеством нулей — без каких-либо слов или пояснений. Грубый, прямолинейный намёк на то, чтобы я отдал Али деньги. Те самые, которые, в его извращённой логике, я якобы был ему должен после истории на шиномонтажке.

Вот теперь всё стало абсолютно ясно.

Этот мутный персонаж поверил в себя, почувствовал безнаказанность. Вот и решил действовать уже более решительно. Он, видимо, искренне считал, что перед ним всего лишь обычный школьный физрук. Учитель, который обязан это проглотить, не запивая и не задавая лишних вопросов.

Ну-ну.

С этим товарищем я изначально собирался разобраться немного позже, по мере освобождения времени и сил. Но раз уж Али сам решил форсировать события, если он так спешит… Ну что ж, кто я такой, чтобы мешать этим его стремлениям.

Значит, его вопрос я просто подниму в своём личном списке приоритетов задач чуть выше.

И займусь им раньше, чем планировал.

— Ещё есть что добавить? — спросил я у пацанов, переводя взгляд с одного на другого. — Вы видели, куда именно эти трое побежали?

На этот раз первым заговорил Гена, почти пришедший в себя после дозы из перцового баллончика.

— Владимир Петрович, двое вон туда рванули, — сказал он и указал рукой в сторону дороги, уходящей за школьный двор. — Прямо к проезжей части.

— Там они сели в какую-то красную машину, — тут же добавил Кирилл. — Старую.

— В шестёрку, — уточнил Гена. — Причём без номеров.

— В красную шестёрку без номеров, да-да, — подтвердил Кирилл ещё раз.

Я молча кивнул. Деталь была более чем показательная.

— А вот ещё один… — Кирилл замялся, подбирая слова. — С ним странно вышло. Он как будто сквозь землю провалился. Ни я, ни кто-то из пацанов не видел, куда именно он побежал. Бежал вроде так же, как и остальные… а потом — раз, и нет его.

— Я его ещё попытался за жопу взять, Владимир Петрович, но он меня из баллончика — херак… и куда этот урод делся, я не знаю, — Гена раздосадовано развёл руками.

Интересная картина начинала вырисовываться. Красную «шестёрку» без номеров я уже видел раньше. Кстати, именно на той самой стоянке, которая принадлежала Али. Совпадение было слишком уж удобное, чтобы оставаться просто совпадением.

Но ещё более показательной была другая деталь. Беспредельщики действовали на редкость неосторожно.

Всё-таки прямо на крыльце нашей школы висела видеокамера… Та самая, которая фиксировала каждый чих, происходящий во дворе.

А значит, всё это «народное творчество» вокруг моего автомобиля сейчас записано на жёстком диске у вахтёра. И посмотреть запись можно безо всяких проблем.

Ну а заодно так же спокойно можно будет опознать тех самых «умельцев», кто решил поиграть со мной в такие игры.

От тяжёлых мыслей меня отвлёк короткий, резкий сигнал клаксона. Я обернулся как раз в тот момент, когда к школе с включёнными проблесковыми маячками подкатывал полицейский «бобик». Не сомневаюсь, что вызов сделал именно вахтёр. Мужик заметил по камерам, что во дворе творится что-то нехорошее, и не стал тянуть.

Машина остановилась у самого крыльца. Дверцы распахнулись, и двое сотрудников, поправляя висящие на груди автоматы, уверенной, отработанной походкой направились в нашу сторону.

— Здравствуйте. Лейтенант Сидоров, — представился один из них, действуя строго по инструкции.

Одновременно уже профессиональным взглядом полицейский осматривал мой автомобиль.

— Это я вас вызывал, — раздался вдруг голос со ступенек школы.

На пороге появился вахтёр, слегка взволнованный, но явно довольный тем, что всё сделал правильно. Собственно, именно так я и предполагал — полиция была вызвана по его инициативе.

— Автомобиль чей? — сухо уточнил полицейский, снова бросив взгляд на побитые стёкла и спущенные колёса.

— Мой, — ответил я.

— Тогда давайте прямо сейчас оформим заявление, — деловито сказал он и тут же повернулся к вахтёру: — Камеры у вас работают? Запись посмотреть можно?

Лейтенант и сам уже успел заметить видеокамеру, висевшую над крыльцом. Он прекрасно понимал, что именно с неё сейчас будет самый ценный материал.

— Пишут всё, как положено, — подтвердил вахтёр. — Всё сохранилось.

— Ну вот и отлично, — коротко кивнул лейтенант и уже, обращаясь ко мне, деловито предложил: — Тогда давайте пройдём внутрь школы. Уже там спокойно всё оформим. В тепле удобнее писать, а то пока возиться будем — все здесь продрогнем.

Мент зябко поёжился, на улице действительно было холодно, хоть и не мороз.

— Пойдёмте, — повторил он и уже сделал шаг в сторону школьного крыльца.

Я, однако, не двинулся с места. Медленно покачал головой и сказал:

— Нет, товарищ лейтенант. Никакого заявления я писать не буду.

Сидоров остановился не сразу. Он будто не до конца расслышал сказанное. Сделал ещё полшага, потом замер, приподнял бровь и неторопливо повернулся ко мне.

— Не понял… — переспросил мент. — Почему вы не хотите писать заявление?

Вопрос прозвучал с профессиональным удивлением. Я же для себя уже всё решил. Заявление мне сейчас было попросту ни к чему.

Во-первых, у Али, как я уже знал, имелся адвокат. А значит, любое разбирательство в правовой плоскости превратилось бы в долгую, вязкую, затратную историю. С походами в отделы, ожиданиями, судами и бесконечными бумажками.

Во-вторых, своего адвоката у меня не было, искать его, тратить деньги и время на всю эту возню я не собирался. Совершенно ненадёжно, чрезмерно долго и абсолютно не в моих интересах.

Я собирался закрывать этот вопрос другим способом.

И, наконец, в-третьих, как бы парадоксально это ни звучало, заявление в полицию в моём случае могло, наоборот, избавить от ответственности тех, кто стоял за всем этим. Не самих исполнителей, а именно тех, кто их направил. А этого я допустить совершенно не хотел — слишком легко тогда всё бы для них закончилось.

Именно по этой причине мне пришлось разыграть небольшой спектакль перед этим лейтенантом. Для него ситуация была очевидной: разбита машина — значит, обязаны писать заявление. В его картине мира иначе и быть не могло.

— На секундочку, товарищ лейтенант, — негромко сказал я. — Если позволите, у меня к вам разговор. Уделите мне пару минут.

— Давайте поговорим, — без лишних вопросов согласился мент. — Если это действительно нужно.

Мы отошли на такое расстояние от остальных, чтобы наш разговор никто не слышал. Я остановился напротив него, встретился взглядом, позволил себе едва заметную, спокойную улыбку. Только потом начал говорить.

— Товарищ полицейский, вы же понимаете, — начал я издалека, — что это школа, я здесь работаю учителем… и, естественно, не всем нравится, что именно я здесь работаю. Молодёжь у нас, сами знаете, бывает разная, строит всякие козни, самоутверждается как умеет…

Глава 16

— Допустим, — наконец протянул лейтенант, — это естественно.

Мент сказал это без особой уверенности, скорее по инерции, чем из внутреннего согласия. И тут же слегка кивнул — тоже почти машинально.

Я видел, что мент внимательно слушает, но пока ещё не до конца понимает, куда именно я клоню. Взгляд у лейтенанта был настороженный, даже изучающий. Он примерял мои слова к своей внутренней шкале «можно — нельзя».

Я не стал давать паузе затянуться.

— Пойми, — продолжил я, — конфликты в школе случаются постоянно. Как ни крути, это живые пацаны, эмоции у всех разные, у каждого свой характер. От этого, к сожалению, никуда не деться.

Лейтенант не перебивал. Я видел, как у него в глазах медленно складывается картина, но она всё ещё была неполной.

— Но ты же сам прекрасно понимаешь, — добавил я чуть тише, — если дать этому делу полный ход, то ничего хорошего ребятам не светит. Тем самым, которые всё это и натворили.

Говоря последние слова, я кивнул на свой джип. Мент по прежнему молчал.

— Я даже не знаю, по какой статье они у тебя пойдут. И понятия не имею, чем это для них закончится — условкой или реальным сроком, — я пожал плечами. — Но мне, как учителю, который отвечает за пацанов и за то, какими людьми они вырастут, это совершенно не нужно. Ломать им жизнь из-за одной дурости… — я покачал головой. — Я привык ребятам шанс давать, а не отбирать его собственными руками.

Я видел, как у лейтенанта чуть дёрнулась бровь. Он поморщился, но скорее не от несогласия, а от внутреннего раздражения. Слишком уж непривычно звучали мои слова для него. Судя по всему, мент привык говорить сухими формулировками и юридическими терминами.

И, уловив это сомнение, я сразу добавил:

— Да ты пойми… машина у меня старая. Там ремонта тысяч на двадцать, не катастрофа. Не та цена, за которую стоит пацанов через мясорубку прогонять.

Я чуть улыбнулся лейтенанту, стучась к нему сл стороны простой человеческой морали. Сидоров не ответил сразу. Он молча смотрел на меня, явно прикидывая даже не сами сказанные слова, а то, насколько я в них сам верю.

Несколько секунд тянулись вязко. В этой тишине отчетливо было слышно, как в школе хлопнула дверь.

— Ну, во-первых, — наконец заговорил мент, — это, конечно, твоё дело.

Сидоров сделал небольшую паузу, будто собираясь с мыслями, и только потом продолжил, уже более деловым тоном:

— Но, во-вторых… — он показал на мой джип. — Одна лобовуха тебе встанет тысяч в тридцать. И это если повезёт взять её на разборке или воткнуть китайское стекло вместо оригинала. А если считать всё остальное, то ремонт, скорее всего, далеко за сотню вылезет. Оно тебе блин надо?

Лейтенант смотрел на меня внимательно, почти испытующе.

— Я, если честно, не думаю, что школьные учителя столько зарабатывают, чтобы вот так просто разбрасываться такими деньгами. Или я не прав?

— Прав, — подтвердил я. — Не зарабатывают.

Мент, приняв ответ, продолжил уже жёстче:

— Ну и, наконец, в-третьих… Говорю тебе по опыту, я раньше тесно с ПДН работал. Если ты сейчас на это дело закроешь глаза, простишь малолеток — они продолжат. И будут считать, что так и должно быть. Что это норма, раз ты хаваешь.

Я чувствовал в голосе Сидорова усталое, выверенное временем убеждение. И поймал себя на мысли, что мне попался нормальный мент. Лейтенант не упирается тупо в регламент и с ним вполне можно разговаривать по-человечески. И это не могло не радовать.

— Понимаю, товарищ Сидоров, — ответил я. — Но и ты пойми… У меня есть свои способы, как с пацанов за это спросить. Так что заявление я писать точно не буду. Мы с ними сами разберёмся внутри коллектива по-мужски.

Мент задумался крепко. Отвёл взгляд, медленно потёр переносицу. Внутри у него явно шёл тяжёлый, небыстрый процесс. Видно было — то, что я говорил, пока не укладывалось у лейтенанта в голове.

— Но я надеюсь, — сказал он, — что разбираться ты со своими учениками будешь исключительно законными способами?

— Естественно, — ответил я без малейшей паузы. — Только в рамках закона. Это даже не обсуждается.

Полицейский прикусил губу, словно окончательно взвешивал чаши весов. Я не торопил — пусть решение у Сидорова дозревает само.

— Понял… — наконец сказал мент. — Если честно, даже уважаю тебя за такую позицию. Хотя, если уж совсем честно говорить, я не уверен, что-то, что ты сейчас идёшь им навстречу, они оценят по достоинству. И что это хоть как-то реально изменит их поведение.

— Может быть, — согласился я. — Я этого тоже не исключаю.

— И ты, кстати, очень правильно делаешь, что не исключаешь, — хмыкнул лейтенант. — Ты знаешь, сколько я таких видел? Когда им вожа под хвост попадает и они понимают, что за свои поступки придётся отвечать… В общем «детки» вмиг шелковыми становятся.

Он усмехнулся, правда без особого веселья.

— Говорят тебе ровно то, что ты хочешь слышать. Всё что угодно. Лишь бы ты отстал и гнев сменил на милость. Да они и собственной матерью, не моргнув, поклясться могут, — пояснил полицейский. — Некоторые даже на колени становятся… без всяких угрызений. Но стоит тебе проявить к ним хоть каплю человечности, позаботиться о них по-настоящему, — мент махнул рукой — и они тебе это всё вернут так, что ты потом стоять будешь, как будто тебя с ног до головы обосрали.

— Я это прекрасно понимаю, — заверил я. — Не зря же говорят, что если не хочешь получить зло — не делай добра.

— В точку сказано, — сразу согласился лейтенант. — Даже спорить с этим не стану. Да и не о чем тут спорить, если по-честному… Короче, надеюсь, что ты со своими учениками действительно разберёшься.

— Разберусь, обязательно, — пообещал я.

Лейтенант ещё некоторое время молча смотрел на меня. И вдруг сказал неожиданно прямо:

— Эх… вот как на духу тебе скажу… очень хотел бы я, чтобы у моего сына был такой учитель, как ты. Вот только, блин… у меня дочь растёт.

Мы посмотрели друг на друга и без лишних слов пожали руки, закрепляя всё, о чём договорились за этот разговор.

— Ну, если что… если вдруг по-нормальному вопрос решить не получится, — сказал лейтенант и полез во внутренний карман куртки.

Он достал визитку, задержал её на секунду между пальцами и протянул мне.

— Тогда набирай напрямую. Это мои контакты.

— Спасибо, обязательно, — ответил я и аккуратно убрал визитку в карман.

Лейтенант развернулся и пошёл обратно к напарнику. Подошёл вплотную, что-то быстро и тихо прошептал ему на ухо. Тот сначала непонимающе нахмурился, потом резко посмотрел в мою сторону. Этот взгляд был откровенно удивлённый, почти недоверчивый. Но он ни слова не сказал. Просто молча кивнул Сидорову.

Оба полицейских развернулись и направились к своему «Бобику».

— До свидания. Всего хорошего, — бросили напоследок полицейские, уже садясь в машину.

Мигалки не включили. Просто тронулись и спокойно выехали со школьного двора.

Вахтёр стоял на крыльце, как вкопанный, с приоткрытым ртом и круглым взглядом. Вид у него был такой, будто он только что стал свидетелем какого-то фокуса.

Я молча показал ему большой палец — мол, всё в порядке, ситуация под контролем, можно выдыхать.

— Ты че, Петрович… — наконец выдавил вахтер. — Ты че, заявление писать не будешь? Так у меня же всё на видео есть! Камеры всё сняли! Полиция бы этих падлюк в два счёта вычислила!

В голосе вахтера звучало недоумение — искреннее и почти детское. Мужик просто не мог понять, как такое вообще возможно.

— Не, братец, — сказал я, — иногда лучше обходиться без ментов и без заявлений.

Вахтер посмотрел на меня так, словно пытался сложить в голове две несовместимые вещи. Я кивнул в сторону асфальта, усыпанного блёстками битого стекла.

— Ты лучше сходи за веником, да за совком. Приберём всё это дело.

Вахтёр медленно перевёл взгляд туда, куда я указал. По одному только выражению его лица было ясно, что он по-прежнему не понимал, зачем я вообще отказался писать заявление. И это тогда, когда всё было, что называется, «на блюдечке» — и камеры, и полиция…

Но спорить вахтер не стал. Развернулся и пошёл обратно в школу — выполнять мою просьбу.

Я остался один на крыльце. Если честно, никакие видеокамеры мне были не нужны. Для того, чтобы начать разбираться, мне вполне хватало собственных глаз, и ушей. А еще слов, сказанных пацанами почти сразу после того, как всё произошло.

Они чётко говорили, что хулиганов было трое. Но в красную «шестёрку», стоявшую у дороги, убежали только двое. А значит, третий хулиган никуда не исчез.

Сквозь землю он, разумеется, не провалился. И этого одного факта мне было более чем достаточно, чтобы начать своё собственное расследование. Естественно по своим правилам, и своими методами. Осталось лишь понять, куда именно делся третий и где он сейчас прячется.

И вот этим я уже собирался заняться всерьёз.

— Пацаны, пацаны… да вы у меня, смотрю, пацанчики, — окликнул я своих. — Давайте-ка сходите, помогите нашему товарищу вахтёру веник с совком притащить.

Я кивнул в сторону школы, потом показал на асфальт, усыпанный осколками.

— Тут мелюзга из началки носится, как угорелые. Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь порезался, — пояснил я.

Ребята переглянулись, но прежде чем кто-то успел двинуться с места, ко мне осторожно, почти заговорщицки, подался Гена:

— Владимир Петрович… а вы че, решили не мусориться?

Он сказал это с таким видом, будто сейчас делился какой-то тайной, известной только «своим». Ну понятно, пацанам до жути интересно, почему я не стал писать заявление. Почему всё пошло не «как в кино».

— Гена, а Гена… — протянул я. — Ты мне тут заканчивай в блатной романтике упражняться.

Я легонько ткнул его пальцем в грудь. Гена машинально опустил глаза, следя за моим пальцем. И в этот же миг я ловко ухватил его за нос.

— Ты меня понял, романтик, блин приблатненный? — хмыкнул я.

— Да, Владимир Петрович, понял… — тут же выпалил пацан.

Он заметно смутился и разозлился на самого себя за то, что так глупо попался на мою уловку. Я отпустил его и усмехнулся.

— Ну, раз всем всё понятно и лишних вопросов больше не имеем, — сказал я громче, теперь обращаясь ко всем сразу, — тогда всё, молодёжь. Шагом марш и идём помогать нашему вахтёру.

Возражать никто не стал. Пацаны развернулись и потянулись в сторону школы следом за вахтёром.

Я остался один возле своего пострадавшего джипа. Набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул, будто выметая из головы лишнее и собирая разрозненные мысли в одну ровную, плотную линию.

Я сунул руки в карманы джинсов и, посвистывая сквозь зубы, несколько раз качнулся с пятки на носок и обратно. Медленно, почти лениво. Со стороны могло показаться, что я просто без дела разглядываю двор после всей этой неразберихи.

На самом же деле я внимательно осматривал каждый метр вокруг. Оценивал тот бардак, который здесь устроили хулиганы. Битое стекло, тёмные мокрые пятна на асфальте… Школьный двор словно сам рассказывал, как всё происходило.

Я на секунду достал из кармана сложенную вчетверо записку. Ту самую, с суммой, которую утром требовал от меня адвокат Али — за так называемое «примирение». Пробежал по цифрам взглядом и убрал бумажку обратно в карман.

Нет. Как бы там ни было, провалиться сквозь землю третий хулиган не мог. Либо пацаны мои в суматохе что-то упустили… Либо всё было куда интереснее.

Я снова перевёл взгляд вниз и заметил на сырой земле чуть поодаль едва различимый след. Грубая подошва прошлась по влажному грунту, оставив смазанный, но всё ещё читаемый отпечаток. Его точно оставили во время бегства. Это никаких сомнений не вызывало.

Вот только вел этот след совсем не туда, куда следовало по логике. Он уходил не к дороге и совсем не к тому месту, где стояла красная «шестёрка», на которой двое хулиганов уехали. След тянулся в противоположную сторону.

Я поднял голову и внимательно посмотрел туда, куда указывала эта тонкая, почти незаметная линия. У дальней стены школы, немного в стороне от основного двора, стояла старая трансформаторная будка. Приземистая, облупленная, с ржавыми следами на металлических дверцах.

Я ещё несколько секунд просто смотрел на неё, не двигаясь. А потом медленно двинулся в её сторону.

Теперь для меня было уже абсолютно ясно, что третий хулиган никуда не убежал. И уж точно ни в какую землю он не провалился.

Направление его «исчезновения» было для меня теперь более чем очевидно. Оставалось лишь проверить — прав ли я в своих выводах или где-то всё-таки ошибся.

И откладывать это в долгий ящик я не собирался.

Я всё так же шёл с невозмутимым видом, тихо посвистывая под нос нехитрую мелодию, будто бы мне и дела ни до чего не было. Подошёл прямо к трансформаторной будке. И уже там заметил ещё одну важную деталь, которая окончательно сложила картину.

Проволочка, которая вместо замка удерживала железную дверь, была снята.

Она сиротливо валялась на асфальте, чуть в стороне, будто её просто отбросили впопыхах.

Я подошёл ближе, остановился. Свист оборвался сам собой. Я наклонился к двери и негромко, почти ласково постучал костяшками пальцев по железу.

— Открывай, сова… — протянул я дружелюбно. — К тебе в гости медведь пришёл.

С той стороны была лишь тишина. Ну оно и понятно…

Я легко представил, что там сейчас творится внутри этой будки. Как у того, кто прячется за железной дверью, душа ушла в пятки. Сейчас хулиган лихорадочно соображает, что делать дальше и куда деваться, когда выхода вроде бы и нет.

Я решил чуть-чуть добавить драмы в происходящее. Подкрутить момент.

— Ну, раз совы у нас пока дома нет… — произнёс я как бы между прочим, — тогда поступим по-другому.

Я сделал вид, что оглядываюсь по сторонам, прикидывая что-то в уме.

— Сейчас возьму да и повешу на эту дверь замочек, — сказал я спокойно. — Чтоб уже наверняка. По-хозяйски…

Я нарочно произнёс это медленно и отчётливо, чтобы каждое слово дошло туда, за холодное железо двери.

Этого оказалось более чем достаточно. Перспектива оказаться запертым в трансформаторной будке с тяжёлой железной дверью, которую изнутри не выломаешь даже при всём желании, сыграла свою решающую роль.

Не прошло и трёх секунд.

Железная дверь распахнулась с такой силой, что если бы я стоял хоть на полшага ближе, меня бы этой дверью снесло. Именно на это, собственно, и был расчёт.

Но я заранее понимал, что произойдёт дальше. Поэтому в последний момент сделал короткий шаг назад — ровно настолько, чтобы лишить хулигана единственного возможного преимущества.

Я, разумеется, не знал, кто именно сидел за этой дверью. И отлично понимал, что внутри он мог быть чем угодно вооружён: битой, ножом, да хоть травматом.

И всё же, как только дверь распахнулась, я среагировал мгновенно. Рука сама дернулась и я схватил вылетевшего из будки хулигана за шкирку. Он попытался рвануться, воспользоваться секундой неожиданности, проскочить мимо, вырваться и уйти в бег.

Не получилось только ни черта.

Но попытка была засчитана — соображалка у типа явно работала. Но на этом всё.

— Ну, здорово, жучара… — хмыкнул я, крепко удерживая его на месте.

Парень, кем бы он ни оказался, был крепким. Так просто сдаваться он не собирался и тут же рванулся ко мне в ноги, делая резкий, борцовский проход. Приём был неподготовленным, но в этом рывке чувствовалась школа. Парнишка был явно обученным по этой части.

Однако я в своё время поборолся достаточно, чтобы такие проходы больше не становились для меня неожиданностью. Я успел сместить корпус и сконтрил. Хулиган, кажется, ещё не успел до конца осознать, что его атака захлебнулась. То что уровень сопротивления оказался совсем не тем, на который он рассчитывал, он понял лишь тогда, когда я сам пошёл в контратаку.

Подсечка вышла чистой — из репертуара дзюдо, отработанная до автоматизма. Я ловко выбил ему опору, и парень с глухим стуком полетел на асфальт. Там он распластался на спине раскинув беспомощно руки.

— Куда собрался дружок… — прошипел я, фиксируя его на земле, и не давая даже попытки для нового рывка.

На лице хулигана всё ещё была медицинская маска. Я резким движением сорвал её — без лишних церемоний…

Теперь я видел его лицо. И, надо сказать, ничуть не удивился тому, кто оказался под этой маской. Лёжа на спине, тяжело дыша, на меня зло, исподлобья смотрел не кто иной, как мой «любимый» ученик — Борзый.

Вот же пакостник, блин…

— Ну здравствуй, Борзый, — хмыкнул я, глядя на него сверху вниз.

От автора:

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Чтобы спасти брата, а потом и свою заставу, он должен стать пограничником на Афганской границе.

На все книги серии скидки до 50 %: https://author.today/work/393429

Глава 17

Оправдываться Борзый даже не попытался. Внутри него сидела упрямая, несгибаемая гордость. Пацан был ещё совсем молодой, неопытный, поэтому он не понимал, что такая гордость обычно ломает судьбы куда быстрее любых врагов.

К тому же, Борзый явно уже давно записал меня в личные враги. Наверняка в самые первые строки этого своего внутреннего списка. И еще обвел мое имя там жирным фломастером.

Впрочем, ни возможные оправдания, ни тем более извинения Борзого мне были не нужны вовсе. Они были мне до лампочки — от слова «совсем». Проживу как-нибудь и без его извинений.

Я слишком хорошо помнил тот день на стоянке. Помнил, как этот малолетний сучонок тогда едва не пырнул меня шилом в бок. И не сделал этого лишь по одной-единственной причине. Тупо потому что я сам ему этого не позволил.

А он бы сделал. В этом у меня не было ни малейших сомнений.

И вот теперь Борзый лежал на холодном асфальте, тяжело дыша, глядя на меня расширенными глазами. Он уже прекрасно понимал, что на этот раз встрял по-настоящему.

Забавно, но даже в таком положении самоуверенность у этого типочка никуда не делась. Ну дурь в принципе тяжело выбить, так что ничего удивительного.

— Подъём, — зашипел я, поднимая его за шиворот одним коротким движением. — И если ты сейчас попробуешь хотя бы дёрнуться, я тебя сразу же головой обратно в асфальт впечатаю. Ты меня понял⁈

Борзый поспешно закивал, тут гордыня оказалась уравновешена воспоминанием о «авиалиниях» которые я ему устроил своим броском.

Я же слишком хорошо понимал, что за пазухой у такого может скрываться всё что угодно. Поэтому, не теряя ни секунды, первым делом быстро и жёстко прошёлся ладонями по его карманам. Обыскал на предмет любых «сюрпризов», которые он мог при себе держать.

Ничего при нём, к моему удивлению, не оказалось. Ни ножа, ни отвёртки, ни той самой биты, которой он махал у машины. И всё же я продолжал удерживать Борзого за шиворот, не ослабляя хватки ни на секунду. А потом коротко, без замаха, врезал ему под солнечное сплетение.

— Ах… — вырвалось у пацана сдавленно.

Борзый резко сложился пополам, одним движением я выбил из него весь воздух, он как воздушный шарик сдулся. Бил я исключительно затем, чтобы в «светлую» голову пацана не полезли никакие глупые идеи. Иногда боль, пожалуй, самый быстрый и надёжный способ привести человека в чувство.

Борзый тяжело задышал, судорожно хватая воздух ртом, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Ничего, переживёт. Сейчас ему как раз полезно немного испугаться и забыть про желание дёргаться.

Я не стал ждать, пока пацан придёт в себя. Всё так же не церемонясь, потащил Борзого за шиворот прямиком к школьному крыльцу. Он семенил спотыкаясь, не успевая за моими шагами.

— Что, Борзый… — процедил я. — Попался, который кусался?

Пацан молчал, сипло дыша.

— Страшно тебе сейчас, наверное, урод? — продолжил я. — Бойся. В твоём случае это даже правильно.

Я заволок его по ступенькам, чувствуя, как под рукой трещит воротник его куртки. Ткань натягивалась, нити жалобно поскрипывали — ещё немного, и разорвались бы окончательно.

Конечно, лучше бы, чтобы наши с Борзым, так сказать, «интимные моменты» сейчас никто не видел. Ни из числа учителей, ни из учеников. Но тут уж как получится. Выбирать не приходилось.

— Пойдём, паршивец, — процедил я.

Перед тем как затолкать его внутрь, я всё же приоткрыл дверь и осторожно заглянул в коридор.

Пусто.

Только тогда я рывком втащил Борзого внутрь, захлопнув за нами дверь. До моего спортзала нам с Борзым оставалось пройти совсем немного — метров десять, не больше. Ещё несколько шагов, и мы бы оказались в нужном мне месте, без посторонних глаз и лишних свидетелей. Там разговор уже пошёл бы по другим правилам.

Но именно в этот момент, как назло, в коридоре появился вахтёр. Он шёл со стороны служебного выхода, уже держа в руках метлу, чтобы убрать с асфальта остатки битого стекла.

Пацанов рядом с ним ещё не было — и это, пожалуй, было даже к лучшему. Если бы мои ребята увидели, кого именно я тащу за шиворот… Пожалуй, мне бы тогда пришлось уже не с Борзым разбираться, а защищать пацана от одноклассников.

Вахтёр, увидев нас, резко вздрогнул и застыл посреди коридора. Метла в его руках чуть дёрнулась, мужик уставился на нас с выпученными глазами. Медленно переводил взгляд то на меня, то на Борзого, явно пытаясь сложить картинку воедино.

И, судя по тому, как расширились его зрачки, он всё понял сразу. Вахтер ведь прекрасно видел на камерах, во что были одеты хулиганы, когда уродовали мою машину. Всё это он сейчас безошибочно сопоставил с тем, кого я вёл перед собой.

Я коротко улыбнулся вахтеру, стараясь разрядить обстановку. Правда получалось это, честно говоря, так себе. Да и Борзый в этот момент начал дёргаться, будто воодушевившись появлением ещё одного человека, словно рассчитывая на случайный шанс.

Я тут же медленно поднял указательный палец к губам, не сводя взгляда с вахтёра. Мол — тихо, ни звука. Ничего не предпринимай и не вмешивайся. Вахтер замер, только сильнее сжал черенок метлы.

— Всё в порядке, — заверил я. — Мы тут с нашим учеником основы ОБЖ проходим, да?

Я покосился на Борзого и приподнял его за воротник чуть повыше, чтобы он оказался в поле зрения вахтёра.

— Н-нет… — было дёрнулся пацан, пытаясь что-то сказать.

Я тут же рывком дёрнул его сильнее, чтобы мысли в голове Борзого начали двигаться в нужном направлении. Ну и заодно чуточку быстрее, чем они это делали сейчас.

— Понял… — дрожащим голосом шепнул вахтёр. — Всё понял. Тогда я вам нисколечко не мешаю. Я лучше, пожалуй, пойду, пока вы тут… ОБЖ проходите… и уберусь возле автомобиля.

Я молча показал ему большой палец, подтверждая, что он делает всё правильно. Вахтёр уже было развернулся, собираясь уходить, но я добавил почти дружелюбным тоном:

— Ты только смотри, чтобы мои пацаны ко мне в спортзал не зашли, ладно?

— Понял, Петрович, — отрывисто закивал вахтёр. — Всё сделаю, как ты сказал.

Я ускорился. Осталось всего несколько шагов. Дверь спортзала уже была рядом. Я рывком затащил Борзого внутрь и, уже не церемонясь, швырнул пацана на пол.

Он отлетел и так и остался сидеть, опершись ладонями о пол, глядя на меня снизу своими злыми, колючими глазами.

Я же с глухим хлопком захлопнул за собой дверь.

Нет. Борзый меня вовсе не боялся. Тут было нечто другое — куда более жёсткое и опасное. Он меня ненавидел. Искренне, всей своей подростковой злобой, всеми фибрами своей души. Скрывать этого Борзый даже не собирался.

Я прекрасно понимал, что при первой же удобной возможности Борзый попытается причинить мне максимальный ущерб. Такой у него характер. Но был один важный момент — этой самой возможности я ему давать не собирался.

Я провернул ключ в замке двери спортзала, потом дёрнул за ручку, чтобы убедиться, что заперто надёжно. Никаких посторонних гостей нам сейчас точно не требовалось. Это была территория для разговора тет-а-тет.

Настало время говорить по-настоящему.

Борзый тяжело дышал. Грудь у него ходила ходуном, взгляд метался, словно он всё ещё искал лазейку, шанс на рывок. Пацан медленно, с явным усилием поднялся с пола, не спуская с меня злых, налитых мутной яростью глаз.

— Всё, ты попал, физрук… — прохрипел он, задыхаясь от переполняющего его возмущения и ненависти, и затряс передо мной пальцем. — Я тебе клянусь, я этого так не оставлю… Иначе я не буду называться мужчиной!

Последние слова он выкрикнул так, что даже сам вздрогнул всем телом, будто вбивал их в себя силой. И, не давая ни себе, ни мне ни секунды паузы, он снова бросился в атаку. Видимо, Борзый решил попробовать своё маленькое «борцовское счастье» ещё раз — по новой программе.

— Убью тебя, козёл вонючий, урод конченный! — сорвался он на надрывный, почти звериный рык.

К счастью, здесь, в спортзале, по-настоящему убивать было попросту нечем. В этом смысле у Борзого руки были связаны. И не последнюю роль в этом сыграло то, что я притащил его именно сюда, а не куда-нибудь ещё.

Зато выпустить пар, сбросить накопившееся напряжение и остудить перегретые головы здесь было вполне можно. Более того — это было как раз то место, которое для этого и предназначено. И если быть до конца честным, спустить пар сейчас было нужно не только Борзому. Во мне самом всё клокотало и рвалось наружу плотным, давящим комком.

Чтобы, не дай бог, не сделать того, о чём потом пришлось бы долго жалеть, мне самому было необходимо перевести эту энергию в безопасное русло.

— Сто-о-й, — рявкнул я, останавливая пацана на половине пути.

Борзый от неожиданности замер. Он явно не ожидал остановки — сбился, нахмурился, на секунду потерял боевой ритм.

А я тем временем спокойно подошёл к стене. Там, на крючках, аккуратными рядами висели боксёрские перчатки. Я снял две пары. Одну пару я без лишних слов бросил Борзому прямо в руки. Вторую оставил себе.

— Надевай, — холодно сказал я: — Я даю тебе шанс выпустить пар здесь и сейчас. Хочешь с меня спросить — спрашивай.

— Хочу, — зарычал Борзый, даже не пытаясь скрыть своих намерений.

— Тогда надевай перчатки и попробуй это сделать, — сказал я. — На равных. Уверен в своих силах?

— Да мне перчатки для этого не нужны, — зло процедил пацан сквозь зубы.

— Я сказал — надевай, — отрезал я таким тоном, что дальнейшие переговоры становились бессмысленными.

Борзый замялся. Его взгляд метнулся к перчаткам, брошенным у его ног, затем снова ко мне. Несколько секунд он колебался, видно было, как внутри него борются злость и сомнение. Потом губы его скривились.

— Я тебя и так изуродую, — бросил пацан.

Он демонстративно отбросил перчатки в сторону и снова уставился на меня.

Я же молча надел свои перчатки, тоже не сводя с него взгляда. Без перчаток я действительно мог бы его изуродовать, а мне этого было совершенно не нужно. Мне нужен был результат, а не калека на моей совести.

— Работаем до тех пор, пока один из нас не скажет «стоп», — сказал я.

Борзый коротко кивнул, принимая условия.

Он не стал брать время на раскачку и сразу кинулся вперёд. В атаку, будто боялся потерять ту самую злость, на которой сейчас держался.

Со спортом пацан был на «ты» — это чувствовалось сразу. В движениях читалась уверенность, привычка к телесному контакту, к боли, к сопротивлению. Он действительно чувствовал себя здесь как рыба в воде.

Вот только он ошибся в главном. Потому что я в этой воде был не рыбой, а был рыбаком. Я тихо ударил перчатки друг о друга и сделал шаг ему навстречу.

Мы не стали стали приветствовать друг друга и играть в уважение. Здесь об этом не могло идти и речи. Без всяких приветствий мы сразу сошлись в центре спортзала.

Борзый бил размашисто, наотмашь, вкладываясь в каждый удар так, будто собирался вырубить меня сразу. В его движениях была голая ярость и только злое желание снести меня, смять и проломить.

Но принимать эту рубку в его «колхозном» ключе — кость в кость, я и не собирался. Я пошёл в открытый бой, да. Но делал это по-умному. Конечно, я мог закончить всё сразу.

Но нет, этого я как раз не хотел.

Мне нужно было растянуть это «удовольствие», выбить из пацана не только дыхание, но и всё то дерьмо, что давно и плотно засело внутри него.

Первый же его выпад я провалил. Чуть сместился, повернул корпус, дал Борзому промахнуться в пустоту. А заодно ясно дал понять пацану, что просто здесь ему не будет.

В теории я мог нокаутировать его сразу. Один встречный — и Борзый бы уже лежал, глядя в потолок. Но этого я сознательно не сделал. Вместо этого я начал жёстко, методично работать по корпусу Борзого.

Я не позволял пацану попадать по себе и видел каждый его удар ещё до того, как он его начинал. Уворачивался, уходил в сторону, смещался на полшага, срезал углы. А сам в ответ врезался короткими ударами в его туловище.

Борзый рвался вперёд и все ещё шёл в лоб. Пацан искренне верил, что сейчас вот-вот и он меня наконец достанет. А я шаг за шагом лишал его этой веры.

Кстати, я мог бы давно разукрасить ему лицо, превратить в кровавую пиццу. Вполне мог, но тоже не стал этого делать.

Причина, по которой я не бил его по лицу, была предельно простой и холодной. Слишком хорошо я понимал, как именно на это отреагирует дядя Борзого. Всё было более чем предсказуемо.

Али тут же подключит своего дохляка-юриста, и для того это станет настоящим подарком судьбы. Конечно, удобный повод вывернуть всю ситуацию так, как выгодно именно им.

А давать этим шакалам такой роскошный инструмент я, естественно, не собирался. Хотя, по-хорошему, Борзому и по лицу не помешало бы получить. Но не сегодня…

Зато удары по корпусу работали ничуть не хуже. Да, у них была иная природа, другая специфика. Совсем не такая мгновенная, как у ударов по челюсти. Но боль от них была куда глубже и вязче. Я бы даже сказал — боль это была куда как более мучительная.

Главная «изюминка» таких ударов заключалась в их отложенном эффекте. Сначала пацану казалось, что он их почти не чувствует, что это ерунда, просто рабочие тычки. Он всё ещё держался на злости, адреналине и упрямстве.

А потом удары начали до Борзого доходить. Дыхание пацана стало тяжёлым. Грудь начала подниматься уже не так ровно. Он невольно опустил руки чуть ниже, прикрывая живот и рёбра, сам того не замечая. Но сдаваться пацан не собирался ни при каких условиях даже теперь.

В его движениях наряду с яростью теперь появлялась отчаянная злость, он начинал понимать, что проигрывает. Но Борзый отказался признавать это даже перед самим собой. Он всё ещё хотел донести до меня свой удар любой ценой.

Со своей стороны я, разумеется, не собирался отказывать Борзому в этой возможности. Да и чего уж кривить душой — я и сам ещё далеко не выплеснул всю ту злость, что кипела во мне.

Злость закручивалась во мне кипящим бульоном, как в наглухо закрытой скороварке. Каждый шаг пацана вперёд, новый рывок, лишь поддавали туда давления.

Я подлавливал Борзого раз за разом на контратаках. Ждал, пока он вновь сорвётся, раскроется — и каждый раз точно пробивал по корпусу. Удары ложились в солнечное сплетение, по печени, по всем «площадям».

Вот только с каждым новым попаданием мои удары становились всё тяжелее. Я сознательно увеличивал «тоннаж», намеренно вкладывая в следующий удар больше силы, чем в предыдущий. Не резко, а именно постепенно добавлял обороты.

Ну а чтобы всё это не осталось просто болью без смысла, я говорил сквозь сжатые зубы, вбивая слова вместе с ударами:

— Это тебе за шиномонтаж…

Короткий, плотный удар.

— Это — за мою машину…

Ещё один, глубже.

— А это за шило…

Очередной удар по корпусу впервые пробил его по-настоящему. Борзый скривился, как от внезапного ожога, и медленно попятился, тяжело дыша, не сводя с меня расширенных глаз. В них уже не было прежней наглой злости, там царило сдавленное напряжение и впервые проступающая боль.

Как я и говорил, удары по корпусу имели отложенный эффект. Теперь этот эффект начал неумолимо догонять его. Каждый следующий удар он чувствовал всё тяжелее. Его движения становились медленнее. Накопительный эффект работал безотказно, и пацан это уже понял.

Я лишь строго посмотрел на него и сухо напомнил:

— Скажи «стоп» и всё закончится.

Борзый тяжело дышал, грудь у него поднималась рывками, взгляд помутнел от боли и злости. Но пацан стиснул зубы и прошипел:

— Я ничего не скажу.

Он снова рванулся ко мне с последним упрямством. Борзый хорошо понимал, что проигрывает, но не может себе этого позволить.

От автора:

В тело героя попадает монстр, способный уничтожить мир. И вместо славы и признания, гг получает худший из возможных даров — бремя древнего кошмара — https://author.today/reader/521439/4931989

Глава 18

На этот раз я не стал церемониться с Борзым. Мой удар пришёлся точно в печень, и был куда плотнее и жёстче, чем прежде. Теперь пацан прочувствовал все по-настоящему.

Борзый сразу же схватился за бок, согнулся, из его горла вырвался сдавленный шипящий выдох. Он стоял, прижимая руку к боку, словно пытаясь удержать боль внутри, но та уже разливалась по нему тяжёлой волной.

Впрочем, останавливаться пацан не собирался. Я видел это по его глазам. Он уже наверняка чувствовал, что конец близок и долго на ногах ему не простоять. Однако гордость и ярость не позволяли Борзому отступить.

Я больше не спрашивал, сдаётся он или нет. Своим шансом он не воспользовался. Я лишь поманил пацана на себя, приглашая в новую атаку.

— Ну давай, Борзый… — процедил я. — Иди сюда, дорогой. Покажи, на что ты действительно способен, я как понимаю ты еще по серьезке не включался?

Пацан, повелся на провокацию и как разъярённый бык, снова рванулся в атаку. Но теперь уже точно в последнюю, отчаянную. В этот удар он вложил всё, что у него осталось.

Но я и на этот раз легко ушёл от его размашистой оплеухи. Чуть поднырнул под траекторию его удара, сместился. В тот же миг я врезал короткий, жёсткий боковой точно туда же — в печень.

Борзый пропустил удар и по инерции ещё несколько шагов пронёсся вперёд. Он как будто не сразу понял, что именно произошло. А потом его «догнало». Ноги у пацана резко подломились, и он тяжело рухнул на пол спортзала, схватившись за бок куда пришёлся мой удар.

— Ф-ф-ф… — зашипел он.

На этот раз пацан прочувствовал всё — от первой искры до последней волны боли.

Борзый стиснув зубы, и, не в силах удержаться на месте, закрутился по полу, как волчок, корчась от боли.

Удар в печень — это особая боль. Да она не выключает сразу и не гасит сознание резко, как нокаут в голову. Зато эта боль оставляет тебя внутри собственного тела, один на один с тем, что в нём сейчас происходит.

Когда ловишь тяжёлый удар в голову — бывает вспышка, провал, а потом ты просто приходишь в себя на полу. Подчас не до конца понимая, что случилось.

Здесь же было всё иначе и ты вынужден проживать каждый миг боли полностью без спасительного «отключения». Вот это и было самым тяжёлым.

Но главное заключалось в другом: боль делала продолжение поединка практически невозможным. Тело то попросту отказывалось подчиняться.

Я молча наблюдал за Борзым. Надо отдать пацану должное — переносил он муки довольно мужественно. Он тяжело дышал, собирая себя по кускам, и всё-таки попытался снова подняться на ноги. С трудом, через боль и сбитое дыхание, но пацан поднялся. Сразу уставился на меня взглядом, полным все той же злой, упрямой ненависти.

Борзый показывал всем своим видом, что готов продолжать бой дальше. Только вот я в этот момент очень хорошо понимал простую вещь. Еще один пропущенный Борзым удар — и дальше всё может пойти уже совсем не по «учебному» сценарию. Я легко мог нанести пацану серьёзную травму — такую, после которой люди надолго остаются в больничных палатах. Это бы не сулило ничего хорошего ни самому Борзому, ни мне.

— Я бы на твоём месте прямо сейчас сказал «стоп», — невозмутимо сказал я.

Борзый даже не стал вслушиваться. Энергично замотал головой. Сдаваться он не собирался.

Ну да… Наговорил лишнего, понаобещал, накричал и теперь сам себе наступил на горло. После такого уже трудно отступать. Молодость, горячка, когда слова летят быстрее, чем успевает включаться разум.

— Я тебе просто объясню, пацан, — продолжил я. — Ещё один пропущенный удар и ты уедешь в больницу. Очень надолго.

Борзый меня хорошо слышал. Я это понял. Но сделал пацан ровно противоположное. Вместо того чтобы прислушаться, он снова попытался атаковать.

Правда на этот раз у него не получилось ничего.

Даже шаг дался ему с явной, тяжёлой болью. Тело не слушалось так, как прежде. Оно просто больше не хотело продолжать этот бой, как бы его обладатель ни упрямился.

Хотел этого Борзый или не хотел, но драться он уже попросту не мог. Тело отказалось подчиняться раньше, чем сломалась его упрямость.

Я медленно снял свои перчатки, бросил их пацану под ноги. Глухой звук падения эхом разнёсся по пустому спортзалу. Борзый машинально проследил за ними глазами, потом медленно поднял взгляд на меня. Во взгляде впервые появилось отчаяние, по сути он сам загнал себя в угол.

— Стоп, — сказал я первым, останавливая поединок, и тут же добавил, чтобы отвлечь его от мысли попытаться спорить: — А теперь прямо сейчас мы с тобой пойдём и спокойно поговорим ко мне в подсобку.

Борзый конечно всё ещё смотрел на меня зло, но это была уже бессильная злость. Фактически он больше ничего не мог мне сделать.

— Пойдём, — повторил я и развернулся к своей каморке.

Я подошёл к двери, открыл её и кивком показал пацану заходить первым. Молодая, горячая кровь, да ещё с нашей историей… нехорошие прецеденты уже были, и подставляться под удар со спины мне совершенно не хотелось.

Борзый, всё ещё приходя в себя после боя, бросил на меня потухший взгляд. Он с понурым видом вошёл в мою подсобку.

— Присаживайся вон туда, — сказал я, кивнув на стул у стола. — В ногах правды нет.

Борзый шагнул к стулу, морщась от жгучей боли в области печени. Было видно, что каждый шаг даётся ему через усилие. Пацан отодвинул стул, тяжело опустился на него и, выдохнув, откинулся на спинку. Он явно пытался хоть немного снять напряжение в теле.

Я зашёл следом и плотно закрыл за собой дверь, окончательно отрезая нас от всего остального мира. Теперь, когда и он, и я выплеснули свою злость в коротком, но предельно честном бою, можно было говорить глядя друг другу в глаза. И уже потом решать, что вообще делать с нашим конфликтом дальше.

Я медленно подошёл к столу и сел напротив Борзого. Сложил руки на столешнице, не спуская с него взгляда. Пацан сидел напротив меня, также тяжело дыша. Злость у него не испарилась вместе с потом и болью.

Говорят, что после драки кулаками не машут.

Но я слишком хорошо знал и другое: даже после настоящего боя конфликт иногда не закрывается. Бывает и так, что он только начинает набирать обороты. Увы, с куда более тяжёлыми последствиями. И сейчас я как раз чувствовал, что мы с ним стоим именно в такой точке.

Наш конфликт с Борзым был слишком личным и задевал по живому, чтобы я мог отмахнуться от него как от обычной подростковой глупости. Я хорошо понимал, что если прямо сейчас не попытаться вправить этому пацану мозги на то место, где им и положено быть, всё может зайти слишком далеко. И закончиться это может одинаково плохо для нас обоих — и для него, и для меня. Этого мне как раз и хотелось избежать.

— Я прекрасно понимаю, паренёк, — начал я издалека, — что ты не питаешь ко мне никаких тёплых чувств. Не обольщайся — я к тебе тоже.

Я сделал небольшую паузу, давая этим словам немного прокрутиться в его голове.

— И это при том, что мы с тобой не так давно пожали друг другу руки. Я, если честно, тогда решил, что после этого наш конфликт закрыт. Что тема исчерпана.

Борзый молчал. Сидел напряжённый, сжатый. Возразить ему было, по сути, нечего. Всё действительно было ровно так, как я говорил.

Мы уже пожали однажды друг другу руки. Но по какой-то причине этого ему оказалось недостаточно.

Пацан, видимо, решил, что имеет полное право по-новой оскорбиться и продолжить конфликт так, как ему самому казалось «правильным». Ну что ж… хозяин барин.

Только существовали некоторые нюансы, о которых он, похоже, даже не задумывался.

Именно эти нюансы я сейчас и собирался до него донести.

— Так вот послушай теперь сюда, пацан, — холодно сказал я. — Раз ты у нас такой любитель блатной романтики и всего того дерьма, что вокруг неё крутится, то я тебе сейчас на твоём же языке конкретно поясню. Разложу по полочкам, что значит тот твой галимый высер после рукопожатия, который ты направил в мою сторону.

Борзый продолжал пялиться на меня исподлобья, челюсть у него была сжата, а ноздри раздувались, выдавая напряжение. Но он молчал и не перебивал.

— Ты знаешь, — продолжил я, — что делают в твоём блатном мире с теми людьми, которые сначала жмут руку, а потом из-за спины пытаются тебя зарезать?

Я не отвёл взгляда ни на секунду, специально давя именно этим.

— С теми людьми, — продолжил я, — которые нападают на того, кому уже пожали руку. Понимаешь, что это значит? Это значит, что такой фуфлыжник дал мужское слово, а сам в крысу, не глядя в глаза нападает…. Так вот я тебе скажу, что с такими делают. Их попросту мочат. Без разговоров и попыток хоть что-то объяснить. Потому что это, мой юный друг — конкретный косяк. Такой, который будет тянуться, как несмываемое пятно.

Борзый слушал внимательно, даже не пытаясь вставить слово. В этот момент он уже не играл в дерзость, а именно слушал. Так пошла первая трещина в его привычной браваде.

— Так вот, пацан, — говорил я, — если бы я жил в том формате, в котором сейчас пытаешься жить ты, мне следовало бы тебя завалить прямо здесь, на месте.

Борзый на долю секунды дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но тут же снова замолчал, уткнув взгляд куда-то мне в грудь. Он не решался больше смотреть мне прямо в глаза.

— И это было бы абсолютно правильно по твоим же понятиям, — добавил я жёстче. — Не по моим, а по твоим же. Надеюсь, ты это своей головой понимаешь.

Пацан явно не ожидал, что разговор пойдёт в таком ключе.

Я, если честно, после той истории, когда он издевался над своим же одноклассником, надеялся, что до него хоть что-то дойдёт. Что хоть какие-то выводы в его голове все-таки сложатся. Но нет — для этого мозгов у пацана, к сожалению, не хватило. И откуда им взяться, если его «воспитанием» занимается такой персонаж, как Али. У того самого мышление на уровне подворотни и вечных понтов.

— Но вместо этого, — продолжил я, не меняя интонации, — я стараюсь сделать так, чтобы до тебя, пацан, наконец-то дошло, что я тебе никакой не враг. Ты, наверное, сидя в этой трансформаторной будке, слышал краем уха, что к нам менты приезжали?

— Слышал, — нехотя ответил Борзый, не пытаясь отпираться от очевидного.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Так вот, я бы тебя тогда мог этим самым ментам сдать с потрохами. И чтобы ты понимал — я могу это сделать и сейчас. Потому что один из них дал мне свою визитку.

Я заметил, как у Борзого заходили желваки. Вот теперь он начал по-настоящему считывать расклад.

— Или, я мог сделать ещё хуже. Я мог не звать ментов и не поднимать шум, а щимануть тебя конкретно в подворотне и вогнать перо… Но я и этого не сделал, — ровно сказал я. — И вот тут, пацан, тебе стоит очень внимательно подумать: почему так?

Я чуть подался вперёд.

— Не потому что ты какой-то особенный. А потому что я вижу в тебе не готового ублюдка, а сырой, криво слепленный материал, который либо сейчас начнёт думать своей башкой, либо очень быстро закончится как личность, — объяснил я. — И поэтому я сейчас с тобой разговариваю, а не решаю вопрос иначе.

— Понятно, — буркнул пацан, ерзая на стуле.

— Или я бы мог прямо сейчас отчислить тебя из школы к чёртовой матери, и по чисто бюрократической части поставить на твоей никчемной жизни жирный крест. Все для тебя закончилось бы, даже толком не начавшись. А любые перспективы стали бы для тебя просто непозволительной роскошью.

Я внимательно отслеживал каждое движение на лице пацана. Борзый вздрогнул, почти незаметно, но этого было достаточно, чтобы понять что мои слова до него медленно, но дошли.

— Но как видишь, — продолжил я, — я не делаю ни первого, ни второго, ни третьего варианта. Вместо этого я сижу с тобой в этой каморке рядом со спортзалом и спокойно разговариваю. И знаешь почему я это делаю?

Борзый сильнее заёрзал на стуле, сжал пальцы, снова разжал и нервно зажевал губу.

— Почему же? — буркнул он.

— А потому, дебил ты малолетний, — устало сказал я, — что я верю — если дать тебе другие возможности, то ты всё ещё можешь начать свою никчемную жизнь с полностью чистого листа.

Я даже не стал спрашивать, какие у Борзого ко мне претензии. Это было совершенно ни к чему. Я и так прекрасно понимал, что в его криво устроенной подростковой голове я «задел его честь и достоинство». В тот момент, когда пацан решил, что я якобы унизил его перед одноклассником во время того конфликта.

В его извращённой логике это выглядело именно так. Он тогда не увидел мою попытку остановить беспредел, зато увидел вызов своей мнимой «крутости».

Нет, я прекрасно понимал, что всё это полная чушь. Унижать я его тогда не собирался и не собираюсь сейчас. Но он молодой. Глупый. Гордый по своей дурости. И именно поэтому я решил всё-таки сделать шаг ему навстречу, несмотря ни на что.

— Значит, давай так, Борзый. Я тебе конкретно предлагаю прямо здесь и прямо сейчас воспользоваться возможностью. Предлагаю закрыть этот конфликт между нами, — сказал я. — Я в последний раз закрою глаза на все те гадости, которые ты, пацан, предпринимал по отношению ко мне. И я не буду пользоваться ни первым, ни вторым, ни третьим вариантом, которые только что озвучил. Я просто забуду, как ты хотел меня пырнуть шилом, и то, как ты только что некрасиво поступил с моей машиной, — сухо пояснил я. — Считай, что мы с тобой прямо сейчас полностью обнуляем наши отношения.

Борзый на этот раз задумался по-настоящему. Он собирался с силами, потом всё же затравлено посмотрел на меня снизу вверх.

— Владимир Петрович… вы меня тогда перед пацанами конкретно унизили, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе слышалась настоящая обида. — И я буду не мужиком, если этот момент просто так оставлю, — честно признался он.

Борзый окончательно подтвердил то, что и так было очевидно. Задел пацана именно тот случай с одноклассником.

— Ты, конечно, мог этого и не заметить, пацан, — ответил я, — но если бы я действительно хотел тогда тебя унизить, я бы действовал совсем иначе.

Я не стал расшифровывать, что именно имею в виду. Ему это и не требовалось. По взгляду Борзого было видно что он прекрасно понял, о чём речь, без дополнительных пояснений.

— И вместо того чтобы вести себя так, как ты потом начал вести себя, — продолжил я, — ты мог просто подойти ко мне и, глядя в глаза, спросить. Не домысливать и не строить догадки, попусту не накручивать себя. Вопрос тебе простой, Борзый. Почему ты этого не сделал, а вместо этого начал фантазии городить?

— Али мне сказал, что на моей родине такие вещи мужчинам не прощают, — неохотно пояснил пацан.

Я в ответ медленно кивнул. Ну что сказать — примерно этого я и ожидал. Слишком уж многое сходилось. Значит, именно Али и попытался раскочегарить своего племянника. Этот непутевы дядя толкнул пацана в эту историю, надеясь его руками отомстить мне.

Типичная схема: самому не светиться, а грязную работу переложить на чужие плечи. Да уж, расклад выходил показательный.

Однако можно сколько угодно прикрываться «родиной», местными обычаями и «так у нас принято», как это удобно делал Али. Но при всём этом общие человеческие ценности остаются везде одинаковыми.

Подставлять пацана под реальные последствия — это не традиции. Это банальная подлость недочеловека.

Я прекрасно понимал, что Али просто запудрил Борзому голову. Раз за разом, методично, внушая нужную ему картинку мира. А значит, пацан был своему дяде нужен не как племянник, а исключительно как инструмент для таких вот грязных делишек. На них Али его охотно направлял, не задумываясь, чем для того всё это может закончиться.

В общем, с Борзым и с его дебилом дядей Али картина окончательно сложилась.

Глава 19

— Значит так, пацан, слушай сюда внимательно. Я даю тебе ещё один шанс отмотать время назад и представить, что вот этой ситуации с шилом и с моим автомобилем не было. А с твоим дядей Али, или кем этот гусь тебе является, я разберусь уже сам, — жестко сказал я. — Но сразу тебя хочу предупредить, я больше тебе ничего повторять не буду. В следующий раз, если попытаешься выкинуть по отношению ко мне что-то подобное ещё раз, ничем хорошим для тебя это не закончится. Теперь я даю тебе своё мужское слово, что это будет именно так.

Я протянул руку через стол, намеренно медленно. Давал Борзому понять, что готов закрыть конфликт между нами окончательно и бесповоротно.

Борзый довольно долго смотрел на мою протянутую руку. Видимо, он взвешивал, что для него хуже — пожать мне руку или продолжать упираться из принципа.

Я же давал ему выбор и не собирался этот выбор за него делать. Пусть решает сам, как именно им пользоваться. Я никуда пацана не торопил. Сейчас это было бы ошибкой. Спешка здесь только ломает, а мне нужно, чтобы он не сломался, а наконец понял.

Пусть со своей стороны Борзый крепко подумает. Потому что на этот раз я не лукавил и обрисовал для него вполне реальную картину того, что ждёт его дальше. На тот случай, если он всё-таки выберет продолжать со мной этот конфликт.

По сути, сейчас перед пацаном стоял его собственный Рубикон. Та самая граница, после которой дороги уже расходятся окончательно. Или он переступает её и идёт дальше по другой траектории, без этого тупого, саморазрушительного упорства. Или остаётся по ту сторону, где гордость без мозга всегда кончается одинаково печально.

Причём в данном конкретном случае для Борзого отступить вовсе не значило бы дать назад или, как теперь любит говорить современная молодёжь, — «включить заднюю передачу».

Нет, отступить сейчас означало совсем другое — наконец-то включить голову. Прежде всего, дать самому себе шанс на дальнейшую нормальную жизнь. Без кривых понятий, чужих интриг и постоянного хождения по краю.

Ну а если бы Борзый всё-таки не переступил эту невидимую черту, что ж… Тогда буду разговаривать я с ним уже не как с подростком, а как со взрослым мужиком. Спрашивать с него буду ровно так же — жёстко, прямо и без скидок. Как со взрослого мужика, который обязан нести полную ответственность за принятые решения. Я не дам прятаться за «дядей», «традициями» и чужими словами.

Наконец пацан тяжело вздохнул и всё-таки протянул руку, пожав мою ладонь. Причём пожал крепко. Этим жестом Борзый принимал моё предложение — закрыть конфликт, который висел между нами тяжёлым, липким грузом.

— Согласен, закрыли этот вопрос, Владимир Петрович, — сказал он, и мне показалось, что на этот раз искренне. — У меня больше к вам нет никаких вопросов и претензий. Мне всё теперь понятно.

Очень хотелось верить, что пацан действительно воспользуется той возможностью, которая перед ним только что открылась. Думалось, что он сейчас говорит честно и потом не начнёт всё заново переигрывать. Обижаться непонятно на что и искать себе оправдания вместо выхода.

Да, конечно, чужая душа — потёмки. Но иногда даже в этих потёмках человеку достаточно одной чёткой развилки, чтобы выбрать, куда идти дальше.

Я в ответ так же по-мужски крепко пожал ему руку. Теперь мы с ним всё прямо сейчас окончательно закрыли.

Я, кстати, не требовал от пацана никаких извинений. Но Борзый, вопреки этому, всё же сам решил проявить инициативу. Пацан весь подобрался, выпрямился и заговорил:

— Владимир Петрович… я был неправ. Извините меня, — набрался мужества и сказал он.

Я видел, что эти слова дались ему непросто. И это было куда важнее любых формальностей. При этом я прекрасно допускал, что если Али снова начнёт выедать ему мозги по чайной ложке в час, то ничем хорошим это может и не закончиться.

Такой «дядя» вполне способен сыграть на горячем нраве своего племянника. Опять подбросить «идеи» и начать крутить пацана в свою сторону.

Но для себя я решил твёрдо, что с Али мне нужно будет отдельно и конкретно поговорить. Именно на тему его племянника и на тему того жизненного пути, на который Али его методично толкает. Поэтому тему взаимоотношений Борзого с его дядей я сейчас специально поднимать не стал. Это совершенно ни к чему.

— Так что, молодой, как я тебе сказал, вопросов у меня к тебе больше не осталось. Но ты же понимаешь: то, что мы закрыли вопрос — это, конечно, здорово. Только косяк за тобой всё равно висит. Понимаешь, что нам с тобой теперь нужно отделять мух от котлет? — сказал я Борзому. — И, ты мне теперь за такой свой косяк должен. А косяков у тебя аж два. Первый — за то, что ты мне чуть не вогнал шило в бок на стоянке. А второй — потому что ты мне разбил машину.

Борзый даже не попытался спорить с этим утверждением. Видно было, что он и сам прекрасно понимает, что тут всё без вариантов.

— Как мне эти два косяка можно исправить, Владимир Петрович? — спросил он.

— Как исправить, говоришь? — повторил я его вопрос, но скорее с философским подтекстом. — Ну, сейчас я на эту тему подумаю…

На самом деле я прекрасно знал, что ему предложу. Я чётко понимал, каким образом Борзый может загладить свою вину. Причем сделать это так, чтобы это целиком и полностью меня устроило. Так что думать мне тут особо было не о чем. Мне просто нужна была небольшая пауза, чтобы правильно выстроить разговор.

— Есть у меня к тебе одно предложение, — сказал я, посмотрев ему в глаза. — Вот только я сейчас на тебя смотрю и совсем не уверен, что ты даже с такой задачей справишься.

Я сказал это намеренно, как поддёвку и одновременно закинул крючок. И пацан, естественно, клюнул.

— А какая это задача? — спросил Борзый, мгновенно напрягшись. — Нет таких задач, которые мне не по плечу, — уверенно выпалил он.

Чего-чего, а самоуверенности Борзому было не занимать. Здесь он себе не изменял.

Я усмехнулся уголком губ, но тут же вернул лицу серьёзное выражение.

— У нас тут на носу кое-что интересное намечается, — начал я. — Школьная олимпиада…

Я достал тот самый документ — нашу заявку, которую должен был направлять в комитет, принимающий решение по участию или неучастию школы в этой олимпиаде. Бумагу я положил перед пацаном, а затем постучал по листу пальцем, привлекая его внимание.

— Вот здесь наша заявка на участие в этой олимпиаде и те виды спорта, в которых будут участвовать твои одноклассники, — сразу пояснил я.

— Так, — кивнул Борзый, скользнув взглядом по бумаге.

— Так вот, — сухо продолжил я, — у нас в классе есть ребята, которые идут в гимнастику, есть те, кто будет играть в футбол. Даже боксёры у нас, как видишь по заявке, тоже имеются.

В заявлении действительно были аккуратно прописаны дисциплины, в которых школа должна была участвовать. Там же фамилии самих ребят — отдельным списком под каждым видом спорта.

— Вот только здесь, — я снова постучал пальцем по заявлению, — одного важного вида спорта всё-таки не хватает.

— Какого важного? — насторожился Борзый.

— Борьбы, — пояснил я. — Ты же занимался борьбой?

— Занимался, — подтвердил пацан, и в голосе проскользнула гордость. — У меня даже разряд по борьбе есть.

— Вот видишь, — сказал я. — А в заявке у нас борьбы нет. И фамилии твоей здесь тоже нет.

Я еще раз коротко постучал по пустому месту на листе.

— Так вот, пацан, я хочу, чтобы вот здесь появилась такая дисциплина, как борьба. И твоя фамилия как участника от нашего класса. Я сейчас ясно изъясняюсь?

— Ясно… — ответил Борзый, не поднимая глаз от бумаги.

— И я хочу, — продолжил я, — чтобы ты вместо того, чтобы заниматься всякой ерундой, начал ходить на тренировки. Их я буду организовывать для нашего класса. Хочу чтобы ты там оставлял всю свою дурь.

Борзый помолчал секунду, потом всё же попытался возразить:

— Но ведь у нас в классе никто не борется…

— Точно никто не борется, уверен? — уточнил я. — А как же твои корешки? Они разве не борцы?

— Борцы… — как-то нехотя, но всё же подтвердил Борзый.

— Так вот, молодой, твоя задача сделать так, чтобы твои корешки тоже захотели принимать участие в олимпиаде. Ты их приводишь и за них отвечаешь.

Борзый снова задумался, завис. Потом поднял голову и кивнул:

— Я согласен, Владимир Петрович. Я поговорю со своими пацанами и предложу им участвовать в Олимпиаде.

— Вот и отлично, что согласен, — сказал я. — И вот тогда, пацан, когда ты либо возьмёшь олимпиаду, либо, как минимум, сделаешь для этого всё возможное и зависящее от тебя, вот тогда вопрос по косякам будет закрыт. Ты меня понял?

— Понял… — коротко ответил Борзый.

Я взял ручку, которая лежала у меня на столе, и внёс фамилию пацана в список участников олимпиады от нашего класса по борьбе. Теперь обратного пути у Борзого не оставалось — в Олимпиаде он будет участвовать.

— Не подведи меня, пацан, — сухо сказал я, убирая ручку в сторону.

— Я-то не подведу, Владимир Петрович, — ответил он. — Вот только если мой дядя обо всём этом узнает… — он не договорил и замолчал, понимая, чем это может обернуться.

— А с твоим дядей я сам разберусь, — возразил я. — Оставь это мне. Только для начала ты мне вот что расскажи. Кто тебя надоумил вогнать мне шило в бок и разбить мою тачку? — прямо спросил я.

Я вытащил из кармана ту самую записку с коряво выведенной суммой — 10 000 000 рублей. Положил записку на стол.

— Кто тебе сказал мне это вручить таким, мягко говоря, нестандартным способом? Али? — спросил я.

В принципе, всё и так было понятно. Можно было, конечно, начать выспрашивать у пацана, что там ещё надумал его дядя. Узнать какие ходы и схемы он пытался прокрутить дальше. Но, по большому счёту, мне это уже было неинтересно ни в каком виде.

Почему неинтересно? Да хотя бы потому, что, глядя на то, как собственный дядя относится к пацану, мне всё было предельно ясно. Я отлично понимал, что Али своего племянника не ценит и ему на него, по большому счёту, глубоко плевать. Значит ничем более или менее серьёзным Али с Борзым делиться попросту не будет. Надобности то в этом никакой. Такой тип людей использует, а не посвящает.

А значит, любые дальнейшие разговоры с Борзым на эту тему были бы просто потерей моего времени. Время же я терять совершенно не собирался. Всё-таки время — это тот ресурс, который не восполняется ни при каких раскладах.

Разговаривать надо было напрямую с Али.

Я достал телефон, быстро нашёл контакт Али и попытался ему набрать. Но этот паршивец по-прежнему держал меня в чёрном списке. Дозвониться до этого урода я не мог при всём желании. Гудков не было вовсе, словно у абонента был выключен телефон.

Я зашёл в мессенджер — и там была абсолютно та же картина. Я так же находился у Али в чёрном списке.

Понятно…

Этот товарищ меня до сих пор не разблокировал и, судя по всему, делать этого не собирался.

Я убрал телефон, посмотрел на Борзого и спокойно сказал:

— Дай-ка мне свой мобильник.

— Зачем? — насторожился он.

— А затем, что мы сейчас с твоим дядей поговорим по душам.

Борзый аж вздрогнул от неожиданности. Давать мне свой мобильник для того, чтобы я позвонил его дяде, совершенно точно не входило в его планы.

Но для меня это была идеальная проверка пацана на вшивость. Самая чистая и показательная. Чтобы понять, честен со мной пацан или нет, лучше ситуации не придумаешь.

Такая проверка позволяла сходу увидеть, кто в этой «игре» за белых, а кто за красных. И усидеть своей задницей сразу на двух стульях у Борзого, при всём желании и при всей изворотливости, здесь точно не получится.

Борзый некоторое время прикидывал, что будет, если он отдаст мне телефон и я действительно позвоню его дяде. Какие разговоры пойдут потом. Какие вопросы у Али возникнут к племяннику. И чем всё это может для него закончиться.

Однако надо отдать ему должное — пацан всё-таки сделал выбор Он достал телефон, разблокировал экран, зашёл в книгу контактов. Там нашёл номер своего дяди и протянул мобильник мне.

— Вы знаете, Владимир Петрович, — решительно сказал он, — а я решил для себя, что больше не хочу его бояться. Так что можете ему звонить с моего номера.

— Правильно, молодой. В этой жизни нужно бояться только одного — обидеть свою мать или отца, а также того, что ты не дашь своим детям должного воспитания. И судя по тому, как твой дядя себя ведёт, — заключил я, — он этого совершенно не боится. Не боится дать тебе в голову неправильные установки на эту жизнь.

Я взял у Борзого мобильник и сразу нажал на вызов. Соединение начало устанавливаться. В моей каморке сотовая связь ловила плохо. Несколько секунд в динамике стояла тишина, потом наконец пошёл гудок.

Первый. Второй. Третий….

Али не спешил брать трубку, даже когда ему звонил собственный племянник. Я продолжал дозваниваться, пока телефон сам, автоматически, не оборвал исходящий вызов.

Сложилось ощущение, будто он чувствует, что это звонит не просто племянник, а именно я, и поэтому трубку Али брать не хочет.

Но на самом деле всё объяснялось куда проще. И Борзый это тут же подтвердил.

— Дядя Али не разрешает мне звонить днём, — сказал он. — Говорит, что он занят. Он разрешает звонить ему только утром, в определённое время.

Я медленно поднял бровь.

— А вечером тоже нельзя?

— Нельзя, — ответил пацан. — Дядя Али говорит, что вечером он проводит время с семьёй. К сожалению, его жене совсем не нравится, когда я звоню.

Я медленно убрал телефон от уха и посмотрел на пацана уже совсем другими глазами.

— А ты что, разве не его семья? — спросил я. — Ты же для него племянник.

— Племянник… — ответил Борзый. — Просто жена дяди Али меня ненавидит, — признался он. — Я же ему не родной племянник, Владимир Петрович… Дядя Али — это брат моего отчима, с которым раньше жила моя мама.

Вот оно что.

Эти слова сразу многое расставили по местам. Картина стала куда яснее и, если честно, куда неприятнее. Выходило, что пацан вообще не был одной крови с Али — даже косвенно. По сути, Али для него был совершенно посторонним человеком, чужим по всем возможным меркам, кроме формальной «семейной» вывески.

— А мама твоя где? — уточнил я.

— Она умерла, — ответил пацан.

— А отчим твой где? Вы с ним после смерти матери хоть какие-то отношения поддерживаете? Или всё — жопа о жопу и каждый пошёл своей дорогой?

— Отчиму совершенно неважно, что со мной происходит, — признался Борзый. — Я ему был нужен только до тех пор, пока жива была мать.

— Зачем ты ему был нужен? — поинтересовался я.

— Ну… затем, чтобы он мог законно находиться в России, — уверенно ответил пацан. — Он же не гражданин страны.

Всё окончательно встало на свои места.

— Понятно всё с твоими родственничками, — тяжело вздохнул я.

И в этот момент стало ясно сразу несколько вещей. Почему Борзый так держится за Али и позволяет собой крутить, от чего хватается за любые суррогаты «семьи» и «авторитета», даже если они гнилые. У пацана просто не было настоящей точки опоры. Ни матери, ни отца, ни даже дома как такового.

Вот тебе и вполне понятное объяснение того, почему Борзый оказался в неблагополучном классе. И это несмотря на то что у него, казалось бы, в «родственниках» числился такой богатенький дядя Али. Теперь мне было целиком и полностью ясно, почему этот самый дядя так пренебрежительно к нему относится.

Стало понятно и то, почему Али без зазрения совести посылает пацана на такие грязные дела. И почему сам Борзый на эти дела соглашается. Его непутёвому «дяде», по сути, глубоко плевать, что с пацаном станет дальше — сломается он, сядет, погибнет или просто исчезнет. А сам пацан соглашался лишь потому, что ему отчаянно хотелось быть ближе к своему успешному дяде. Хотелось быть хоть как-то нужным, услужить и заслужить признание. Даже такой ценой.

Мда… Тогда тем более не стоило раздумывать. Эту порочную связь нужно рвать без колебаний, иначе ни к чему хорошему она Борзого всё равно не приведёт.

От автора:

Я снова молод и здоров, а не прикован к больничной койке. Казалось бы — чудо. Вот только тело не моё, и очнулся я не в больнице, а в подвале секретного НИИ КГБ СССР. И всё бы ничего, но…

…из моей башки торчат провода, подключённые к мозгу мертвого американского шпиона…

https://author.today/reader/515984/4873738

Глава 20

Я уже было подумал перезвонить Али, но делать этого мне даже не понадобилось. Этот мерзавец вдруг решил вспомнить о существовании своего «племянника» и перезвонить.

Экран мобильника ярко засветился, и на нём высветилось имя звонящего: дядя Али.

Я на секунду посмотрел на Борзого. Он весь аж скукожился, испуганно втянул голову в плечи.

Я больше ничего не стал говорить. Просто взял телефон Борзого со стола и принял входящий вызов от Али. Но я не успел произнести ни слова — из динамика сразу же полилось что-то на языке Али, густо приправленное отборным русским матом.

Такие персонажи, как он, усваивали «русский народный» с поразительной скоростью. Больше скажу — это, как правило, вообще первые слова, которые они учат, приезжая в нашу страну.

Я снова поднял взгляд на пацана и включил громкую связь. Хотел, чтобы Борзый слышал всё, что говорит его дядя. Пацан побледнел, ему явно было не по себе от происходящего.

— Слушай, — тихо спросил я, чтобы Али ненароком не услышал нашего «разговора за кадром», — что это он так вдохновлённо вещает?

— Это дядя Али ругается на меня за то, что я ему позвонил, хотя он запрещал мне это делать, — охотно прошептал Борзый. — Дядя сильно нервничает…

Я коротко кивнул. Ясно-понятно. Орал Али действительно как резаный, будто его племянник совершил что-то куда более тяжёлое, чем обычный телефонный звонок.

Ну что сказать… Я был уверен, что нервничать он будет ещё сильнее, когда начнётся наш разговор.

Я дал этому мутному товарищу ещё несколько секунд выговориться, выплеснуть весь свой словесный яд. После чего жёстко перебил этот поток брани:

— Здорово, Али, — сказал я. — Ну как твоя жизнь молодая?

Я говорил, разумеется, на русском. Али замолчал и после короткой, настороженной паузы тоже перешёл на русский язык, с характерным, резким акцентом.

— Ты кто такой, э? Почему ты в мой разговор лазишь? — выпалил он.

Вообще, меня всегда поражало умение некоторых товарищей вот так, сходу, накидывать на себя пуху. Изображать из себя опасных людей, при том что на деле они таковыми не являлись ни в малейшей степени. Обычный шум, рассчитанный на тех, кто боится громких звуков.

— Слушай, Али, — ответил я, — плохо, конечно, что ты мой голос не запомнил. Как и моё имя. Но я тебя могу заверить — теперь ты его не только запомнишь, но и каждый раз, когда будешь его слышать, ещё долго будешь при этом икать.

Судя по короткой заминке в трубке, мои слова до Али дошли не сразу. Он явно ещё не понял, с кем именно разговаривает. Скорее всего, решил, что это кто-то из ровесников его племянника, решивший поиграть в дерзость. Впрочем, что именно думал Али, меня, по большому счёту, совершенно не интересовало.

— Ты кто такой, э? Ты как со мной базаришь⁈ — начал он заводиться, повышая голос. — Я тебя зарежу, слышь ты!

Но мои следующие слова стали для этого конченого урода сродни холодному душу.

— Али, ты, видимо, не врубаешься, с кем сейчас базаришь, — холодно оборвал его я. — Это Володя. Физрук.

Али замолчал. Из динамика слышалось только его сиплое, неровное дыхание. Он явно переваривал услышанное и, судя по всему, был совершенно не готов к тому, что я позвоню ему сам. Более того — что сделаю это вот так, через племянника.

Пусть помолчит. Я сознательно давал его куриным мозгам немного времени на разгон. Потом, возможно, эти мозги всё-таки поработают как следует.

— Тебе чё надо… — зашипел Али наконец.

— Раньше мне от тебя ничего не было нужно, — пояснил я. — И я искренне думал, что ты всё понял. Что одно только желание связываться со мной уже по определению не приведёт тебя ни к чему хорошему. Но вот теперь, после того как ты никак не угомонишься и подсылаешь ко мне своего «племянника»… Теперь я понял, что ты просто непонятливый. А значит, с тобой нужно объясняться уже по-другому.

Я прекрасно понимал всю гнилую суть этого человека. Понимал и то, что, одновременно пытаясь «решать вопросы» со мной неофициальным путём, он легко мог поставить мой голос на запись. Хотя бы затем, чтобы потом его адвокат штурмовал полицию с заявлением о якобы поступивших угрозах.

Плавали — знаем, как говорится, всю эту кухню. И на такие примитивные уловки я вестись точно не собирался. Поэтому каждое слово я теперь подбирал так, чтобы оно было без единой лазейки для перевода в юридическую плоскость.

Я говорил так, чтобы в моих словах не было даже доли намёка на какой-либо состав преступления. Но при этом выражался так, чтобы Али даже со своим скудным знанием русского языка понял меня безоговорочно и однозначно.

Али что-то попытался говорить в ответ, но я его уже не слушал. У него было достаточно времени высказаться до этого.

— Короче, дружок, — жёстко перебил его я, — слушай меня сюда внимательно. Я больше не хочу тратить на тебя своё время. Поэтому скажу прямо. Сообщи локацию, где мы можем с тобой встретиться и поговорить с глазу на глаз. Я хочу раз и навсегда закрыть все наши вопросы.

Я прекрасно понимал, что ничего конструктивного в этот момент от этого урода не услышу. И ровно в ту секунду, когда Али снова начал переходить на угрозы, я просто скинул вызов.

— Ты кто такой — давай до свидания! — хмыкнул я.

Слушать очередной словесный высер у меня не было ни малейшего желания. Да и времени — тоже.

Я положил телефон на стол и посмотрел на Борзого.

— Мой мобильник ты знаешь.

Тот коротко кивнул.

— Знаю, Владимир Петрович. У меня он записан.

— Так вот, пацан, если твой так называемый дядя скинет тебе локацию, просто перекинь её мне. Всё тебе понятно?

— Да, мне всё понятно, — подтвердил Борзый. — Я всё, что надо, перекину вам.

— Ну вот и замечательно, — улыбнулся я. — Будем считать, что мы с тобой договорились.

— Владимир Петрович… — сказал пацан, глядя на меня уже совсем другими глазами, в которых явно читалось восхищение.

— Чего? — спокойно отозвался я.

— Я, если честно, первый раз в жизни вижу, чтобы кто-то вот так уверенно разговаривал с моим дядей, — признался он. — Обычно его все боятся и позволяют ему так с собой общаться…

— Ну ты, молодой, многого еще не видел. Все в этой жизни случается когда-нибудь в первый раз, — сказал я. — Главное, Борзый, помни: мы с тобой пожали руки и договорились. И дать заднюю у тебя теперь не получится. Надеюсь, ты этот момент усвоил.

— Конечно, усвоил, — охотно подтвердил пацан.

— Тогда иди, — сказал я уже деловым тоном. — И до того момента, как мы встретимся с твоим дядей, я тебе настоятельно рекомендую с Али не встречаться, трубку от него не брать и его СМС не читать. Я тебя уверяю, ничего хорошего в них не будет.

Я внимательно посмотрел на Борзого.

— Понял всё?

— Понял. Так и сделаю, как вы мне сказали, — пообещал пацан.

— Ну вот и отлично, — сказал я.

— А можно сказать? — осторожно спросил Борзый.

— Нужно.

— Дядя Али теперь вас действительно зарежет, Владимир Петрович, — выдохнул пацан. — Зря вы с ним встретиться собираетесь…

— Разберёмся, — отрезал я.

Борзый, весь побитый и уставший, поднялся со стула и мелкими шажками направился к выходу.

— Кстати, мой тебе совет, — окликнул я его. — Выходи через окно спортзала. А то там мои пацаны у входа. Если они тебя увидят сейчас, думаю, ничего хорошего из этой встречи не выйдет.

— Хорошо, — тихо ответил пацан.

Я видел, что он хочет что-то спросить, но никак не решается.

— Говори уже. Я же вижу, что ты мне что-то хочешь сказать, — подтолкнул его я.

— Мне кажется, в классе меня теперь не примут… — почти прошептал Борзый.

— А ты сделай так, чтобы приняли, — спокойно ответил я. — Я заодно за тебя словечко замолвлю. Главное, чтобы ты не подвёл.

Пацан снова задумался, потёр ладонями колени.

— А вы будете говорить им, что это я… — он запнулся.

Мне и так было понятно, что он хочет спросить. Расскажу ли я одноклассникам о том, что это именно он участвовал в нападении на мою машину, а значит, по сути, пошёл против своих же.

— Говорить я ничего не буду, — пообещал ему я.

Пацан коротко кивнул, будто с его плеч наконец сняли тяжёлый груз, и, больше не оглядываясь, вышел из каморки.

Дверь за ним тихо закрылась.

Судя по всему, он всё-таки решил воспользоваться моим дальновидным советом и выйти не через главный вход, а через окно спортзала. Я отчётливо услышал, как снаружи скрипнула рама, как кто-то осторожно потянул створку на себя. А уже через мгновение раздался глухой хлопок — это Борзый спрыгнул вниз.

Сообразительный он всё-таки, когда нужно.

Я прекрасно понимал, что для моих пацанов было бы настоящим откровением узнать, что на мою машину напал их собственный одноклассник. И ничего хорошего в таком случае Борзого бы точно не ждало. А мне конфликт накануне Олимпиады сейчас совершенно невыгоден. Ни с какой стороны.

Конечно, я отлично отдавал себе отчёт в том, что разговор с Али у нас будет неприятный. Это будет всё что угодно, но только не светская беседа. И я это понимал очень хорошо — подобных «разговоров по душам» в моей жизни уже было более чем достаточно. Так что удивляться тут было нечему и привыкать мне тоже не требовалось.

Понимал я и другое: на наш диалог Али придёт не один. И с моей стороны было бы как минимум наивно рассчитывать на что-то иное. Такие люди никогда не ходят в одиночку, особенно когда чувствуют, что разговор пойдёт на повышенных тонах.

Именно поэтому в следующий же миг я достал свой мобильник и, не раздумывая, решил набрать одному хорошо знакомому мне человеку. Тому самому, в котором я был практически на сто процентов уверен. Он не откажет мне в просьбе даже в том случае, если эта просьба окажется щепетильной и не самой приятной.

Телефон лёг в ладонь.

Я решил набрать своему старому знакомому из прошлой жизни, с которым так уж вышло, что и в этой жизни судьба нас снова свела.

— Алё, Мале, — почти сразу же послышался в трубке голос некогда моего самого лучшего ученика тридцатилетней давности — Михаила.

— Здоров, Миш, это Володя беспокоит, — обозначился я.

Я уже хотел добавить, что Володя — сын его старого друга, но в этом не было нужды. Миша узнал меня сразу.

— Здорова, брат! — оживлённо сказал он. — А я вот как раз собирался тебе звонить. Ты, блин, считай, как в воду глядел. Я тут со своими делами более-менее разгребся и готов встречаться с тобой, как мы с тобой и договаривались.

— Вот и хорошо, Михаил, — сказал я. — Потому что я сам тебе хотел предложить встречу. Потому и звоню.

— Блин, Володька, ну вот точно… зуб даю — ты весь в своего отца, — рассмеялся Миша.

Я невольно улыбнулся кончиками губ, хотя он этого, конечно, видеть не мог. Забавно было слышать такие вещи именно от Мишки.

— Так что, Володя, давай ближе к делу, как у тебя сейчас со временем? — спросил он.

— Время у меня есть, — заверил я. — Так что как только ты будешь готов встречаться, я в любой момент могу выдвинуться.

— Так… ну замечательно, — протянул Миша. — Что у нас там сейчас по времени… ага, вечер уже на подходе.

Судя по всему, он посмотрел на часы, потому что после короткой паузы снова заговорил уже более собранно:

— Слушай, Володь, а если мы не будем откладывать дело в долгий ящик и встретимся прямо сегодня? Как тебе такой вариант?

— Отличный вариант, — сразу ответил я. — Категорически поддерживаю. Вечер у меня свободный, так что я согласен увидеться сегодня.

— Понял… — в голосе Миши явно прозвучала радость. — Ну тогда давай поступим следующим образом. Я прямо сейчас заканчиваю со своими рабочими моментами, заеду возьму пива, раков, ну и остального тоже по мелочи — шашлык-машлык, чтобы всё было по красоте. Ты же не будешь против, если мы прямо у меня дома и соберёмся на посиделки? У меня место позволяет, и банька в наличии тоже есть — всё по-человечески организуем, — объяснил он.

— Я только за, если в домашней обстановке, — заверил я Мишу. — Рестораны я не особо люблю.

— Ну и правильно, — хмыкнул он. — Нехрен там делать. А заодно я сейчас другим нашим пацанам позвоню, которые твоего отца тоже лично знали. И мне даже не кажется — я уверен, что они с большим удовольствием согласятся подскочить к нам на такие посиделки.

В его голосе прозвучала тёплая, живая нотка старого круга друзей которую Миша безусловно ценил.

— И поверь мне, брат, — уверенно сказал Миша, — даже если у них на этот вечер есть какие-то личные дела, они их все отложат на хрен. Просто отложат, когда узнают, с кем именно будет встреча. Твоего отца все помнят. А ты, уж прости, что скажу, единственная живая память о нем!

— Принял, — согласился я. — Буду рад увидеть знакомых отца. Кидай адрес, куда ехать, и я подъеду.

— Блин, вот точно, брат, — рассмеялся Миша в трубку. — Я тебя в гости приглашаю, а куда, собственно, ехать, даже не сказал! Ща, погоди, я тебе сейчас сообщение скину.

Повисла секундная пауза, и следом на телефон пришло сообщение от Миши с адресом его дома.

— Всё, лови, — сказал он. — Только что тебе адрес отправил. Там в навигатор забьёшь — точно не заблудишься.

— Поймал, — заверил я. — Мне со своей стороны что-то нужно будет прикупить? — уточнил на всякий случай.

— Ничего не надо, — сразу отрезал Миша. — Ты только сам приедь, а всё остальное я, что нам нужно, сам организую. Ты же мой гость, брат! — сказал он. — Если что — звони, не стесняйся, по любому вопросу. А пока до скорой встречи.

— Погоди, вопрос есть, — сказал я. — Может, подскажешь, Миш. Мне тут мою тачку надо на ремонт поставить к хорошему кузовщику. У тебя такие есть среди знакомых?

— А чего у тебя с машиной случилось? — уточнил Миша. — Я ж её только пару дней назад видел, всё с ней было в порядке. Сломалась, что ли?

— Да так, по мелочи тут-там, — уклончиво пояснил я, не вдаваясь в подробности и не рассказывая, что именно произошло с автомобилем.

Миша задумался, судя по паузе, перебирая в голове свои контакты по части автосервиса.

— Так, ну смотри, — наконец заговорил он. — Есть у меня один паренёк, хороший знакомый. Давай я тебе прямо сейчас скину его контакт. Когда позвонишь — скажешь, что от меня. Просто у него работы много, запись обычно на месяц вперёд, но человек он свой. Тебя обязательно примет, потому что своим не отказывает.

Я поблагодарил Мишу за помощь. Он, в свою очередь, ещё раз напомнил, что ждёт меня вечером, и мы попрощались. Я сбросил вызов, убрал телефон в карман и на несколько секунд просто остался стоять, прислушиваясь к тишине каморки.

Складывалось всё, в общем-то, почти идеально. На своей машине ехать к Мише у меня теперь, конечно, не получится — после последних событий это было исключено. Зато у меня появлялось время, чтобы пристроить автомобиль в нормальную мастерскую, где смогут поменять стёкла и залатать шины.

Поломка, конечно, не из великих. Но из тех, что особенно неприятны — вроде бы и ехать можно, но… не нужно.,

Я, в принципе, уже подумывал о том, чтобы освежить тачку внешне, хотя совсем не собирался делать это вот прямо сейчас. Но, как говорится, мы предполагаем, а Бог всё-таки располагает. Так что ничего страшного — значит, сделаю это чуть быстрее, чем планировал изначально.

Вообще, по личному опыту, всё происходящее в жизни нужно стараться воспринимать с позитивом, даже если это вот такое конкретное дерьмо. Иначе никаких нервов не хватит, а нервные клетки, как известно, не восстанавливаются.

Миша, как и обещал, прислал номер кузовщика. Поэтому я сразу же набрал мастеру и договорился, что поставлю свою машину к нему сегодня же. Сначала он, как и предупреждал Миша, начал говорить, что у него всё забито и взять мой автомобиль в ремонт он не сможет. Но стоило ему услышать, кто именно дал мне его номер, как тон сразу поменялся.

— Ладно, для своих найдём окно, — сказал он. — Сделаем всё в лучшем виде.

От автора:

Что сложнее: ловить преступников или учить подростков? Это и предстоит выяснить герою.

Новинка в жанре ОБРАТНЫЙ ПОПАДАНЕЦ: https://author.today/reader/520364

Глава 21

Я уточнил у мастера адрес его мастерской, чтобы сразу вызвать эвакуатор. Самостоятельно ехать на дальняк я не мог из-за спущенных шин, так что тут уже без вариантов — придётся потратиться.

— Всё, давай, Владимир, — сказал кузовщик. — Ты тогда особо не затягивай, потому что на сегодня у меня рабочий день уже закончен, но я тебя обязательно дождусь.

— Не буду тянуть, — пообещал я.

На этом мы и закончили разговор. Дело теперь оставалось за малым — найти эвакуатор для моего джипа, который будет свободен и сможет быстро подъехать за машиной.

Впрочем, в век современных технологий, когда всё необходимое умещается в небольшой коробочке под названием мобильный телефон, это не представляло никакого труда. Заходишь в интернет — и всё как на ладони. Эх, раньше бы нам такой сервис…

Я полазил в телефоне и достаточно быстро нашёл всё, что нужно — контакт эвакуаторщиков. Тут же связался с ребятами, и они пообещали, что подъедут к школе в течение примерно десяти минут. Благо они как раз были неподалёку, свободны и спокойно могли взять мой заказ в работу.

Когда я уже закончил разговор, на телефон пришла СМС — на этот раз от моего ученика Аминова. Он наконец-то скинул мне размеры одежды и обуви всех моих будущих олимпийцев.

Я тут же переслал это сообщение Ане, а следом записал для неё подробное голосовое. В нем чётко обозначил задачу, которую перед ней ставлю.

Аня ответила почти сразу. Поставила «класс» на моё голосовое сообщение и дописала:

— Всё как надо сделаем!

Я тоже поставил «класс» в ответ на сообщение сожительницы, убрал телефон в карман и наконец-то вышел из каморки, в которой и так задержался слишком надолго.

Выйдя из школы, я заметил, что вахтёр и мои пацаны уже как раз заканчивали убирать осколки стекла. Вахтёр нёс обратно метлу, а Гена тащил ведро с собранными осколками прямиком к мусорному жбану. Работали слаженно, как будто не первый раз такие вещи делают.

Конечно, выглядело это не совсем красиво: пацаны и вахтёр вкалывают, убирают последствия чужого идиотизма, а я в это время прохлаждался в каморке. Но как есть, так и есть — иногда приходится расставлять приоритеты не по внешней картинке, а по реальной важности.

— Владимир Петрович, мы уже всё сделали, — заверил меня Кирилл, заметив меня на школьном крыльце. — А вы где были? Мы вас искали.

— Дела были, Кирюха. Прямо-таки неотложные, — кратко объяснил я. — Спасибо вам большое, что помогли. Но, между прочим, у меня к вам будет ещё одно партийное задание на этот вечер.

— С удовольствием готовы его исполнить, — тут же заверил меня Кирилл. — Говорите, что нам нужно делать.

— Ага, на низком старте, — поддакнул ему Гена, ухмыльнувшись.

Конечно, дело тут было не только в уважении ко мне со стороны пацанов — хотя оно, безусловно, имело место. Дело было ещё и в том, что за каждое такое «партийное задание» я понемногу, но стабильно отстёгивал ребятам деньги, чтобы подогревать их мотивацию. Потому что мотивацию всегда нужно держать в тонусе, если хочешь получать результат. На одном энтузиазме далеко не уедешь — это я знал ещё по прошлой жизни.

Я коротко объяснил Кириллу задачу, которая будет стоять перед ними на вечер. Мы вместе с пацанами дожидаемся, когда сюда приедет эвакуатор, я прослежу, чтобы мою машину нормально погрузили, без косяков и спешки. А дальше их задача — проконтролировать, чтобы автомобиль без приключений довезли по адресу автомастерской, где его уже будет ждать кузовщик.

Пацаны внимательно выслушали моё поручение, не перебивая.

— Телефон кузовщика я вам дам, адрес мастерской тоже дам, ну и бабки на всё это дело я вам сейчас на всё про всё выдам, — сказал я. — Задача в целом вам ясна и понятна? Вопросы имеются?

— Всё понятно, Владимир Петрович, сделаем, — уверенно сказал Кирилл.

Я отдал пацанам деньги, чтобы им было чем рассчитываться с эвакуатором. Сверху накинул ещё, чтобы они после сегодняшнего нервного дня могли сходить в какой-нибудь торговый центр, заглянуть в кинотеатр или куда там им захочется.

— Спасибо, Владимир Петрович! — поблагодарили они почти хором.

— Ага, на здоровье, мужики, — ответил я.

И тут Гена, помявшись секунду, всё же задал вопрос:

— Владимир Петрович, а если не секрет… как вы теперь будете решать вопрос с теми, кто это сделал? Вы ведь явно глаза на это не закроете.

Я посмотрел на него спокойно, но так, чтобы было понятно: это не тема для долгих обсуждений.

— Не закрою, — коротко ответил я. — Но это уже не ваши заботы. Вы своё сегодня сделали — и сделали хорошо. Остальное дальше без вас.

Гена молча кивнул. Пацаны всё поняли без лишних слов. Они уже достаточно хорошо меня знали, чтобы понимать: просто так этот момент я не оставлю. И в этом Гена был абсолютно прав.

Я, собственно, оставлять ничего и не собирался. Но моим ученикам об этом знать пока было совершенно не обязательно. Всё-таки не обо всём в их возрасте нужно быть в курсе. Дурной пример заразителен, а лишние знания иногда приносят больше вреда, чем пользы.

Когда я уже со спокойной душой ждал эвакуатор, вдруг вовремя вспомнил о том, что Рекс сейчас находится на тренировке. И его нужно будет оттуда забрать. А учитывая, что я вечером собирался отдыхать и быстро при любом раскладе не освобожусь, с собакой я тоже пролетаю.

— Кирюх, подойди-ка, пожалуйста, — подозвал я к себе пацана.

Он подошёл, вопросительно глядя на меня.

— Есть еще просьба, — сказал я. — Забери моего пса с тренировки и привези его домой. Думаю, часа через два его забрать будет самое то. Сделаете?

Кирилл уже помогал мне в этом вопросе в прошлый раз, так что все вводные он прекрасно знал. Я уже было потянулся за ещё одной купюрой, чтобы дать пацанам сверху за Рекса, но Кирилл медленно покачал головой, отказываясь брать деньги.

— Владимир Петрович, мы и так сделаем, — сказал он.

Эвакуатор, к слову, приехал действительно быстро. Я проследил за тем, как мою машину аккуратно погрузили, и за тем, как вместе с эвакуатором уехали пацаны. Сразу же написал кузовщику, чтобы тот был на месте и ждал — машину к нему привезут мои ученики. Он ответил коротко и по делу: «Ожидаю».

Теперь дело оставалось за малым — вызвать такси и выдвигаться по адресу моего старого кента.

Я вытащил мобильник, чтобы вызвать такси через приложение, и недовольно пробурчал себе под нос, уставившись в экран:

— Так… ну и как тобой тут пользоваться… каждый раз ведь забываю…

В этот момент на школьное крыльцо вышла секретарша. Почти сразу пиликнула сигнализация её розового автомобиля, стоящего на парковке неподалёку. Я машинально обернулся на звук и увидел, что она тащит в руках целый ящик с корреспонденцией. Тащит с трудом, прижимая его к себе, явно испытывая и неудобство, и приличную нагрузку.

— Давайте-ка помогу, симпатяжка, — сказал я, убирая телефон в карман. — Негоже красивой девушке такие тяжести таскать, когда рядом стоит мужчина.

— Спасибо, от вашей помощи я точно не откажусь, Владимир Петрович, — охотно согласилась она, благодарно улыбнувшись. — Вы настоящий мужчина, не оставляете девушку одну в беде!

Я подхватил ящик. Он и правда оказался тяжёлым и крайне неудобным — руки сразу почувствовали вес. Мы вместе дошли до машины, я аккуратно уложил коробку в багажник её розового автомобиля и только тогда выпрямился.

— Это что такое? — уточнил я, глядя на ящик.

— Да это вот Леонид Яковлевич заставляет меня всю школьную корреспонденцию на почту отвозить, — вздохнула секретарша. — А я, если честно, даже не представляю, как всё это одна таскать буду…

Она сказала это без кокетства — скорее с усталой обречённостью. Я понял, что день у неё был не легче моего.

Однако после её слов у меня в голове мгновенно вспыхнула вполне конкретная мысль. А что, если помочь секретарше дотащить всю эту корреспонденцию до почты?

Тогда я смогу лично проследить, чтобы заявка на участие в Олимпиаде точно была отправлена и нигде по дороге не затерялась. Без «авось» и надежд на чужую внимательность — всё пройдёт под личным контролем.

Я тут же предложил девчонке свою помощь, не откладывая:

— Давайте я вас до почты подвезу и помогу всё это отправить.

Секретарша всего секунду подумала, после чего кивнула:

— А вам это удобно будет, Владимир Петрович? — спросила она осторожно. — Мне не хочется вас от своих дел отвлекать и забирать ваше время ради помощи мне.

— Будет очень даже удобно, — улыбнулся я. — К тому же, если вы не против, я чуть обнаглею и попрошу вас потом подбросить меня в одно место. Ну если это по пути будет…

Я открыл навигатор, вбил адрес, где жил нужный мне мужик, и быстро прикинул маршрут. Адрес действительно оказался по пути с отделением почты, куда ехала секретарша. Выходило удобно для всех: и я без джипа доберусь куда нужно. И девчонке не придётся таскать тяжёлый ящик на своём горбу.

— Тогда я тем более согласна, Владимир Петрович, — сказала она, улыбаясь. — Потому что помощь мне действительно нужна.

В итоге мы сели в её розовый автомобиль. После моего джипа внутри показалось откровенно тесновато — я сразу же упёрся коленями в бардачок и невольно усмехнулся. Машинка была аккуратная, чистенькая, «девичья» до последней мелочи. Контраст с моим внедорожником ощущался буквально физически.

— Ой, Владимир Петрович, если хотите, можете сиденье отодвинуть, — сказала секретарша, бросив на меня взгляд через плечо. — Я же вижу, вам совсем неудобно сидеть.

— Хотим, — улыбнулся я и начал нащупывать рычажки регулировки.

Не сразу, но всё-таки нашёл нужный, отодвинул сиденье назад, вытянул ноги и с облегчением выдохнул.

— Вот теперь совсем другое дело, — сказал я и, взглянув на неё, добавил: — Слушай… а давай на «ты» перейдём. А то мы уже в одной машине едем, а всё «Владимир Петрович» да «Владимир Петрович».

Она на секунду смутилась, но тут же улыбнулась:

— Ну… давай перейдём на «ты», — согласилась она. — Я просто привыкла, всё время «Владимир Петрович», вот и выкаю до сих пор по инерции…

Мы наконец выехали со школьного двора на дорогу. Как мне показалось секретарша была вполне себе уверенным водителем.

— Владимир, представляешь, — вдруг оживилась она, — у меня сегодня такая умора была. Хочешь, расскажу тоже посмеешься?

— Ну давай, — усмехнулся я. — Рассказывай, что у тебя там стряслось.

— Ты представляешь, меня сегодня школьники разыграли, — охотно начала девчонка. — Сказали, что мою машину якобы хотят забрать на эвакуаторе со школьной стоянки!

Я едва заметно сдержал улыбку, прекрасно понимая, о чём именно идёт речь.

— Нет, ты представляешь, — продолжала она, разогреваясь, — я же как полная дура побежала сломя голову на парковку! Реально поверила, что это правда. Лечу, сердце в пятки, думаю: всё, сейчас без машины останусь…

Я посмотрел в окно, делая вид, что полностью сосредоточен на дороге, чтобы не выдать себя. Улыбка то сама возникла на лице.

— Ну и только представь эту картину, Владимир, — продолжала секретарша, закатывая глаза. — Я же как дура выбегаю, а никакого эвакуатора там и в помине нет!

— Какой кошмар, — с самым серьёзным видом подыграл я, изо всех сил стараясь не выдать себя.

— Нет, ты представляешь, что они придумали! — возмущённо продолжила она. — Вот так потом и доверяй людям, когда тебе что-то говорят. Никто мою машину забирать вообще никуда не собирался, а это всё пацаны-шутники из 11 «Д»! Розыгрыши!

— Ужас какой, — я коротко пожал плечами, продолжая играть роль сочувствующего слушателя. — Тупые какие-то шуточки у школьников.

— Вот и я про то! — всплеснула она рукой. — Зачем так шутить? У меня чуть разрыв сердца не случился после этого!

Секретарша поймала мой взгляд и тут же выпалила:

— Владимир, а ты сможешь, если что, с ними поговорить, чтобы они меня больше так не разыгрывали? Мне такие шутки совершенно не нравятся! Я всё воспринимаю буквально и максимально серьёзно! — пожаловалась она мне.,

И возмущённо замотала головой, так что хвостик волос на затылке дёрнулся из стороны в сторону.

— Обязательно с ними поговорю, — со строгим видом заверил я. — Ты правильно говоришь, так шутить по отношению к тебе не нужно.

— Спасибо большое, — заметно выдохнула девчонка. — А то ты же знаешь этот класс… меня они точно слушать не будут, что бы я им ни говорила.

Выговорившись и, судя по всему, выплеснув всё, что у неё накопилось на душе, секретарша ненадолго замолчала. А потом тихо включила музыку в салоне. Видимо, тишину она не очень-то любила.

Из динамиков заиграла какая-то новомодная попса — современная, приторная и, конечно же, всё про любовь-морковь. С моим музыкальным вкусом прошлого века я её категорически не воспринимал и не понимал. Да и, наверное, уже никогда не пойму.

До отделения почты доехали быстро — пробки в городе только начинались, и мы успели их благополучно проскочить. Секретарша аккуратно припарковалась у входа, я вышел первым, открыл багажник и помог ей вытащить тяжёлый ящик. Затем мы вместе занесли всю эту корреспонденцию внутрь отделения на отправку.

На её месте я бы, конечно, давно послал Лёню далеко и надолго или, как минимум, попросил бы его таскать эти тяжести на собственном горбу. Но секретарша явно побаивалась нашего директора — это читалось без слов.

— Ой, Владимир Петрович, — сказала она благодарно, когда я поставил тяжёлый ящик на стол в отделении почты, — вот что бы я без тебя делала, даже не представляю… Спасибо тебе большое, что помогаешь.

Разумеется, я не стал ничего говорить ей о том, что уже аккуратно подсунул в общую стопку свой документ с заявлением на участие в Олимпиаде. Не надо. Секретарше этот момент был совершенно ни к чему.

Как я уже говорил, мне совсем не хотелось вмешивать её в мои личные разборки с Лёней. Ни к чему. Девчонка она хорошая, и подставлять её я точно не собирался. Я рассчитывал на простую вещь: что она отправит всю школьную корреспонденцию скопом и даже не заметит среди бумаг мой документ.

Но всё, как водится, пошло не по плану.

Когда она подошла к окошку, чтобы уточнить, как именно всё оформлять, на почте вдруг выдали:

— Каждый документ необходимо отправлять отдельно, в отдельном конверте! — с недовольным лицом сообщила сотрудница отделения.

— Господи… — секретарша вернулась ко мне расстроенная, всплеснула руками. — Ты представляешь, Владимир, они хотят, чтобы каждый документ я отправляла в отдельном конверте! Это же чокнуться можно… Сколько лишней работы…

— Ну давай тогда я тебе помогу, — сразу предложил я. — В две руки это всё куда быстрее сделать, чем одной.

На самом деле времени возиться со всей этой бумажной волокитой у меня не было совершенно. Но я отлично понимал, что если мой документ сейчас попадёт в руки секретарши, у неё неизбежно возникнут вопросы. Девчонка ведь прекрасно знала, что Леонид Яковлевич официально направил отказ от участия в Олимпиаде.

А самое неприятное заключалось в том, что в этой кипе бумаг я уже не мог так просто найти своё заявление. Я-то не думал, что с отправкой возникнет вот такая незапланированная сложность.

— Ну теперь я тебе вдвойне должна, — хихикнула секретарша и тут же добавила: — Но от помощи твоей я точно не откажусь, так что твоё предложение, пожалуй, с охотой принимаю.

Мы уселись за стол, разложили перед собой стопки конвертов. Я начал заполнять их и одновременно внимательно, почти лихорадочно, просматривать каждый документ, пытаясь найти нужный. Лист за листом… Вот только ни хрена находил.

И, что самое неприятное, девчонка сделала это куда быстрее меня. По чистой случайности. Секретарша взяла в руки моё заявление… и в следующий же миг её брови медленно поползли вверх от откровенного удивления.

— Хм… — протянула она, внимательно вчитываясь в текст. — Это очень интересно… Потому что Леонид Яковлевич отдельно мне проговаривал, что наша школа отказывается от участия в Олимпиаде.

От автора:

Опытный егерь в теле пацана. Система, Звериный кодекс и огромные перспективы. Изгнали из деревни? Отлично! Теперь никто не помешает построить империю зверей! https://author.today/work/485307

Глава 22

Глаза секретарши быстро скользили по строкам документа, и её удивление стало ещё сильнее, когда она дошла до подписи.

— Владимир… — медленно сказала она. — А тут ведь подпись стоит не директора… Это подпись Софии Михайловны…

Девчонка ещё раз вчиталась, будто не доверяя собственным глазам.

— Я, если честно, вообще ничего не понимаю, — продолжила она. — Завуч имеет право расписываться на таких документах только в одном случае — если директор отсутствует на рабочем месте. А Леонид Яковлевич сегодня был в школе. Поэтому мне очень странно, почему именно София Михайловна подписала этот документ…

Что тут сказать — Штирлиц и тот никогда не был так близок к провалу, как был близок сейчас я.

Секретарша на секунду крепко задумалась. А потом достала из сумки телефон и, не глядя на меня, вслух прокомментировала свои действия:

— Знаешь, Владимир, мне кажется, тут нужно срочно позвонить Леониду Яковлевичу и всё у него уточнить. Потому что ситуация какая-то мутная и мне не нравится…

Девчонка уже начала набирать номер. И это меня, мягко говоря, не устраивало ни в коей мере. Ни в каком виде.

Потому в тот самый момент, когда она поднесла телефон к уху, я осторожно коснулся своей рукой её руки.

— Я попрошу тебя этого не делать, — максимально мягко сказал я. — Положи трубку.

Телефон завис в нескольких сантиметрах от её уха и девчонка растерянно захлопала глазами.,

— Почему же? — удивлённо спросила она, но всё-таки отвела трубку от уха.

И дальше у нас с секретаршей состоялся откровенный, содержательный разговор. Мне пришлось спокойно и подробно объяснять ей, какое реальное значение имеет эта Олимпиада для нашей школы.

В принципе, девчонка и сама всё это знала… вот только не знала всех деталей, не видела всей картины целиком.

Я говорил по фактам. Про ребят, отбор, шанс. Про то, что для многих из них это может быть единственным нормальным выходом вперёд, а не тупиком.

Когда я закончил, секретарша какое-то время просто молча хлопала глазами, переваривая всё услышанное.

— И неужели Леонид Яковлевич ничего этого не понимает?.. — растерянно прошептала она. — Он ведь всегда так переживал за нашу школу… болел за неё искренне, всей душой…

Она тяжело вздохнула, потом добавила уже тише и сдавленно:

— Может быть, дело в том, что другого варианта просто не существует… и Леонид Яковлевич вынужден так поступать из-за обстоятельств, которые сложились?

Я лишь развёл руками, не став говорить девчонки что она просто ищет оправдание для директора.

— Мы можем только догадываться, — сказал я. — Но факт остаётся фактом. И мне, как и тебе, очень хочется верить, что Леонид Яковлевич так поступает именно из-за обстоятельств. Что, будь они другими, он бы сделал всё иначе.

Я сказал это специально — чтобы хоть немного её успокоить. Девчонке это сейчас действительно было не лишним.

Секретарша в ответ на мои слова лишь коротко кивнула. Я видел, что она всё ещё находится в растерянности, поэтому продолжил говорить и сразу предложил ей конкретный вариант дальнейшего развития событий.

— Ну а пока я предлагаю тебе ничего не говорить Леониду Яковлевичу об этом нашем заявлении на участие школы в Олимпиаде, — предложил я. — Пусть директор, как минимум, не переживает лишний раз и не тратит свои нервы. А всю полную ответственность за подачу этого документа я беру исключительно на себя.

Секретарша снова закивала, теперь уже быстрее.

— Это выходит и София Михайловна в курсе… — смущенно прошептала она. — Раз подпись свою поставила…

Я помолчал, понимая какая каша сейчас в голове у секретарши.

— Естественно, для Леонида Яковлевича ты вообще ничего знать не будешь о том, что заявление от школы на Олимпиаду уже подано, — наконец продолжил я. — Скажем так: ты ничего не видела, ни о чём не была в курсе. А если вдруг это всплывёт, ты просто сделаешь круглыми свои красивые глаза. Потому что заявление будет отправлено в любом случае, — добавил я, делая это важное уточнение.

Секретарша нервно провела своими длинными, нарощенными ногтями по конверту. Было видно, как её изнутри трясёт. Девчонка действительно растерялась. И именно поэтому я изначально хотел, чтобы она вообще ничего не знала.

В этот момент её мобильный телефон зазвонил. Секретарша вздрогнула, посмотрела на экран и сразу побледнела.

Звонил директор. Видимо, Леонид Яковлевич только сейчас заметил пропущенный вызов от своей секретарши.

Девчонка подняла на меня испуганный взгляд. Она прекрасно понимала, что именно сейчас ей предстоит решить, как поступить дальше. Судя по всему, принимать самостоятельные ответственные решения в своей жизни она была не слишком привыкшей. Скорее всего, обычно за неё это всегда делал кто-то другой.

Я видел, как за эти считаные секунды у девчонки внутри идёт тяжёлая работа. Она лихорадочно взвешивает варианты, перебирает последствия, ищет выход. И я понимал, что даётся ей это решение совсем непросто.

С одной стороны, девчонка, как я понял, безусловно верила своему боссу — Леониду Яковлевичу. Верила во всём, что касалось работы, школы, документов, решений. Для неё слово Лени похоже было почти законом.

С другой — мои слова были достаточно убедительными, и я видел, что они задели её глубоко, по-настоящему…

Вот она и стояла теперь перед выбором: как поступить? И желательно поступить так, чтобы ничего не испортить прямо сейчас. Как не разрушить всё в один неловкий момент?

Чтобы хоть как-то поддержать девчонку и заодно мягко подтолкнуть к нужному решению, я осторожно положил ладонь на её руку и посмотрел ей в глаза.

— Не переживай. Ты всё делаешь правильно, — спокойно сказал я, применяя старый, проверенный психологический приём.

Секретарша едва заметно улыбнулась одними уголками губ, принимая мою поддержку, и наконец взяла телефон в руку. Хотя она и не включала громкую связь, я прекрасно слышал каждое слово, сказанное директором.

— Чего ты звонила-то? — послышался из динамика голос Лёни. — Случилось у тебя что, а то я трубку сразу не успел взять?

Секретарша на мгновение взглянула на меня, и только после этого ответила:

— Нет, Леонид Яковлевич, у меня всё в порядке… я просто случайно вас набрала, не туда пальцем нажала, — заверила девчонка директора.

— Точно у тебя там всё в порядке? — уточнил директор. — А то ты как-то нервничаешь, что ли?

У Лёни, конечно, явно была чуйка на подобные вещи. Не зря он столько лет в директорском кресле сидит. И любые вот такие колебания Леня сразу же замечал.

— Да всё в полном порядке, Леонид Яковлевич, — уже увереннее ответила девчонка. — Я сейчас на почте и прямо в эту минуту отправляю всю нашу корреспонденцию адресатам. Не переживайте, у меня всё под контролем. Так что до свидания. Если что-то случится, я вам обязательно сообщу в самую первую очередь.

И, не дав ему вставить ни слова, секретарша сбросила вызов.

На секунду повисла тишина.

Секретарша убрала телефон и едва заметно пожала плечиками

— Надеюсь, я поступила правильно… — шепнула она, всё ещё смущаясь. — Как ты думаешь?

— Ты можешь даже не сомневаться в этом, — уверенно ответил я.

Мы отправляли всю школьную корреспонденцию почти полчаса. Бумаги, конверты, квитанции — всё шло своим медленным, почтовым порядком. Секретарша поначалу молчала, явно чувствуя себя не в своей тарелке после всего произошедшего. Но это длилось недолго: постепенно девчонка оживилась и принялась болтать так, будто ничего особенного и не случилось.

В принципе, девчонка оказалась очень разговорчивая и довольно быстро отошла от пережитого напряжения. Между делом я успел узнать, что работает она секретаршей в школе временно — пока учится на заочном отделении в институте.

— А как называется твой институт? — спросил я просто ради того, чтобы поддержать разговор.

Секретарша захлопала глазами и даже чуть смущённо улыбнулась. При этом посмотрела на меня так, будто не сразу поняла вопрос.

— Ой, Владимир… — захихикала она. — А я даже и забыла, как он называется, к своему стыду. Но если тебе интересно — я учусь на психолога. Мне очень хочется научиться помогать людям, у которых есть психологические проблемы, — пояснила она.

— Ну, замечательно, — сказал я. — Это хорошая инициатива.

Честно говоря, ко всем этим психологам я относился с изрядной долей скепсиса. Но если есть люди, которым это действительно помогает… ну значит, кому-то это точно нужно.

Правда, потом девчонка удивила меня ещё больше. Она вдруг посмотрела на часы и с совершенно серьёзным видом сказала, что ей сегодня обязательно нужно ещё выйти на связь со своим астрологом. Тот обещал составить для неё гороскоп на следующий месяц.

— Очень удобно, когда у тебя есть свой личный гороскоп под рукой, — пояснила секретарша. — Это серьёзно облегчает жизнь, по крайней мере в плане принятия каких-то ключевых решений. Не надо ломать голову, потому что всё, что тебе благоприятно написано в твоём личном гороскопе. Понимаешь, Владимир — это как ориентир, как подсказка, что не свернуть куда-нибудь не туда…

— Ретроградный Меркурий? — я вскинул бровь.

Она подкола не поняла и продолжала это объяснять с таким воодушевлением, будто я попросил её прочитать мне целую лекцию по астрологии. Для меня же любой гороскоп всегда в первую очередь ассоциировался с маленьким разделом в газете. Где какой-нибудь условный астролог по типу Павла Глобы рассказывал, что ждёт разные знаки зодиака в ближайшее время. Что-нибудь в духе: «овнам стоит быть осторожнее», «у тельцов новые знакомства», «у рыб возможны перемены».

Но девчонка говорила о своём гороскопе так, будто это истина в первой и последней инстанции. Ну-у-у… у каждого, что называется, свои причуды. А девочки… они всегда такие девочки. Они любят мистику, любят верить в то, что на их жизнь может влиять что-то, кроме их собственных действий. Да они вообще любят верить…

— Я правильно понимаю, — не удержался я, — что если в твоём личном гороскопе что-то написано, то оно обязательно сбудется? И такого, чтобы «не сбылось», не бывает?

Если честно, задал я этот вопрос только для того, чтобы слегка подколоть девчонку с её астрологией и непоколебимой верой в гороскопы. Но секретарша моего прикола не уловила и ответила абсолютно серьёзно, так, как сама это воспринимала.

— По крайней мере, я такого, чтобы что-то где-то не совпадало, ещё ни разу не встречала, — искренне сказала она.

— Везёт тебе, — хмыкнул я. — Мне бы такие ориентиры по жизни…

Секретарша аж чуть не подпрыгнула.

— Владимир, да если хочешь, я могу уже сегодня попросить своего астролога составить и тебе личный гороскоп, — на полном серьёзе предложила она, так и не поняв, что я ко всему этому отношусь совершенно не так, как она.

— Очень хорошая идея… но я, пожалуй, откажусь, — улыбнулся я в ответ.

— Да чего ты, он же бесплатный! — заверила секретарша.

Видя, что у меня на лице по прежнему застыл скепсис, она взяла ситуацию в свои руки.

— Решено! — выпалила она. — Сегодня же вечером я пришлю тебе твой личный гороскоп на неделю! Ну а если ты там захочешь и дальше… то конечно придется за это платить…

— И сколько такое «добро» стоит? — уточнил я.

Секретарша коротко пожала плечами, с таки видом будто это не имеет никакого значения.

— Да не знаю… тысяч пять… — предположила она.

Тоже кстати, вопрос — откуда девчонка брала такие деньги. Не думаю, что зарплата секретарши будет повыше учительской. А с учительской зарплатой на еженедельных гороскопах можно запросто разориться к чертовой матери. Ну да ладно — меня это точно не касается.

Мы наконец закончили с отправкой всей корреспонденции. И всю дорогу до дома Миши девчонка продолжала с вдохновением рассказывать мне о своём гороскопе, о знаках, периодах, ретроградных штуках и ещё каких-то загадочных терминах.

Я, конечно, слушал. Но уже вполуха. Даже улыбался время от времени. А в это же самое время в голове у меня вовсю крутились совсем другие мысли. Мысли о предстоящей встрече, о разговоре с моими пацанами, и о том, что я от них услышу.

Всё-таки это был момент по-настоящему волнительный. Мне предстояло узнать, что произошло за годы — даже не годы, а десятилетия моего отсутствия. И от этих мыслей внутри постепенно нарастало напряжение.

— Так, ну всё, Владимир, мы подъехали по тому адресу, который ты указал, — сказала девчонка, мгновенно вырывая меня из моих мыслей.

Мы действительно остановились в частном секторе. За высокими заборами тянулись такие же высокие дома местных жителей, и один из этих домов как раз принадлежал Мише.

— Обеспеченные у тебя, оказывается, друзья, — сказала секретарша и как-то хитро захихикала.

Я внимательно взглянул на дома за окном её розового автомобиля и мысленно согласился с её выводом. Да, это были уже не просто дома — по сути, целые особняки.

Что тут сказать… Видимо, мой бывший ученик, если Михаила теперь так можно было назвать, действительно очень неплохо устроился в этой жизни. Таки поймал свою птицу удачи за хвост. Ну дай бог. Главное, чтобы в этом не было никакой грязи. Очень хорошо зная Мишу и его жизненные принципы, я вполне мог на это рассчитывать.

— Спасибо тебе за то, что помог с этой корреспонденцией, — поблагодарила меня девчонка. — Как ты уже понял, сама я бы с этим ни за что не справилась. Так что повторю: теперь я твоя должница и тоже готова тебе помогать.

— Хорошей тебе дороги, — ответил я. — И тебе спасибо за то, что подбросила.

Я, разумеется, не стал говорить секретарше, что на самом деле она уже мне помогла и вернула должок. Не хотел лишний раз нервировать девчонку и тем более напоминать о том самом документе, который мы с ней отправили на почте.

Мы попрощались. Я вышел из машины, и её розовый автомобиль почти сразу укатил прочь, унося свою симпатичную хозяйку на вечернюю встречу с астрологом, которой она так ждала.

Я же внимательно посмотрел на номер дома и адрес на заборе, удостоверяясь, что приехал именно туда, куда нужно, и ничего не перепутал.

Дом был большой, трёхэтажный, аккуратно утопающий в декоративных зарослях, которые были ровно и со вкусом подстрижены. Такой же массивный и высокий забор окружал участок, а по углам были установлены видеокамеры.

Возле входа уже стояло несколько автомобилей. Видимо, пацаны успели подъехать раньше меня. И надо сказать, все машины у забора были шикарные — новенькие, немецкие, исключительно бизнес-класса.

Я уже было собрался нажать на дверной звонок, чтобы обозначиться хозяину дома, как вдруг в кармане завибрировал телефон.

— Володя, привет, ну что, ты там едешь? — послышался голос Миши из динамика. — А то мы тебя уже заждались.

Я посмотрел на тяжёлые ворота перед собой и коротко усмехнулся.

— Уже приехал, — ответил я. — Стою вот у тебя под забором. Сейчас буду стучаться, — ответил я.

— Погоди одну секундочку, сейчас я тебя сам встречу, — сказал Миша и сбросил вызов.

Я подошёл к входной двери, но даже не успел толком нащупать звонок, как дверь открылась сама. На пороге стоял Миша.

— Здравствуйте, гости дорогие! — выдал он, широко раскинув руки.

Мы обнялись по-мужски.

— Ну заходи, чего ты возле порога стоишь, как будто не к своим пришёл, — сказал он, жестом приглашая внутрь.

Мы прошли во внутренний двор его дома. И тут я невольно притормозил, оглядываясь по сторонам. Двор был действительно шикарный. Отдельно стоящая банька, аккуратно обустроенное место под шашлыки… Все вычищено, вылизано, сделано с умом и без показного пафоса. Было видно — Миша делал все для жизни, а не для понтов.

Чуть поодаль, в большом гараже, пристроенном прямо к дому, стояли сразу три автомобиля. Два чёрных — седан и джип, оба немецкого производства, без вариантов. А рядом с ними — та самая наша русская «Нива», на которой я уже видел Мишу раньше.

Миша заметил что я впечатлен его домом и широко улыбался, довольный, как слон.

— Нравится? — спросил он.

Я хмыкнул, переводя взгляд с машин обратно на двор.

— Более чем, — ответил я честно. — Ты, я смотрю, тут жизнь наладил конкретно.

Миша только усмехнулся, хлопнул меня по плечу и махнул рукой в сторону дома:

— Пойдём, там уже все собрались. Не хватает только тебя.

От автора:

История страны пошла по иному сценарию и над Кремлём по-прежнему красный флаг с серпом и молотом. Но всё меняется, когда очередной «пожар» войны вспыхивает на окраинах Великой страны.

Новинка: Кавказский рубеж — книга об отваге, мужестве и силе русского духа.

https://author.today/reader/371727/3434659

Глава 23

— Шикарный дом, — искренне сказал я, ещё раз оглянувшись по сторонам.

— А я всегда о таком и мечтал, — охотно отозвался Миша. — Чтобы большой был, чтобы вся семья помещалась, а семья у меня немаленькая.

Миша даже как-то мечтательно улыбнулся, когда заговорил о семье.

— Я этот дом, кстати, своими руками строил. Каждый винтик здесь, каждый гвоздь — всё сам делал. Наёмным рабочим я не доверяю, — пояснил он свою позицию. — Как говорится, если хочешь, чтобы было хорошо, то сделай сам.

Я кивнул, без тени сомнений веря каждому его слову. Миша всегда был рукастый. Ещё в зале он помогал мне с ремонтом — где что подкрутить, где что подлатать, никогда не отказывался. Чаще всего вообще предлагал помощь сам, без всяких просьб.

— Ладно, дом ты ещё успеешь рассмотреть, — махнул он рукой. — А сейчас давай уже к столу пойдём, а то там все пацаны собрались, тебя ждут.

— Пойдём, — согласился я.

— Раки уже остывают, шашлыка нажарили целую гору. Любишь шашлык? — усмехнулся он. — Твой отец, бывало, мог целый килограмм один умять. А если ещё под хорошое пенное — так вообще красота!

Я невольно усмехнулся в ответ.

— Кстати, Вова, — как бы между прочим продолжил он, пока мы шли по дорожке к дому, — я не сразу понял… Ты же сейчас работаешь в той школе, где директором трудится Леонид Яковлевич, так?

— Так, — ответил я.

В принципе мне сразу стало понятно куда именно он клонит.

— А ты вообще в курсе, что этот твой Леонид Яковлевич тоже прекрасно знал твоего отца? — сказал Миша. — Твой отец ему, можно сказать, вместо отца был.

Он говорил это спокойно и без задней мысли. Естественно, Миша даже не подозревал, что я всё это и так уже прекрасно знаю.

— Ну… я примерно догадывался, — уклончиво ответил я. — Да всё никак у него не спросил напрямую.

Миша на меня покосился.

— А вот я сейчас понял, что надо его тоже на наши посиделки позвать, — оживился он. — Вот только незадача, блин… У меня его номера нет. Но если ты знаешь его цифры, можем прямо сейчас ему позвонить и пригласить. Лене тоже есть что тебе рассказать про твоего отца. Он его очень хорошо знал!

Конечно, вслух я этого говорить не стал, но присутствие Лёни здесь мне было совершенно ни к чему. Особенно в свете последних событий, после которых моё отношение к директору начало стремительно меняться. И менялось оно, мягко говоря, далеко не в лучшую сторону.

— Нет, к сожалению, его телефона у меня нет, — мне пришлось соврать Мише.

— Эх, жалко, — вздохнул он. — А так бы пригласили его к нам, посидели бы, поговорили… Ну ничего. В следующий раз обязательно позовём. Мы же с тобой, я думаю, не в последний раз видимся.

Я кивнул, не став ничего добавлять, а Миша закрыл тему.

Мы наконец зашли в дом, и изнутри он показался мне даже больше, чем снаружи. Просторный, светлый, с высокими потолками и дорогой, но не вычурной отделкой. Видно было, что Миша не жалел денег на ремонт и делал всё для себя, основательно, по-хозяйски. И это было правильно. На что ещё тратить деньги, если не на свою крепость.

Ещё в коридоре я услышал голоса из одной из комнат. Голоса были разные, перебивали друг друга, смеялись, спорили. И почти каждый из них я узнавал. Несмотря на то, что с последнего раза, когда я слышал их вот так живьём, прошло много лет. Формально — десятилетия. А по факту… всего несколько дней.

Ровно в тот вечер, когда меня перекинуло из настоящего в будущее. Тогда все пацаны пришли ко мне в зал на тренировку. А теперь многие из них сидели здесь, за одним столом.

Я никогда не был особенно впечатлительным на такие встречи. Но сейчас меня почему-то пробрало. Где-то внутри, в груди, появились странное, тёплое чувство — будто бабочки шевельнулись.

И вместе с этим пришло простое, тяжёлое и честное осознание: тридцать лет назад я всё делал правильно. Я смог донести до пацанов, что в жизни есть дороги, кроме криминала. И видеть результат этого сейчас — было чертовски приятно.

Значит, не зря я тогда жил.

И это понимание ещё сильнее подстёгивало меня не профукать второй шанс, который я получил. Не зря прожить и эту жизнь — помочь встать на правильный путь моим нынешним пацанам и девчонкам из 11-го класса.

Мы вошли в просторную комнату, где был накрыт стол. И когда я увидел людей, сидящих за ним, я на мгновение просто застыл от неожиданности. Сказать, что я охренел, — значит не сказать вообще ничего.

Я просто застыл в дверях, будто меня ударили под дых, и на короткую долю секунды мир сузился до одного только зала передо мной. Гул голосов, звон стаканов, густой запах еды и горячего мяса, смех… всё это обрушилось сразу, разом, и на фоне этого шума я увидел их.

Моих пацанов.

За длинным столом, ломящимся от еды, бутылок, закусок, дымящихся блюд и раков, сидели взрослые мужики. Солидные, уверенные. Но я узнал их сразу. Не по лицам даже, а скорее по тем самым взглядам, которые невозможно спутать ни с чем.

И в тот же миг меня будто швырнуло назад во времени — ровно на тридцать лет. В тот вечер, когда в зале уже погас свет и ребята, запыхавшиеся после последнего круга, сидели на матах, я смотрел на них… и ведь даже не подозревал, как будут развиваться события дальше!

Тогда я видел их пацанами. А сейчас… наверное, сейчас я видел итог.

Вон Виталик. Когда-то — жилистый, худющий, с вечным голодным огнём в глазах. Сейчас он сидел, развалившись на стуле, в дорогой рубашке, с солидным животом, уверенно удерживая в руке бокал. Лицо у него округлилось, но взгляд остался прежним…

Рядом с ним сидел Димка. Когда-то — рыхлый, вечно задыхающийся, ленивый до первого жёсткого наказания. А теперь он был сухой, подтянутый и с резкими скулами. В нём буквально ощущалась собранность. Такая обычно появляется у людей, прошедших через потери, боль и удары судьбы, но не сломавшихся под этим натиском.

Чуть дальше Аркаша. Я его помнил дерзким, взрывным, с вечно сжатыми кулаками. Теперь в нём чувствовалась другая энергия — спокойная, опасная именно своей сдержанностью.

Сашка тоже сидел тут… другие мои пацаны.

Они все теперь были другими. И в то же время — теми же самыми.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня что-то медленно переворачивается, сжимается, отпускает и снова сжимается. Сердце забилось чаще от переизбытка чувств, с которым сложно справиться мужчине, привыкшему держать лицо.

Тридцать лет прошло…

Тридцать лет теперь разделяли тех пацанами на потёртых матах и этих мужиков за богатым столом. Не зря все-таки я вытаскивал пацанов из подвалов и из мутных компаний.

Ради этого я, по сути, тогда и погиб. Тридцать лет назад я встал между ними и тем, что должно было их сломать, просто чтобы у них остался шанс на жизнь. И сейчас, глядя на них, я видел, что своим шансом мои пацаны воспользовались.

Мне вдруг захотелось сделать шаг вперёд, подойти, обнять каждого. Просто почувствовать, что они живые и я не зря тогда лёг. Но именно этого я сделать и не мог.

Не имел права. Все таки сейчас я был для них чужим. Я был не я — во всяком случае, для них. Я не мог подойти и сказать: «Это я». Не мог позволить себе ни взгляда, ни жеста, который выдал бы во мне того, кем я был на самом деле…

Моя легенда была проста и беспощадна: я — сын себя прежнего. И по этой легенде всех этих людей я видел впервые в жизни. А такие вот объятия между мужиками, которые якобы только что познакомились, выглядели бы, мягко говоря, странно. Не поняли бы, насторожились.

Поэтому я остался стоять на месте. Стоял, смотрел и просто молчал. И заодно давил в себе это желание до тех пор, пока оно не ушло. Это стоило усилий и куда больших, чем мне хотелось признавать.

Впрочем, стоило мне лишь переступить порог зала, как разговоры за столом оборвались разом. Все взгляды мужиков одновременно повернулись ко мне. Смотрели с любопытством, с прищуром и с живым интересом, как будто я был редкой диковинкой.

Миша, явно довольный произведённым эффектом, неторопливо оглядел сидящих за столом и с явным удовольствием произнёс:

— Ну что, пацаны, я вам обещал конкретный сюрприз.

Он выдержал короткую паузу, усиливая момент, затем протянул руку в мою сторону.

— Знакомьтесь. Это сын нашего брата Владимира. Зовут тоже Владимир! Прошу любить и жаловать.

За столом прокатилась волна оживления. Пацаны начали присматриваться внимательнее, словно пытаясь на глаз найти сходство. Первым отреагировал Дима — как всегда, безо всякой задней мысли, сразу, что на языке, то и вслух.

— Владимир Владимирович, что ли? — добродушно хмыкнул он, расплываясь в широкой улыбке. — Во, блин, прямо как у нашего президента!

Я машинально отметил про себя, что Дима остался тем же самым — прямым, с этим своим вечным умением говорить раньше, чем подумать. Мы с ним всегда понимали друг друга с полуслова, хотя язык у него был длинный, а характер без тормозов.

Раньше я нередко переживал, что с таким подходом он до старости просто не доживёт. Но, как ни странно, сейчас он сидел здесь — живой, матерый и также уверенный в себе.

— Нет, я Владимир, но не Владимирович. Я Владимир Петрович, — спокойно поправил я его.

Дима даже приподнял брови от удивления.

— А почему?

Вопрос прозвучал искренне, без подвоха. И удивляться тут действительно было чему. Если моего отца звали Владимир, то логика подсказывала сама собой — отчество у меня должно быть Владимирович.

Я когда-то говорил пацанам, что далеко не всё в этой жизни укладывается в рамки логики. Что иногда даже самая железная логика даёт сбой — просто потому, что жизнь устроена сложнее любых правил. Обычно такие вещи не объясняются. С ними просто живут.

Но сейчас я всё-таки решил ответить.

— Мать так решила, — сказал я. — Поменяла мне документы и дала отчество моего деда. Не потому что не любила отца… просто боялась. Всё-таки у него было немало врагов.

В зале повисла короткая пауза. Её первым разорвал Миша:

— Правильно беспокоилась… Времена после смерти Володи были очень даже непростые…

Он запнулся и на миг отвёл взгляд, словно кто-то из прошлого вдруг встал перед глазами.

— Вы сами, пацаны, помните, как нам тогда жилось. Это потом уже получилось голову поднять. А тогда… — Миша тяжело выдохнул. — Тогда каждый день был как последний. И я себе до сих пор напоминаю, что если бы не Володя, я бы эту голову уже никогда не поднял.

Миша замолчал, и вместе с ним замолчали остальные. Мужики синхронно, почти незаметно кивнули — каждый в этот момент вспоминал что-то своё.

Я смотрел на них и видел — несмотря на прошедшие годы, они сохранили обо мне память. И что куда важнее, мои ученики сохранили уважение.

— Ну ладно, давай, присаживайся, Володя, — наконец сказал Миша, делая приглашающий жест в сторону стола. — За столом и поговорим, и прошлое вспомним.

Прежде чем сесть, я обошёл стол и каждому пожал руку. Они называли мне своё имя, я в ответ кивал, хотя все эти имена и так мне были известны до последней буквы.

Некоторые жали руку молча и просто смотрели на меня внимательно, будто искали во мне что-то важное и боялись это признать.

И я видел, как они вздрагивали. Потому что взгляд у меня сейчас был ровно такой же, как и тогда — в прежнем теле. Взгляд, который эти люди знали слишком хорошо и помнили слишком долго. И сейчас пацаны будто узнавали его, отчего им становилось не по себе.

Некоторые, как Дима и Саша, добавили, что знали моего отца очень хорошо и до сих пор берегут о нём живые воспоминания.

А потом ко мне подошёл Аркаша. Тот самый, которого я когда-то вытащил с того света, правда не в прямом смысле. Гораздо хуже. Я тогда спас пацана от медленной, тихой смерти, которая сначала кажется жизнью…

По малости лет и по своей дурости, Аркаша связался с одной непутёвой девкой. Ну и как это бывает — всё у него покатилось под откос так быстро, что он сам не успел заметить, как оказался по уши в дерьме.

Тогда мне пришлось извернуться так, как я уже давно не изворачивался — выбивать, договариваться, ломать через колено. А потом ещё долго возиться с его реабилитацией, вытаскивая его обратно шаг за шагом.

И вот теперь Аркаша стоял передо мной — взрослый, крепкий, уверенный мужик. Когда я протянул ему руку, он пожал её крепко. Он внимательно посмотрел мне в глаза и почти шёпотом сказал:

— Ты знаешь, Володя… если бы не твой отец, я бы сейчас здесь не сидел рядом с тобой. Да по сути каждый из нас может сказать то же самое. Но твой отец был очень достойным человеком.

Честно — мне было крайне приятно это слышать. И, черт возьми, я чувствовал себя взволнованным и по-настоящему растроганным. Вот ведь, мужики дают… взяли да так просто, без лишних слов, прошли по самому живому.

Тут бы, конечно, удержаться и мужскую слезу не пустить. Потому что встреча была действительно трогательной.

Я, наконец, поздоровался с каждым по отдельности и сел на своё место за столом — между Димой и Мишей. Именно они когда-то были моими самыми близкими соратниками в прошлой жизни, с кем я проходил самые тяжёлые участки пути.

Судьба, конечно, умела в иронию: сейчас они сидели по обе стороны от меня, а для них я был всего лишь сыном их погибшего друга.

Миша взял бутылку, разлил по стопкам — сначала себе, потом мне, и после «цепочка» прошла по всему столу. В этом ритуале чувствовалась старая дисциплина, выученная ещё тогда, в девяностых.

Когда Миша закончил, он поднял стопку. За столом сразу стало тихо. Все взгляды разом сошлись на нём. Даже спустя столько лет он здесь оставался тем же лидером, каким был раньше.

Я впрочем знал, что именно Миша после моей смерти займет моё место. Я сам его к этому готовил, воспитывал в нём лидерство. Учил егодержать удар, брать на себя ответственность и принимать решения, когда некогда сомневаться. Я тогда прекрасно понимал, что в любой момент могу не вернуться.

Миша обвел взглядом стол и заговорил:

— Так, мужики… Я думаю, что мы все рады тому, что эта встреча, пусть и такая спонтанная, но всё-таки состоялась. И я считаю правильным, чтобы первый тост за нашим сегодняшним столом мы сказали о Владимире. Чтобы вспомнили его и почтили его память.

Он чуть подобрался, вскинул подбородок.

— Давайте, пацаны, поднимемся. Я скажу.

Мужики сразу же начали охотно вставать со своих мест. Стулья негромко заскрипели. Я встал вместе с ними.

И в этот момент мне пришлось собрать в себе всё, что у меня было, чтобы не выдать себя. Потому что сейчас мои ученики собирались поднимать тост за меня…

Миша прокашлялся в кулак — больше по привычке, чем по необходимости. Поднял стопку, но начинать не спешил. Стоял молча, глядя в одну точку, будто вытаскивал из глубины памяти нужные слова. Он никогда не был болтуном, и все это знали, поэтому никто не торопил.

Наконец он выдохнул и заговорил:

— Мужики… вы сами знаете, что я не особо разговорчивый, — начал Миша. — Слова я не люблю, предпочитаю базару дело. Вы это и без меня знаете.

За столом пошли кивки. Все подтверждали, что так и есть,

Миша продолжил, чуть хрипловато:

— И, черт возьми… — он взглянул на свою стопку, но пить не стал. — Этому всему меня научил Володя. Мой наставник. Уже одно то, что я сейчас стою перед вами — в таком доме, среди друзей, с красивой женой, с детьми… — Миша запнулся, опустил взгляд. — Всё это, мужики… — он сделал внушительную паузу, вдохнул. — Всё это у меня есть только благодаря Владимиру.

За столом снова закивали.

— Именно он… Именно Владимир много лет назад за шкирку выволок меня с улицы. В прямом смысле. Если бы не он… я бы там и остался подыхать. Сгинул бы, как тысячи других.

Он замолчал.

Если честно, подобные речи я никогда не любил. Но отрицать было нечего: в словах Миши действительно была правда.

От автора:

Спас мир, но случайно переместился на 300 лет. Род пал, вокруг монстры, охотиться никто не умеет. Хм, а я вовремя зашёл… Без меня им точно не справиться! https://author.today/reader/493540

Глава 24

Все те пацаны, что сейчас сидели за этим столом, когда-то были неблагополучными. Если бы я вовремя не вытащил их с улицы, не подставил каждому плечо и не влез в их жизнь без приглашения, то их судьбы сложились бы совсем по другому сценарию.

Я слишком хорошо знал, каким бывает этот сценарий…

Это были дети улиц. Брошенные, не нужные тогда никому — ни власти, ни собственным родителям, ни обществу. Их просто списали заранее.

— И вот сегодня, — Миша продолжил тост, — когда к нам пришёл его сын… сын человека, имя которого мы все здесь произносим с уважением… для меня стало настоящей радостью узнать кое-что. Володя, почти не зная своего отца, всё равно выбрал тот же путь.

Миша медленно обвёл взглядом весь стол.

— Путь помощи нашей молодёжи, — продолжил он. — Володя работает школьным учителем. И, возможно, это прозвучит громко… — он чуть помедлил, подбирая слова. — Но я искренне верю, что это правда.

Миша переступил с ноги на ногу, выпрямился и посмотрел прямо на меня.

— Володя… — сказал он почти по-отцовски. — Если ты сможешь передать хотя бы частичку того, что закладывал в нас твой отец… тогда я буду совершенно спокоен за будущее молодёжи нашего города.

Он больше ничего не добавил. Не чокаясь, Миша сразу после этих слов запрокинул в себя стопку и даже не стал закусывать. Просто грохнул стопкой по столу. И я заметил, как в его глазах в этот момент что-то блеснуло.

Все выпили так же, как и Миша — не чокаясь, отдавая дань памяти моему отцу по легенде… а по сути — тому самому человеку, который сейчас сидел вместе с ними за этим столом. Стопки одна за другой опускались на стол.

Я тоже выпил, но чисто символически — лишь пригубил так, чтобы сознание оставалось предельно ясным. Не пить вообще было нельзя. Я слишком хорошо понимал своих пацанов: для них такие вещи были святыми. Отказ выглядел бы как неуважение. А огорчать их сейчас было бы неправильно.

Мы, наконец, сели за стол, буквально ломившийся от еды. Я, признаться, уже отвык от таких посиделок. Когда-то они у нас были не то чтобы частыми, но случались. И тогда они были необходимы — как перерыв между раундами для бойца.

Когда ты живёшь в постоянном напряжении, где нельзя расслабляться ни на секунду, отдых становится не роскошью, а условием выживания. Если ты не переключишься, то сгоришь.

За столом постепенно заговорили. Аркаша потянулся за хлебом, Дима стал накладывать мясо, послышался негромкий звон приборов.

— Ты на могиле своего отца был? — вдруг спросил у меня Дима.

Вопрос прозвучал буднично, но внутри у меня что-то неприятно кольнуло.

— К сожалению, пока ещё не приходилось, — честно ответил я.

И сам удивился тому, как спокойно это сказал. Вообще сама мысль о том, что у меня — живого — где-то есть собственная могила, напрягала.

Дима молча кивнул, полез в карман и достал телефон. С минуту он ковырялся в нём, щурился в экран, что-то открывал, что-то закрывал. Потом просто молча протянул мне мобильник.

Я, конечно, сразу понял, что Дима показывает мне именно мою могилу. Понял в то же мгновение, как взгляд уперся в экран его телефона. И всё равно невольно заёрзал на стуле.

Да, видеть собственную могилу оказалось неожиданно тяжело. Это было ощущение совершенно особого рода — странное, холодное, когда разум говорит: «это ты», а тело категорически отказывается это принимать.

Но чем дольше я смотрел, тем яснее понимал другое. Пацаны не пожалели денег. Памятником была огромная глыба чёрного гранита. Массивная, тяжёлая даже на фотографии. Фотография была чёткая, строгая — мое лицо с тем самым прямым взглядом, который они все помнили.

Под годами жизни была подпись:

«От братвы».

Надпись, которую в те годы ставили только на могилах по-настоящему своих. И вот теперь она стояла и на моем надгробии.

Я вдруг поймал себя на неожиданной, странной мысли — мне было по-настоящему приятно. Несмотря на всю дикость ситуации, я был рад, что пацаны обо мне позаботились. Что не забыли, хотя могли, в принципе, пройти мимо — но не прошли ведь.

А потом пришла другая мысль, куда менее приятная. В гробу ведь лежало моё тело… прошлое тело. От осознания этого по спине побежали мурашки.

Я наконец отвёл взгляд от экрана. Честно говоря, никакого особого желания идти к самому себе на могилу у меня не было и близко. Не сейчас уж точно. Может даже никогда.

— Поставить нормальный памятник у нас получилось далеко не сразу, — сказал Дима, тяжело выдохнув, будто вместе с воздухом выпускал что-то давнее и тяжёлое. — После смерти твоего отца несколько лет были очень непростые времена, — признался он. — Пришлось тогда конкретно вертеться… но ничего, как только всё более-менее наладилось, мы сразу сделали всё как положено.

В его голосе я не услышал оправданий или попытки выглядеть лучше, чем было на самом деле. Только сухая правда того времени, когда выживали, а не жили.

Я молча кивнул, принимая это как данность, просто ещё одну часть той жизни, которую я помнил слишком хорошо. Правда теперь с другой стороны.

Миша, сидевший слева от меня, невольно подслушал наш диалог — просто потому, что был рядом. Он чуть наклонился вперёд, подключаясь к разговору.

— Кстати, Володя как раз просил рассказать ему о своём отце чуточку больше, — сказал он. — Он ведь о нём действительно знает совсем немного.

Сказав это, Миша сразу же запросил внимания у остальных. Поднял руку, и этого движения оказалось достаточно, чтобы разговоры за столом начали стихать.

— Пацаны, — негромко начал Миша, когда все взгляды сошлись на нём, — а давайте расскажем Володе о его отце то, что не могла рассказать ему мать. Я предлагаю каждому из вас рассказать одну свою историю, связанную с Володей.

За столом сразу же пошло движение. Возражений не последовало и пацаны начали рассказывать свои истории.

Это были истории из той жизни, которую я знал до последнего своего вздоха. Пацаны говорили о том, как я жил, принимал решения, тащил их за собой, а иногда просто не давал сорваться в пропасть. Говорили и о том, как я умер…

Я сидел за столом, слушал их голоса и молчал, чувствуя себя одновременно внутри происходящего и совершенно отдельно от него. Словно присутствовал на собственных поминках…

Мне, конечно, было по-настоящему приятно осознавать, что мужики всё правильно поняли. Поняли, ради чего я пошёл на самопожертвование в тот вечер тридцать лет назад.

Я ведь ушёл тогда, по сути, молча — не попрощавшись и не объяснив ничего. У меня просто не было на это времени. В тот вечер нужно было действовать жёстко, быстро и без колебаний. И я действовал именно так, как умел.

Но мне сейчас было интересно совсем другое, не собственная биография. Меня волновало, что было дальше — после взрыва гранаты в автомобиле. Как сложилась их жизнь и какими путями они пошли.

Безусловно, сейчас все они были уже взрослыми мужиками, кому-то под полтинник, кому-то чуть больше. Но для меня то они по-прежнему оставались моими учениками. И, наверное, так и останутся ими навсегда. Это как с детьми: сколько бы лет им ни исполнилось, для своих родителей они всегда остаются детьми.

Однако прежде чем мы подошли к этой части разговора, мужики решили удовлетворить собственное любопытство. И я их в этом понимал.

Меня начали расспрашивать о матери, о том, как сложилась её судьба после смерти отца. Спрашивали, как я рос без него, кто меня воспитывал, через что мне пришлось пройти. И, наконец, задали самый главный для них вопрос — почему я вообще решил искать отца спустя столько лет.

Мне пришлось отвечать. Я отвечал достаточно подробно, чтобы не вызывать новых вопросов. Но с одним важным нюансом, о котором они, разумеется, не знали. Всю свою жизнь после смерти «отца» я придумал целиком и полностью. Потому что никакой этой жизни в действительности у меня не было. Я её не прожил, а просто сочинял.

К этому разговору я был готов заранее. Задолго до этой встречи я выстроил для себя целую легенду — подробную, связную и логичную биографию собственной жизни. Той жизни, которой в реальности не существовало нигде, кроме моей головы.

Я не просто предполагал, а совершенно отчётливо понимал, какие именно вопросы будут звучать от моих пацанов. Я знал их слишком хорошо, чтобы ошибиться.

Поэтому рассказывал уверенно, будто действительно прожил всё это. Выстраивал события в понятную цепочку, отвечал сразу, не оставляя пауз, в которых могло бы поселиться сомнение. Я говорил так, чтобы их вполне естественное любопытство оказалось полностью удовлетворённым.

Разговор то и дело прерывался тостами. Чаще всего это происходило в те моменты, когда всплывала какая-нибудь деталь из моей «прежней жизни». В которой, как считали пацаны, я проявлял качества, достойные того, чтобы за это поднять стопку.

Они пили за трудности, за решения, за выбор… за всё то, что в их представлении делало человека настоящим.

Мы сидели уже второй час, и было видно, что мужики за столом заметно захмелели и полностью расслабились. Лица стали мягче, движения свободнее, а смех стал звучать чаще и искреннее.

Что до меня, то я действительно не пропустил ни одного тоста, но при этом почти не пил. Я все также лишь символически пригубливал содержимое стопки, каждый раз возвращая её на стол почти нетронутой.

Если внутрь меня и попадала хоть какая-то капля алкоголя, жирное мясо и плотная еда не давали ему произвести на меня никакого эффекта. Я оставался трезвым как стекло и внимательно слушала

И тогда мне стало ясно, что пацаны уже почти готовы к разговору о том, что было после взрыва. О том, как они жили дальше без меня.

Мне, разумеется, прежде всего хотелось услышать правду. То, как именно сложилась жизнь этих мужиков после моей смерти тридцать лет назад. Что с ними стало и через что они прошли. Что потеряли и что, возможно, сумели сохранить. Ради этого разговора, по большому счёту, я и сидел сейчас за этим столом.

Поэтому я подловил момент и спросил об этом напрямую.

— Володя, ну что тут сказать… — первым начал Миша, заметно выпивший, с потяжелевшим взглядом и чуть замедленной речью. — Нам всем тогда было крайне непросто.

— Когда мы узнали, что твой отец погиб, у нас будто почву из-под ног выбило, — глухо добавил Виталик, не поднимая глаз от стола.

— Ну да, — подхватил Дима, — мы-то ведь тогда не понимали, как именно и что там произошло. Сначала все решили, что Володю просто кто-то замочил…

Я слушал его и невольно думал, что на их месте рассуждал бы точно так же. Если бы мне сказали, что меня взорвали в машине, первой мыслью тоже было бы — убрали. Потому что я стал кому-то слишком неудобен. И в этой логике не было ничего ошибочного. Я прекрасно её понимал.

— А потом, — снова заговорил Миша, — когда мы узнали, что на самом деле произошло… мы охренели ещё больше.

— Ага, — Саша вытянул руку, показывая, как на ней поднимаются волоски. — Вон смотри… у меня до сих пор так каждый раз, когда об этом вспоминаю.

Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и недолгой.

— А как вы вообще узнали, что всё было именно так? — уточнил я.

Миша тяжело вздохнул.

— Ну как… тогда ж ментов из Москвы понаехало. Следователей, экспертов… В машине же, кроме твоего отца, серьёзные по тем временам люди погибли. Такое без внимания не оставляют.

Он замолчал, будто выбирая, с какой стороны лучше подойти к дальнейшему рассказу.

— У нас тогда, в то непростое время, был один мент, — продолжил Миша после короткой паузы. — Мы с ним в товарищеских отношениях были. Он-то нам всё и рассказал. Московские провели экспертизы, разобрали машину по болтам и выявили, что взрыв произошёл изнутри. По машине никто не стрелял и никакого нападения извне не было.

— Ага, — вставил Саня. — Это твой отец тогда хорошенько поджарил этим ублюдкам их толстые задницы. А вместе с ними — взорвал к чертям собачьим полтонны дури, которая лежала в багажнике у тех конченых уродов.

Я внимательно слушал и ловил себя на мысли, что мне было важно, чтобы правда всё-таки всплыла.

— Тогда, Володя, — снова заговорил Миша, — твой отец бросил вызов людям такого уровня, что мы, когда узнали об этом, сначала просто охренели. У нас в тот момент было одно-единственное понимание: нас всех теперь найдут и замочат. Твой отец ничего нам не сказал, ни к чему готовиться, ни что делать дальше. Мы остались как рыбы, выброшенные на берег. Вообще ни черта не понимали, что нас ждёт впереди.

— Ну да, — подтвердил Виталик. — Сначала мы вообще не поняли всей глубины его задумки. Только потом дошло, что это был не просто взрыв, а заранее продуманный шаг.

— Я честно скажу, — подхватил Дима, — сначала я так обосрался, что закипишевал и просто смылся. Уехал на дачу, залёг там, думал, что нас всех перебьют. Начнут мстить… ну ты понимаешь, Володя, это ж дурь. А там серьёзные бабки и очень серьёзные люди стоят.

Он замолчал, опустив глаза в стол, словно снова переживая тот страх.

— Да, мы тогда почти все бежали, — подтвердил Саша и покосился на Мишу. — На месте остался только Миша. Он никуда не уехал и не спрятался.

Миша на это ничего не ответил. Он сидел, глядя в стопку перед собой.

— Но Миша, как и учил нас твой отец, выждал паузу, — продолжил Саша, — а потом нас всех нашёл. Он собрал нас и спокойно объяснил, что на самом деле произошло. И главное — что наша задача сейчас не по подвалам прятаться и ждать, когда нас перебьют, а отстоять то дело, которое Владимир нам, по сути, завещал.

Виталик усмехнулся, повернувшись к Мише:

— Мишань, ты лучше сам расскажи, что ты тогда думал, пока мы все, откровенно говоря, боялись и шифровались?

Миша несколько секунд молчал. Потом спокойно взял вилкой оливку, неторопливо отправил её в рот, прожевал и только после этого заговорил.

— Да всё ты правильно сказал, — признал он. — Тогда же всех сразу подняли на уши. И во многом пацаны боялись ещё и потому, что всё это могут свалить на нас. Но этого не произошло. Вместо этого пошла целая серия громких задержаний. Мы довольно быстро поняли, что благодаря Владимиру на проблему дури в нашем районе обратили внимание наверху. И там начали настоящие зачистки. Криминал, связанный с распространением, пачками начали грести.

Я слушал и чувствовал спокойное, глухое удовлетворение. Всё произошло именно так, как я тогда и рассчитывал. И это не могло не радовать.

— Ну а мы с пацанами, — продолжил Миша, — этой возможностью воспользовались. Провели свою зачистку сначала на районе, а потом и по городу. Потихоньку начали оттеснять от власти тех, кто ставил криминал во главу угла. Не быстро, конечно и не без потерь, но шаг за шагом.

Миша снова замолчал, на этот раз за молчанием чувствовалось эхо тяжёлой, долгой работы, которую не принято пересказывать подробно. Я смотрел на него и ясно понимал, что именно в тот момент Миша действительно стал тем, кем я его готовил быть.

— Увы, таких, кто ставил криминал выше человеческого, оказалось достаточно много, — продолжил Миша. — Были и те, кто думал только о том, как обогатиться здесь и сейчас, совершенно не задумываясь о том, как потом жить дальше и какой будет страна. Мы потихоньку убрали всех этих беспредельщиков и тех мерзких подонков, которые были уже конкретно отбитые на голову. Так мы и навели порядок — сначала на районе, а потом и в нашем городе.

Я покивал, переваривая услышанное.

— А тот, кто выжил… Аля Крещенный, — спросил я, сделав вид, что не сразу вспомнил его имя. — Он как-нибудь объяснился?

Для меня это был принципиально важный момент. Именно этот вопрос сидел во мне с того самого мгновения, как они начали рассказывать о взрыве. Мне нужно было понять, как этот конченый предатель сумел выйти сухим из воды, почему Аля не попал ни под зачистку правоохранителей, ни под нашу собственную.

Я заметил, как пацаны переглянулись. Слово взял Дима.

— Он долго восстанавливался после взрыва, — начал он, — почти год провёл в больнице. Ему сделали кучу операций, по кускам собирали. А когда он наконец пришёл в себя, сказал, что ничего не помнит из того, что там произошло.

— Да, — подтвердил Миша. — Аля после того, как очухался, начал от нас отдаляться. Сначала редко появлялся, потом совсем пропал. Уехал в другой город, начал там вести дела с другими людьми. И на этом всё. Мы перестали с ним общаться, перестали поддерживать какую-либо связь.

Мне понадобилось немалое усилие, чтобы никак не отреагировать на услышанное. Аля съехал с темы грамотно, даже слишком грамотно, и это лишь подтверждало то, что я всегда о нём знал. Он был из тех людей, которые способны выкрутиться из любой, даже самой безвыходной ситуации.

Эх, знали бы пацаны, как всё было на самом деле. Знали бы, кто именно тогда нас предал. Я с трудом подавил в себе желание прямо сейчас, за этим столом, рассказать им, как всё произошло в тот день на самом деле. Как принимались решения и как один конкретный человек согласился на то, чтобы на нашем районе начала распространяться дурь.

Я был целиком и полностью уверен, что Аля лишь прикидывался, будто ничего не помнит. Нет, он помнил всё. Эта сука помнила все до последней детали. И именно это делало его «амнезию» особенно мерзкой.

Но я не мог этого сказать, потому что не знал, как это обосновать. Но главное, я не понимал, что пацаны будут делать с этим знанием, если услышат его сейчас. Я слишком хорошо знал этих людей и знал, куда может завести правда, сказанная не вовремя.

Поэтому я сознательно оставил всё как есть. Пусть Аля и дальше живёт с мыслью, что эта тайна похоронена вместе со мной. Спрашивать за этот косяк с него буду я. Лично. И это будет правильно.

Дальше я внимательно слушал продолжение их рассказов. Слушал о том, как пацаны шаг за шагом отходили от криминала и меняли свою жизнь. Они рассказали, как учились жить иначе — без постоянного страха и бесконечного ожидания выстрела.

Я слушал о том, как постепенно менялась в лучшую сторону и наша страна. Что криминал уходил в тень, и оставался уже не в таких масштабах, как раньше. Слушал, как менялись улицы, люди, правила игры.

Я прекрасно понимал, что всё могло сложиться совсем иначе в те непростые годы. Достаточно было бы нам — таким, как я, таким, как мои пацаны, таким, как наши единомышленники в других уголках этой огромной страны — махнуть на всё рукой, перестать думать о будущем. И тогда были бы совсем другие итоги…

— Так что теперь, время спустя, каждый из нас занимается своим делом, — подытожил Миша. — Но мы по-прежнему остались верны тем ценностям, которые когда-то получили, и тому воспитанию, которое заложил в нас твой отец. Я, например, зерном занимаюсь. Саня вон перевозками, мы, кстати, с ним по этому направлению сотрудничаем. У Виталика своя сетка ресторанов, а Дима вообще стройкой занимается и уверенно растёт из года в год.

— Да ладно вам, — усмехнулся Дима, махнув рукой. — Вы тоже, пацаны, не сказать что себя плохо чувствуете, так что не надо меня выделять среди остальных, лады?

За столом негромко рассмеялись. Это был смех людей, которым давно нечего делить между собой.

— Так что, Володя, — продолжил Виталик уже серьёзнее, — жизнь, конечно, нас всех разбросала. У каждого своя дорога, свои заботы и риски. Но самое главное, что мы так и остались одной командой. С одними взглядами, с одним пониманием. Мы не встали по разные стороны баррикад — ни тогда, ни потом.

— Более того, — подхватил Дима, — мы стабильно раз в месяц, а иногда и чаще, вот так собираемся у Миши. Просто по-человечески сидим, разговариваем, смеёмся, вспоминаем, ругаемся иногда. И на пару часов забываем обо всех проблемах, которые каждый тащит на себе.

— А ещё у нас есть одна замечательная традиция, если можно так сказать, — Миша поднял указательный палец. — После того как мы хорошенечко посидим за столом, мы идём прямиком в баню! Так что предлагаю прямо сейчас не откладывать и отправляться туда. В баньке посидим, попаримся как следует. Володя, ты вообще как к бане относишься? Присоединишься к нам? Попаримся так, что когда выйдешь — будет ощущение, будто ты, блин, заново родился.

Миша посмотрел на меня выжидающе, однако с уверенностью, что другого ответа кроме «да» и быть не может.

Баню я всегда любил. Настолько, что был готов ходить туда хоть каждый день. Более того, именно я когда-то и приучил своих пацанов к этому делу. А теперь я видел, что эта привычка у них сохранилась до сих пор, пережила и меня, и девяностые, и всё, что было потом.

Поэтому я сразу заверил мужиков, что от такого предложения отказываться не собираюсь. Мы поднялись из-за стола и направились в сторону бани.

Именно там, в бане, я и собирался продолжить разговор. Я планировал поднять ту тему, ради которой, по большому счёту, и приехал сюда. Воспоминания, тосты, признания были важны, но реальная жизнь не останавливалась ни на минуту. Она уже бросала мне новые вызовы, и от них невозможно было отмахнуться.

Так что теперь мне предстояло понять: смогу ли я снова идти вперёд не в одиночку, а вместе со своим старым командным составом. Или эта встреча так и останется всего лишь вечером памяти.

Ответ я рассчитывал получить совсем скоро.