Дети пространства

Как беззаконная комета

From: n-299-sol!lavisko5 

To: mars!visitors!andzejk 

Subject: Re 1000 тускубов 

>Мара!<

>Спасибо тебе за ту сумму, которую ты кинула мне на счёт, но не кажется ли тебе, что 1000 тускубов — это как-то многовато? Давай я тебе со своего счёта на Земле переведу. Это ведь можно сделать по межпланетному E-mail.<

Анджей! 

Не переживай. Я не свою стипендию за три месяца отдала и не свинью-копилку распотрошила. Это твоя законная доля навара от маленьких торговых операций. Во-первых, у меня на борту была 20-литровая фляга молодого австрийского вина, которое я закупила в Швехате. Думала — домой, но придётся ещё раз. Во-вторых, в бортовой запас провизии входило два ящика пшеничных галет. В-третьих, собираясь на Марс, я выцыганила у завхоза лунной базы ящик кофе и два ящика чая, обещав отдать взамен ящик марсианской можжевеловки и 20 литров эля. У Вагабова есть ценители марсианских напитков. За всё это добро я выручила 3500 тускубов в Офире-восточном. Полторы тысячи ушло на обслуживание пинассы и 50 тонн воды — вода на Марсе дорогая. Остальное я честно поделила пополам. Кстати, рекомендую минимум за сутки до отлёта поговорить с кэпом Ставраки насчёт остатка тускубов на твоём счёте. За пределами Марса тускубы тебе ни к чему, а капитан потом поменяет их тебе на лемурики . 

Целую, Мара. 

Мара ткнула пальцем в кнопку «отправить» и бросила планшет на тумбочку с кофеваркой. Сейчас тумбочка была обращена ножками к борту пинассы. Двигатели не работали, и сила тяжести создавалась только вращением бытового отсека, а бытовой отсек пинассы — это не жилая палуба крупного корабля.

Мастер Брукман поднял глаза от своего планшета, с которого что-то читал.

— Ты что так волнуешься? — озабоченно поинтересовался он.

— А, не обращайте внимания… Проблемы в личной жизни.

— Сколько тебе лет? Восемь, девять? В этом возрасте у всех проблемы. Вот доживёшь до пятидесяти…

Мара чуть было не обиделась. Восемь лет?! Он что, издевается, совсем за несмышлёную школьницу её держит? Но тут же сообразила, что восемь марсианских лет — это пятнадцать земных, то есть с точки зрения Брукмана ей как раз где-то восемь с половиной и есть.

— Чтобы дожить до пятидесяти марсианских лет, у меня профессия неподходящая, — с усмешкой бросила девушка.

— Всё равно расскажи, что за проблемы. Может, полегчает.

— Да вот, переживаю, что парнями разбрасываюсь. Так разбрасываюсь, что по всей Галактике разлетаются. Как Юпитер кометами. Сначала был Этьен… Ну, Этьен ладно — это не роман, а детская дружба. Вместе служили юнгами на одном корабле. У всех отношения как отношения, вот Лаура с Мишелем до сих пор вместе. Ладу с Кимом жизнь раскидала, но у обоих тоже всё хорошо. А Этьен… Мне ведь пришлось протискиваться по разгерметизированному кабельному каналу, вдавливая в стенку его тело, ещё тёплое, и сращивать кабели, залитые его пузырящейся кровью. Потому что сначала нужно было подать ток в четвёртый плутонг, и только потом вытаскивать тело. Спасать было уже некого. Только постоять в почётном карауле в машинном отделении, когда тело отправляли в сопло.

— И ты после этого пошла в этот ваш военно-космический колледж?

— В Академию. Пошла. А что? Я из Порт-Шамбалы, у нас весь город такой. Мы привыкли, что это нормально, в рейде иногда убивают, а иногда попадаешь в регванну.

— М-да-а… Думал, у наших геологов профессия весёлая, а оказывается, бывает и веселее.

— Ваши геологи, наверное, как Торгфлот. Ну вакуум кругом, ну ошибка может стоить жизни всему экипажу — но, по крайней мере, никто не пытается убить их целенаправленно. Или там у вас в харрандре водится что-то хищное?

— А серони его знают, водится или не водится, — вздохнул мастер. — Легенд рассказывают много, а шкур под купол никто не притаскивал.

Мара улыбнулась. Если вспомнить ту книгу, откуда колонисты Марса позаимствовали термин «харрандра», именно на ней серони и обитали, так что и правда, кроме них, знать некому.

— Потом Стью, — продолжила она свой рассказ. — Однокашник старшего брата, блестящий лейтенант. А мне так хотелось почувствовать себя взрослой! Тем более в это время у лучшей подруги отношения с другом детства дошли до закономерной кульминации, не могла же я отстать. Случился короткий, но бурный роман. Примерно неделю я чувствовала себя героиней сентиментального фильма — прогулки под луной, букеты цветов, поцелуи в парке. Но буквально на следующий день после того, как мы с ним оказались в одной постели, эскадра ушла в рейд. И до сих пор оттуда не вернулась. Я не знаю, жив он или нет, и не знаю, нужен он мне или нет, и нужна ли ему я… — Мара устремила взгляд куда-то в пространство. — А потом несколько месяцев назад на меня почти одновременно положили глаз два парня-землянина. Один был инженер из Венского Технологического — такой смешной, в полтора раза старше меня, инженерный гений, преподаватель от бога, а сам зелёный-зелёный романтик. Иногда ну прямо дите дитем. По-моему, он любил не меня, а Космос. Моя ВКФ-овская форма была для него всего лишь олицетворением чего-то неземного. Кончилось тем, что я пристроила его младшим механиком на арктурианский трамп. Вроде он там прижился. А второй — тот, с кем я прощалась при вас на станции рейлера. Он экстремальный журналист. Вроде человек, добившийся всего, а вот приоткрылась дверка в Галактику — и фьюить… И почему только от меня все парни улетают?

— Но сейчас-то ты уже окончила эту вашу Академию?

— Нет ещё. Мне надо выпускные сдавать, а я вместо этого мотаюсь по Солнечной системе из-за этого несчастного Клавиуса.

— Значит, в следующий раз полетишь вместе со своим парнем. На Марсе, особенно в куполах, встречаются такие, как ты, которые сами не могут жить без простора и парней выбирают себе под стать. Обычно тоже поначалу страдают — то он здесь, а она там, то наоборот. А потом наконец находят возможность ездить в экспедиции вместе. А Космос или харрандра — какая разница? Главное, чтобы оба понимали это одинаково.

Мара помолчала, потом вытащила из нагрудного кармана очки, надела их и одним прыжком оказалась в люке ходовой рубки.

— Пойду траекторию проконтролирую, — бросила она.

Контролировать траекторию не было никакой необходимости. Просто пинасса предоставляла не слишком много возможностей для уединения, и пилотское кресло было лучшим способом спрятаться от пассажира. Мара привычным движением пристегнула ремень и стала рыться в архиве видеозаписей. Вот прогулка с Анджеем в Шёнбрунне. Блин, что она тогда говорила ему про Стью? А как оно было на самом деле?

А вот и записи годичной давности. Конечно, по видеозаписи не отследишь, что она чувствовала, но видно, что она говорила и делала. И главное, видно, что говорил и делал он.

Ох, как же глупо она вела себя тогда! Заметил это Стью или нет? Вроде по его поведению этого нельзя понять. Анджей вот прямыми словами объяснил, что она не права, а Стью — поддался на провокацию. Но ведь за день до ухода в рейд, перед разлукой непонятно на сколько, а может, навсегда… Лишь бы он вернулся из рейда!

Мельдилорн

На следующее утро Анджея разбудил луч марсианского Солнца, прокравшийся в незанавешенное окно и упавший ему на нос.

Анджей открыл глаза. Солнце только-только поднялось над горизонтом, но в доме слышались какие-то шаги, звон посуды. Наверное, все уже встали. Он надел спортивный костюм и спустился в кухню. Действительно, Труди и Бэзил уже заканчивали завтракать, а Эрнест сидел на кухне с чашкой кофе и смотрел новости.

Бэзил схватил ранец и убежал. Труди вымыла посуду за собой и братом и тоже покинула кухню. Не успел Анджей налить себе чашку кофе, как она постучала в окно, прощаясь с отцом, а потом вскочила на велосипед и куда-то поехала.

— Она ещё учится? — спросил Анджей.

— Да, последний курс экотехнического колледжа. До Соацеры тут всего-то километров десять, поэтому Труди предпочитает ездить на велосипеде, а не связываться с рейлером.

— А экотехнический — это как?

— У вас — экология, изучение среды обитания, сформировавшейся естественным образом. А у нас — экотехника, то есть конструирование и обслуживание этой самой среды обитания. Сейчас, когда поедем на рейлере в Кандор, покажу в окошко кое-что на эту тему.

— Мы же вроде собирались в Мельдилорн?

— Мельдилорн — это город, а Кандор — хандрамит, где он расположен. Поэтому, чтобы попасть в Мельдилорн, нужно приехать в Кандор и пересечь его почти весь. Мельдилорн — это почти граница Кандора с Меласом.

Они дошли до той же самой станции и дождались рейлера, идущего на юг. Над его ветровым стеклом светилась табличка «Герьонберг».

— Жаль, что не на Джеккеру, — заметил Эрнест. — Тесновато будет.

Впрочем, сидячих мест вполне хватало.

Буквально через минуту-другую после отправления рейлер затормозил на станции Соацера. В окошко можно было разглядеть разнообразные шпили и купола. Со стороны город производил впечатление чего-то технократически-футуристического.

А ещё через пять минут после отправления из Соацеры, когда горный хребет, сиявший где-то далеко на западе, приблизился вплотную к эстакаде, рельеф местности вдруг резко изменился. Сначала эстакада приблизилась к поверхности, потом вдруг воспарила вверх метров на тридцать над огромным обрывом и постепенно снизилась до обычной для рейлера высоты. Но теперь внизу была не гладкая равнина, заставлявшая вспомнить о голландских польдерах, а что-то холмистое, с торчащими по сторонам шоссейных дорог скальными обрывами, с бурными речками и блестящими в лучах солнца озёрами, с небольшими перелесками на холмах. Что-то вроде средней Швеции или, может, даже центральной России, хотя там вроде рельеф поплавнее…

Ещё через несколько остановок впереди сверкнула поверхность огромного озера, на другой стороне которого высился внушительный хребет. Эстакада рейлера уходила прямо в озеро, рассекая его прямой линией. Берега озера были изрезаны, вдоль них тянулась россыпь небольших островков, по водной глади скользили многочисленные лодки и катера.

Преодолев прибрежные шхеры, рейлер пронёсся над несколькими километрами открытой воды и начал снижать скорость. Чуть левее эстакады впереди показался большой остров, заросший деревьями и застроенный домами.

— А вот и Мельдилорн, выходим, — сказал Эрнест.

Станция Мельдилорн располагалась не на острове, а прямо над озером. Станционные пути представляли собой такую же эстакаду, как главный ход, от них на берег вёл широкий мост, расположенный на пару метров ниже платформ. Видимо, этот же мост был заодно и озёрным вокзалом, поскольку от него спускались крутые лесенки к поперечным пирсам, к которым швартовались какие-то небольшие, закрытые сверху корабли.

В отличие от увиденной издалека Соацеры, Мельдилорн не особенно рвался ввысь. Хотя места на острове явно было не так уж много, дома здесь в основном не поднимались выше деревьев.

Пройдя буквально пару сотен метров, Анджей понял, что это не остров, а целый архипелаг. Тут и там улицы пересекались неширокими каналами, в которых у берегов были пришвартованы разные плавсредства. А вот колёсного транспорта в городе, похоже, вообще не было. Во всяком случае, все улицы имели вид чисто пешеходных.

Минут через десять прогулки они вышли на достаточно большую по меркам Мельдилорна треугольную площадь, большая часть которой была занята газоном, пересеченным прихотливым лабиринтом выложенных плиткой дорожек.

С одной стороны площади стоял прозрачный купол высотой этажей в пять, сквозь который просматривались то ли ярусы, то ли широкие балконы какого-то общественного здания, превращённые в висячие сады. С другой среди деревьев прятался двухэтажный особняк с колоннадой в классическом стиле, каких полно во всех европейских имперских столицах — хоть в Вене, хоть в Москве, хоть в Париже. С третьей стороны возвышалось некое конструктивистское сооружение, второй этаж которого, поддерживаемый лёгкими арками, выступал над первым на добрый десяток метров.

Перед каждым из зданий посередине стороны треугольника возвышался памятник.

— Одна из наших достопримечательностей, Площадь Трёх Злодеев, — пояснил Эрнест. — Эти три памятника поставлены людям, которых на Земле редко вспоминают добром — но мы на Марсе вряд ли смогли бы построить свой уютный мир без того, что внесли эти люди в цивилизацию. Это, — он показал на сидящую фигуру человека перед куполом, — Ханс Эппингер, медик, занимавшийся опытами на узниках концлагерей времён Второй мировой. Неизвестно, рискнул бы Фишер, не имея его материалов, предложить тот состав и давление атмосферы, которым мы дышим в данный момент. А ведь даже сейчас, через восемьдесят лет, у нас нет технологий, которые позволяли бы удержать воздух вчетверо большего давления под перекрытиями таких размеров, как наши хандрамиты, — Эрнест повернулся к конструктивистскому зданию, перед которым возвышалась стоящая фигура человека с блокнотом в руках, слегка наклонившегося к какому-то растению, — А это Иоганн Эйхфельд, много лет возглавлявший Полярную опытную станцию русского института растениеводства. Позднее он предал своего учителя Вавилова и развалил созданный им институт. Тем не менее, на его хибинские работы опирается всё наше сельское хозяйство. И последний, — Эрнест указал на стоящую перед колоннадой фигуру в фуражке и с небольшой бородкой, — Эдуард Берзин, создатель треста «Дальстрой». Эта организация была не только системой каторги для жертв репрессий, но и уникальным проектом освоения практически незаселённой территории, климат которой чуть ли не столь же суров, как у нас в экваториальных областях харрандры.

— Интересная мысль — ставя кому-то памятник, показывать не только его заслуги, но и злодеяния, — подумал вслух Анджей. — А то у нас на Земле если ставят памятник какому-нибудь Карлу XII или Наполеону, то предпочитают замалчивать те жертвы и разрушения, к которым привела его деятельность.

— Так то у вас на Земле. Там человек может существовать под открытым небом без плёнки над головой, а растения вырастают сами, без сложных мероприятий по подготовке субстрата, — Эрнест вздохнул. — К сожалению, сейчас негде показать вам этот процесс во всех деталях. Третью очередь Копрата собираются открывать через пару месяцев, а значит, там эти процессы уже закончены. А первую очередь Лабиринта Ночи только позавчера поставили под закачку. Там они ещё и не начинались.

Анджей Краковски и пески Марса

— Сегодня с утра у вас самостоятельная программа? — спросил Эрнест Анджея на следующий день.

Анджей кивнул. Он уже успел договориться с учениками профессора Штайера, и к одиннадцати ему нужно было попасть в контору геологической экспедиции в Кораде. В принципе всё обсудили вчера вечером: надо было пообщаться с геологами и договориться о визите на нетерраформированную поверхность. А потом Эрнест обещал показать ему О’Фир, наиболее древний на Марсе лес. Но тут возникли непредвиденные обстоятельства.

— Вы не против, если я возьму с собой в лес Бэзила? — спросил Эрнест.

— Конечно, нет. А что произошло?

— Обычно после школы за ним приглядывает Труди. Но сегодня она вдруг позвонила уже из колледжа и сказала, что им с ребятами зачем-то срочно нужно в Гелиум. Это вахтовая станция на Фобосе, в принципе, довольно популярное место для экскурсий, но не могу представить, что они там забыли. Конечно, можно попросить кого-нибудь из родителей других школьников — Бэзил с удовольствием проведёт вторую половину дня у того же Клауса, к которому мы заходили позавчера. Но раз я всё равно до обеда дома, а потом могу взять его с собой в такое интересное место, как О’Фир…

— Что меня у вас удивляет, — заметил Анджей, — так это то, как много молодёжь возится с детьми. Что на Марсе, что в Порт-Шамбале. Когда Мара впервые появилась у Рандью, у неё тут же нашлось, о чём поговорить с их двенадцатилетним сыном. Вот и у вас в семье тоже…

— Никогда не замечал за моей Труди особой склонности к возне с малышами. Может быть, когда вырастет и заведёт своих, она у неё прорежется, а пока… Вот и сейчас опять усвистела куда-то с ровесниками, а чем будет заниматься младший брат, пусть решает кто-то другой.

Анджей понял, что разговора на эту тему не получится — у них с марсианином слишком разные представления о норме.

Штаб-квартира геологической экспедиции в Кораде, где назначили ему встречу ученики Штайна, показалась Анджею до боли знакомой: сочетание непрерывных сборов в дорогу с неуловимым ароматом высокой науки. То же самое можно было наблюдать у Хоббарта в парижском институте физики Земли, на базе американской антарктической программы в Крайстчерче, в Океанологическом институте в Монако и ещё в десятке других мест, куда заносила Анджея его журналистская муза.

Для того, чтобы отправиться в харрандру, пусть даже не в составе экспедиции, а в инспекционный облёт на флиттере, потребовалось сдать несколько зачётов — пользование скафандром, техника безопасности в баллистическом перелёте и ещё кое-что. Впрочем, для Анджея это не было в новинку — Мара уже научила его всему этому, причём как-то совершенно ненавязчиво.

Когда формальности закончились, Анджей встретился на станции с Эрнестом и Бэзилом, и его повели в О’Фир. Чуть раньше геологи, услышав, что он собирается в О’Фир, тоже предлагали себя в экскурсоводы. Такое впечатление, что для жителей Офира этот лес был предметом национальной гордости — каждый в нём бывал, каждый мог что-то там показать и рассказать.

Поначалу парк не впечатлил Анджея. Обыкновенный еловый лес в умеренно пересеченной местности — долины ручьёв, обрывы, местами обрушившиеся поперёк ручья стволы вековых елей, аккуратно проложенные дорожки, бревенчатые мостики через ручьи, явно сделанные из стволов, срубленных в процессе чистки леса.

Анджей попытался представить, что полтораста лет назад на этом месте не было ни ручьёв, ни покрова сухой хвои, ни травы, ни деревьев. Только холмы из красноватого песка. Получалось с трудом.

Ещё немного подумав над этим, он вдруг осознал, что почти любой лес в Европе не намного старше О’Фира. Ну на сотню лет, ну на две… А до этого — войны, потребность в дереве для строительства домов и парусных флотов, топливо и бумага. Практически любой участок леса за последние несколько тысяч лет был не по одному разу вырублен и заново засажен деревьями.

На фоне этой мысли О’Фир смотрелся совершенно по-другому. Окружающие Анджея стволы вековых елей свидетельствовали о том, что людям удалось превратить кусочек мёртвой планеты в живой ландшафт ничем не хуже того, который окружает большинство землян. Среди полей и перелесков в окрестностях Соацеры это чувствовалось не так, на берегах Кандорского озера тоже. Но здесь, в тишине векового леса, среди величественных стволов, это ощущалось прямо-таки физически.

Вечером Анджей долго сидел за компьютером, наводя лоск на первый репортаж с Марса, который пора уже было отправлять. И где-то в районе полуночи хлопнула входная дверь — это Труди вернулась из Гелиума.

Анджей встал и, стараясь двигаться потише, выглянул в коридор посмотреть, что бывает на Марсе, если старшеклассница поздно возвращается домой. Как выяснилось, ничего особенного. Хотя, разумеется, Эрнест не спал, дожидаясь дочь.

— И что вас так внезапно понесло в Гелиум? — только и поинтересовался он.

— Кино снимали.

— Покажешь?

— Не сейчас. Надо же ещё смонтировать. А вообще обязательно вам покажу, пока мистер Краковски не уехал. Это же из вашего разговора про чайные клиперы идея родилась.

Флиттер медленно поднимался над утренним Марсом, как водится, повернувшись днищем к Солнцу. Внизу ярко-синими озёрами сияли плёночные крыши хандрамитов, окружённые широкой полосой чего-то серовато-голубого, которая лишь в нескольких сотнях километрах от хандрамитов переходила в красноватую пустыню, с детства привычную по астрономическим фильмам и книжкам. Когда Анджей подлетал к Марсу на пинассе, то не видел этого серо-голубого пятна — в жилом отсеке пинассы окон не предусмотрено, а в кабину он особенно не просился, чтобы не мешать Маре пилотировать.

— Это псевдолишайник, — пояснил спутник Анджею в ответ на его вопрос. — Такое сообщество простейших организмов, способное существовать на нетерраформированном Марсе. То, что мы сейчас видим — это противопыльная полоса. Сходите в Фишердоме в музей терраформирования, там всё можно увидеть в подробностях. В первые десятилетия колонизации, пока эта полоса не разрослась, крыши хандрамитов приходилось регулярно чистить от пыли, наносимой ветром. Теперь же вся пыль оседает на псевдолишайнике, и он ею питается, — он усмехнулся. — Потому, собственно, мы и тащим вас на другую сторону планеты. Есть партии, до которых можно доехать на вездеходе от станции рейлера. Но там вы не увидите настоящего, желто-рыжего неба дикого Марса — вокруг хандрамитов оно уже тёмно-фиолетовое.

На другой стороне планеты, где флиттер совершил посадку, близился вечер. В первый момент небо действительно показалось Анджею желто-рыжим, но уже через несколько минут его глаза привыкли к здешним цветам, и небо стало белёсым, а почва в тех местах, где её не покрывал псевдолишайник, разросшийся вокруг куполов геологической экспедиции — скорее светло-коричневой, чем красной.

Купола были совершенно привычными для него — точно такие же ставили во временных лагерях в глубине Антарктиды. Тогда, ездя по Антарктиде на аэросанях, он задумывался, откуда взялись такие шлюзы и такая система поддува — в принципе, в Антарктиде можно было обойтись без всего этого. Оказалось, земные полярники освоили надувные палатки, разработанные в своё время для планетологов, изучающих планеты солнечной системы.

На горизонте возвышался скалистый горный хребет. Вот от него отделились две точки и прыжками двинулись к лагерю по лежащей у его подножия каменистой равнине. Через некоторое время из другой части хребта появились ещё две.

— Народ из маршрутов возвращается, — Жоан Андерс, начальник сектора экспедиции, вместе с которым Анджей прилетел в этот лагерь, достал бинокль из нагрудного кармана скафандра и протянул его журналисту.

В бинокль возвращающаяся маршрутная пара представляла довольно странное зрелище. Поверх серебристых скафандров на геологах была какая-то оранжевая конструкция из металлических труб, протянувшихся вдоль туловища и конечностей, и браслетов, охватывающих руки и ноги. Двигались они огромными прыжками, приседая чуть ли не на корточки и выстреливая себя вперёд метров на десять.

Анджей опустил бинокль, осмотрел Жоана, потом себя, но не увидел поверх скафандра ничего оранжевого.

— Это у них экзоскелеты, — заметил геолог его замешательство. — Очень полезная вещь для перемещения по пересечённой местности.

— А почему они так скачут?

— Потому что Марс. Скорость передвижения человека шагом обратно пропорциональна периоду колебания маятника размером с ногу. Значит, чем меньше сила тяжести, тем менее выгодно ходить пешком, выгоднее прыгать.

Возвращающиеся из маршрута геологи достигли лагеря, перешли с прыжков на шаг и подошли к большому негерметичному навесу. Под ним они сняли рюкзаки, потом экзоскелеты. Поставив их в ряд других, они подхватили рюкзаки и направились к шлюзу одной из палаток-куполов.

— А зачем они оставили экзоскелеты снаружи?

— Техника безопасности, — пояснил Жоан. — Считается неправильным втаскивать метаноловые топливные элементы внутрь помещений с пригодной для дыхания атмосферой. Только в хандрамит можно — он большой, там концентрация паров вряд ли достигнет опасной величины.

— Интересно было бы посмотреть на те места, откуда они пришли.

— К сожалению, это не очень реально — вы же не умеете быстро перемещаться по Марсу. Хотя… — Жоан ненадолго задумался. — Должна же пойти машина к буровой за кернами. Туда вполне можно пристроиться. Как раз к закату обернётесь.

И вот Анджей сидит рядом с водителем на открытом сиденье странного вездехода, катящегося по едва заметной колее на огромных колёсах. Оба в скафандрах, но это совершенно не мешает переговариваться.

Минут через десять машина нырнула в густую тень горного хребта. Разумеется, Марс не Луна, где в тени так же темно, как ночью, но всё равно тени на харрандре гораздо резче, чем в местах с пригодной для человека атмосферой.

Водитель оживился и начал, показывая руками в обе стороны, рассказывать, какие интересные здесь обнаружились геологические структуры. Надо сказать, непосвящённому глазу было не видно ничего интересного — просто более-менее крутые обветренные скалы, примерно как в пустынях Аризоны или Невады. Даже привычных для земных гор обрывов, обнажающих глубинные пласты, тут практически не было — их создаёт текущая вода, а текущую воду в этих местах последний раз видели несколько миллиардов лет назад, если тогда было кому видеть.

Управлением машиной он не занимался. Зачем — не XX век на дворе, машина запомнит единожды пройденный маршрут и пройдёт его сама.

Наконец колея оборвалась у какой-то голенастой машины, которая стояла, уткнувшись своим хоботом в склон горы. Рядом лежала пачка пластиковых труб. Вездеход встал рядом с громоздкой гусеницей буровой машины, спутник Анджея взобрался на сиденье с ногами и легко перепрыгнул на её корпус. После того, как он что-то там осмотрел, пришла в движение механическая рука машины и начала перегружать в кузов вездехода узкие длинные ящики.

— Неплохо. Пятнадцать метров прошли за последние сутки, — с этими словами геолог вытащил из поясного чехла то ли большой коммуникатор, то ли маленький планшет и минуты три что-то туда записывал. — Поехали домой.

Дома пришлось вручную разгружать ящики под тот же навес, под которым хранились экзоскелеты. При этом экзоскелет никто не подумал надеть — не так уж и много весит ящик с метровым керном.

— А зачем был нужен человек в поездке за кернами? — cпросил Анджей, когда они вошли в купол и сняли скафандры. — Вездеход прекрасно доехал бы до буровой сам, а буровая своим манипулятором перегрузит керны без участия человека.

— Э, нет, за машиной пригляд нужен! — возразил водитель. — Я ведь не просто так перегружал добытое, а сначала осмотрел машину, посмотрел на долото, на шарниры. Одна телеметрия всего не расскажет. А так, глазами или на ощупь, можно заметить надвигающиеся неприятности раньше, чем они случатся. Опять же характер работы буровой скажет об этих породах кое-что, чего не заметишь на глаз. Поэтому хотя бы раз в сутки на буровую надо заглянуть живьём.

Ещё через полчаса Жоан засобирался. Здесь ночь уже вступала в свои права, и надо было дать людям отдохнуть, но в пятидесяти градусах долготы была ещё одна точка, которую требовалось посетить.

В Офир-западный они вернулись только через двенадцать часов, посетив четыре партии, раскиданные по разным углам планеты.

— Больше, чем по четыре точки, на один вылет я стараюсь не ставить, — рассказывал Жоан в последнем баллистическом полёте. — В конце концов, я тоже не железный. А перед каждой точкой нужно готовиться, вспоминать, кто там и что там.

В вагоне рейлера Офир-Западный — Мельдилорн Анджей сидел с закрытыми глазами, прокручивая перед внутренним взором калейдоскоп лиц, скал, кратеров. Ему и раньше приходилось сталкиваться с людьми, которые были безумно влюблены в какие-то совершенно бесчеловечные ландшафты вроде сухих долин Мак-Мёрдо или Долины Монументов, но здесь это воспринималось как-то по-другому. Особенно на фоне О’Фира и вообще хандрамитов.

Вот сухой, почти лишённый воздуха шарик, летящий в космосе. И вот люди, которые считают его своей родиной. Одни из них превращают маленькую бороздку вдоль экватора этого шарика в место, полное жизни, а другие изучают этот шарик таким, каким он был до прихода человека. Но и те, и другие по-своему любят этот мир.

Чайные гонки

На следующий день после того, как Анджей вернулся с харрандры, Труди наконец решила похвастаться своим фильмом. Очень вовремя, потому что отлёт «Ариадны» был назначен на следующий день.

Фильм получился короткий, около получаса. Оно и понятно — группа студентов колледжа сняла его меньше, чем за неделю. Сюжет был простым и непритязательным: на гонку солнечных парусников с грузом чая по маршруту Земля — Марс накладывался любовный треугольник, где два капитана-конкурента были влюблены в одну и ту же девушку.

Но сами съёмки… Во-первых, манёвры солнечных парусников в космосе на фоне планет — явная компьютерная анимация. Во-вторых, экипажи в кабинах: чувствовалось, что эти сцены ставил человек, который очень хорошо представляет, как ведут себя люди в микрогравитации. Юмор комических моментов, когда члены экипажа постоянно «забывали», что ускорение здесь всего несколько сантиметров в секунду за секунду, замечательно скрадывал банальность мелодраматического сюжета.

— Кто ставил сцены в кабине? — спросил Анджей.

— Я! — гордо ответила Труди. И пояснила: — Я почти год проработала подмастерьем в Гелиуме, поэтому знаю, как двигаются люди в микрогравитации, — она перемотала фильм и пустила повтор сцены, где парусники маневрируют над покрытой облаками Землёй. — Вот было бы здорово, если бы этот фильм увидели не только у нас на Марсе, но и на Земле!

— А какие сложности? — удивился Анджей.

Он уже пробовал смотреть с Марса кое-какие страницы в земном интернете, и вроде даже получалось, хотя, конечно, приходилось ждать минут по двадцать.

— Что, отсюда нельзя зарегистрироваться на cinematron.org и выложить?

— Нельзя. У вас там очень маленький таймаут на ввод пароля. Пока сигнал бегает туда-сюда, оно уже отвалится.

— Но я-то сейчас тоже лечу не на Землю… — Анджей задумался. — Стоп, есть одна мысль!

Он достал наладонник и стал писать письмо Маре. Через полчаса пришёл ответ:

«Я тоже пока не очень на Земле. Пусть напишет Киму».

Бета Южной Гидры

В кают-компании за обедом капитан помогал Каямуре разобраться с дальнейшим маршрутом. Расчётное время прибытия «Марианны» в космопорт Лерна оказалось на три часа позже старта «Восхода Хары» — рейсового пакетбота, обслуживающего линию Бета — Хара. Все-таки, хотя обе системы были достаточно населены, Хара — это не Арктур и даже не Толиман, поэтому регулярные рейсы обслуживались всего двумя кораблями, и получался один рейс в две мегасекунды.

Конечно, Мир Беты — такое место, где в течение вынужденного трёхнедельного ожидания учёный найдёт, чем заняться. Но Каямуре очень хотелось домой.

— Нельзя ли немножко ускориться?

— Увы, не получится, — нахмурился капитан. — Мы и так идём по практически оптимальной траектории. А тормозиться об атмосферу, как под Сигмой Дракона, над цивилизованным миром нам никто не разрешит — мы должны честно выйти на круговую парковочную орбиту, дождаться своей очереди на посадку и всё такое. Всё-таки Лерна — хорошо посещаемый порт, здесь садится не меньше десятка кораблей в день. Хотя… — он наморщил лоб. — Есть одна мысль. Если старина Самурай согласится… Напишу-ка я ему письмо.

«Марианна» находилась ещё в сотне гигаметров от Мира Беты — слишком далеко для интерактивной связи. Приходилось писать письма и ждать ответа.

Ответ был положительный. Капитан Такуда по прозвищу Самурай был однокашником капитана «Марианны», носившего в те годы прозвище Татарин. Не могло быть и речи, чтобы отказать бывшему сокурснику в такой мелочи, как принять у него пару пассажиров непосредственно перед уходом с околопланетной орбиты.

Правда, для «Марианны» это означало, что убрать жилую палубу придётся ещё до выхода на парковочную орбиту, а не перед сходом с неё. Десятитысячетонный пакетбот — это вам не километровая станция Сириус, стыковаться с ним, не убрав мешающего маневрам «бублика», было бы небезопасно.

Опять, как при подходе к Cигме Дракона-d, весь экипаж собрался в салоне. На экране на передней стенке показывалось примерно то же самое, что видели пилоты через окна рубки. Пол-экрана занимал огромный голубоватый шар Мира Беты, а над ним там и сям вспыхивали искорки проблесковых маяков различных космических аппаратов.

Вот один из аппаратов начал постепенно расти. По компоновке он более-менее напомнил Карлу крейсера серии «Нельсон» — те же короткие прямые крылья ближе к хвосту, вместо единого киля две шайбы по концам крыльев, жёсткое неубирающееся кольцо жилой палубы в одной плоскости с крыльями, способное работать как дополнительное крыло. И размеры, похоже, примерно такие же — десять тысяч тонн, не считая рабочего тела, четверть километра в длину. Правда, жилая палуба чуточку более громоздкая, чем у «Нельсонов». Впрочем, оно и понятно: основной груз этого корабля — пассажиры.

«Марианна» приблизилась к кораблю так, что его корпус занял почти весь экран, уравняла скорость и медленно-медленно заходила на стыковку. На киле Карл разглядел забавную картинку — поджарую длинноногую собаку с четырёхлучевой звездой в зубах.

— Что это? — спросил он сидевшего рядом Герхарда.

— Опознавательный знак. Все торговые корабли несут на киле картинку, так или иначе символизирующую систему происхождения. У нас — стилизованное изображение древнего арктурианца. У толиманцев — просто две звезды. А это — Хара, Бета Гончих Псов, потому и нарисована гончая.

Киммоти Такуда, капитан «Восхода Хары», разглядывал в бинокль маленький треугольник арктурианского трампа, запросившего стыковку.

Сейчас этот кораблик можно было принять за орбитальный шаттл. А на самом деле это трамп-тысячетонник класса «Красотка», самый маленький из кораблей, способных самостоятельно совершать межзвёздные скачки. Тысяча тонн снаряжённой массы без рабочего тела, колёсное шасси, которое лучше, конечно, использовать на планетах не более чем с пятью метрами на секунду в квадрате, надувная жилая палуба, обеспечивающая комфорт, вполне достаточный для таких маленьких размеров.

Вот такой мелюзге и достаётся всё самое интересное в Космосе — планетологические экспедиции, снабжение экобиостанций и научных станций, визиты на Старую Землю. А шикарный десятитысячетонный пакетбот, к командованию которым капитан Такуда шёл так долго — это мотание в треугольнике Бета — Арктур — Хара. Разве что ещё под Толиман иногда попадёшь.

Тем временем корабль за окнами рубки уже приблизился на расстояние, сравнимое с собственным размером, и начал маневрировать. Характерный какой-то почерк — гасить поперечную составляющую скорости одновременным включением носовых и кормовых двигателей ориентации. Ни один выпускник лемурийской космоходки никогда так не сделает. И подчёркнуто чёткие фазы маневров. Явно человек с небольшой практикой. Однако при этом — странно плавные. Обычно самоуверенность, помогающая не фиксировать фазы столь чётко, приходит с опытом раньше, чем такая плавность.

Киммоти взял микрофон и вызвал капитана трампа:

— Руслан, откуда у тебя в пилотском кресле девчонка из Толиманской космоходки?

— А откуда? Оттуда, из-под Толимана. Мы туда заходили четыре скачка назад. Там мой старпом списался и улетел под Арктур принимать свой первый корабль, пришлось взять второго помощника из местных. А почему ты решил, что девчонка?

— Ну я же не первый час слушаю ваши переговоры с диспетчерами.

«Восход Хары» чуть заметно вздрогнул, на пульте перед его капитаном вспыхнул транспарант «Есть касание, идёт стягивание».

— Передай ей, что она молодец. Очень мягкая стыковка. Она у неё первая?

— Нет, тут тебе не повезло. Первой у неё была станция Сириус.

— Для второго раза тоже очень неплохо.

— Киммоти, а давай я сейчас после отстыковки от тебя посадочными манипуляторами покрепче оттолкнусь?

— У меня тут сотня пассажиров и масса всего вдесятеро больше твоей.

— А что, ты не сумеешь парировать толчок двигателями ориентации? Зато меня по-быстрому откинет от тебя на безопасное расстояние, и ты сможешь сразу давать импульс. У тебя же остались считанные минуты до импульса.

— Ладно, давай.

Такуда набрал на контрольном мониторе несколько строк скрипта, завязывая импульсы двигателей малой тяги на показания акселерометра. На пульте тем временем погас транспарант открытого перехода.

— Есть герметизация, — доложил второй помощник, принимавший пассажиров. — Давай, Руслан, мы готовы.

Пассажиры на громоздкой жилой палубе «Восхода Хары» ничего не почувствовали. Только Каямура и подмастерье со станции Сириус заметили, что отстыковка сопровождалась более резким толчком, чем обычно.

«Марианна» отлетела от «Восхода Хары», как мячик. Лада с некоторым трудом погасила желание корабля покувыркаться в космосе, вызванное тем, что посадочные манипуляторы дают толчок не точно по оси. Да и вообще они не слишком рассчитаны на подобные операции — это скорее интеллектуальные швартовы, которыми севший на воду корабль хватается за причальные палы.

Лерна — это вам не какая-нибудь Порт-Шамбала, где от причала до бордингауза можно дойти пешком, а крупный порт, причалы которого растянулись на километры. Поэтому экипаж «Марианны» собрался около выхода на набережную с короткого пирса, к которому пришвартовался корабль, и ждал заказанного автобуса.

Пока тот не подошёл, Карл, опершись на ограждение пирса, смотрел вниз. Между водой и гранитной облицовкой набережной был песчаный пляжик шириной метров пять, на который с лёгким шипением набегали мелкие волны.

Почти под самым пирсом волны нанесли и сложили кучку водорослей и прочего мусора, в которой сосредоточенно копалась поджарая серо-полосатая кошка. Время от времени ей удавалось добыть оттуда что-то съедобное, вроде креветки, и она с аппетитом этим хрустела и облизывалась.

Вдруг кошка резко подобралась, сдвинув вместе все четыре лапы, выгнула спину и одним прыжком очутилась у ног Карла. Через секунду на пляжик накатила крупная волна, поднятая пакетботом-трёхтысячником, швартующимся к соседнему пирсу, и с грозным шипением залила его весь, разбившись о гранит набережной. Счастливо избежавшая купания кошка повернулась в сторону пакетбота, подняла хвост и сердито промявкала все, что имела сказать в адрес пилотов, которые так швартуются. После чего успокоилась и улеглась на нагретых Бетой досках ждать, пока пляж подсохнет настолько, чтобы можно было возобновить охоту за креветками.

Наконец подошёл автобус, в котором уже разместился экипаж какого-то другого корабля, подобрал людей с «Марианны» и повёз вдоль берега лагуны. Сначала по левую сторону дороги мелькали десятки, если не сотни, огромных межзвёздных кораблей, пришвартованных у многочисленных пирсов, а по другую стояла стена леса. Потом она кончилась, сменившись пакгаузами и кранами, а места у причалов заняли разнообразные морские суда.

Затем автобус въехал на небольшой подъём, и справа поднялся редкий ряд небоскрёбов, похожих на раскрытые книги. А слева, казалось, прямо от парапета набережной начиналась гладь лагуны, сияющая в закатных лучах Беты.

Автобус затормозил у второго из небоскрёбов.

— Интересно, сколько народу живёт в этом городе, если тут такая набережная? — вслух поинтересовался Карл.

— Лерна — один из крупнейших городов в Галактике, так что, наверное, тысяч пятьдесят, а то и семьдесят, — ответил капитан. — И раза в три больше приезжих.

— Тут пятьдесят тысяч разместится в одних этих небоскрёбах, — прикинул Карл.

— Да, это они размахнулись. Кто-то из основателей колонии впечатлился видом набережной какого-то земного города, Гаваны, что ли, и решил завести здесь такое же. Построить это при современной технике, в общем-то, было не так дорого. А потом уже стали думать, как это использовать, — капитан усмехнулся. — Получился единственный порт в Галактике, где в бордингаузе номера из трёх комнат.

Прогулки по Лерне

На входе в бордингауз висела огромная аляповатая афиша. Лада внимательно посмотрела на неё, потом на часы, которые у неё уже показывали местное время в дополнение к общегалактическим секундам.

— Блин! Завтра же здесь Калябра! Карл, давай быстрее обустраивайся, и дуем в город.

— Почему?

— Ты вроде хотел здесь чем-то закупиться. А завтра Калябра. Это такой местный праздник, будут всякие карнавалы и прочие народные гулянья, но никто не будет ничего продавать. В Калябру от полуночи до полуночи ни одна монетка не должна сменить владельца.

— Интересный обычай. А есть мы завтра что будем?

— Это как раз не проблема — сегодня кэп заранее договорится о пансионе для всего экипажа, только и всего. Здесь все так делают. Но если мы хотим что-то купить, это надо сделать сегодня или отложить до послезавтра.

— А мы успеем? Вроде здесь уже закат.

— Ну так завтра же Калябра. А сегодня… Слушай, как у вас правильно называется сегодняшний вечер? — обратилась она к портье.

— Ночь Большого Отлива. Только на самом деле в этот раз Отлив будет уже после рассвета.

— Сегодня у них Ночь Большого Отлива. Так что все магазины работают ровно до полуночи.

Буквально через десять минут, получив ключи от номеров и закинув вещи, Карл и Лада бросились в город, как бросаются в воду рыбкой с пирса.

Бета уже успела закатиться, и на Лерну обрушились стремительные тропические сумерки. Город восстал против нахлынувшей тьмы, залив свои улицы огнями витрин и светящихся вывесок. В их ярком свете терялись не слишком многочисленные уличные фонари.

По улицам, в которые они окунулись, как только свернули с набережной, текли достаточно плотные ручейки прохожих. Если б не слова капитана, Карл ни за что бы не подумал, что здесь всего пятьдесят с чем-то тысяч народу. Такое впечатление, что Ночь Большого Отлива выгнала на улицы всех обитателей города, да к тому же собрала в нем многочисленных приезжих.

Не успев отойти пары кварталов от набережной, Карл вдруг резко затормозил перед огромной витриной. На ней среди каких-то экзотических кустов вились спирали Бруно, стояли крупнокалиберные пулемёты на треногах, были прихотливо разложены ранцевые огнемёты и гранатомёты, а под потолком висели небольшие, но достаточно грозные самолёты-беспилотники. В углу чернели гусеницы маленькой танкетки, оборудованной бульдозерным отвалом.

— Идём-идём, — потянула его за рукав Лада. — Зачем тебе снаряжение для колонистов из дикого леса?

— Оно, что, настоящее? — вышел из ступора Карл.

— Ну не игрушечное же! Посуди сам, населения на планете всего несколько десятков миллионов человек, причём это Мир Беты, так что надо ещё вычеркнуть тех, кто живёт в океане. А суши тут не меньше, чем на Земле. Поэтому стоит отойти от города на пару сотен километров, как начинается фронтир с дикими зверями. Приходится обносить хлев колючкой, а на башнях ограды держать пулемёты. Ну, а огнемёты и танкетки — это для освоителей новых земель. Пошли, там дальше будут магазины для систедеров и шельферов, и где-то тут вроде ещё был авиасалон.

— Авиасалон — это как?

— Это где продают самолёты и автожиры. У вас на Земле почему-то малопопулярна частная авиация, а здесь, как и во всех колониях, её полно. Но вообще-то мы вроде собирались покупать ноутбук, — Лада окинула взглядом ближайшие вывески. — Кстати, вот и магазин электронной техники, идём!

В магазине под малогабаритные ноутбуки была отведена весьма немаленькая витрина. Карл начал внимательно разглядывать их.

— Ну что, выбрал? — потеребила его Лада.

— Никак не могу, — вскинул голову Карл. — Вот если бы клавиатуру от этого, да тачпад от этого, да вот к такому, но чтобы ещё портов как у вон того…

— И это называется «не можешь»? Эй, хозяин, — помахала она рукой молодому человеку в белой форменной рубашке, которому до владения магазином было явно дальше, чем фотону отсюда до Солнечной системы. — Примите заказ: берём за основу вот эту модель, клавиатуру отсюда, тачпад вот такой, портов не меньше четырёх, радиоинтерфейсы… — она перечислила все, что могло пригодиться на корабле, даже не спрашивая Карла.

— Корпус какой? — поинтересовался продавец, делая пометки стилом на экране своего планшета.

— В каком смысле?

— Пластмасса, металл, красное дерево?

— Металл.

— Магниевый сплав, хромировка, воронение?

— Магниевый сплав.

— Аккумуляторы побольше или ультратонкие?

Карл вопросительно посмотрел на Ладу.

— Я-то ношу ультратонкий, — постучала она пальцами по своей пилотской планшетке. — Но мне с ним по трубам за ведроидами не ползать. Возьми средневысокой ёмкости.

— Средневысокой ёмкости, — послушно повторил Карл.

— Семьдесят шесть беталеров, — подвёл итог продавец.

Лада присвистнула.

— Что, дорого? — спросил Карл.

О покупательной способности беталера он имел крайне смутное представление, но тысяч пять у него в кармане было.

— У нас самое высокое качество под Бетой, — гордо заявил продавец.

— А как насчёт предпраздничной скидки? — поинтересовалась Лада.

Продавец задумчиво потыкал стилом в экран своего планшета:

— Ну ладно, семьдесят два.

— Берём! — хлопнула в ладоши Лада.

— Хорошо, присаживайтесь. Сборка и тестирование займут примерно полчаса. Хотите кофе?

— Тут что, собирают ноутбуки на заказ? — удивлённо спросил Карл, когда они с Ладой уселись за небольшим столиком у самой витрины, а продавец начал общаться с какими-то другими покупателями.

— А как иначе? Тут же не десять миллиардов населения, как у вас. Не получится заранее нашлёпать любых конфигураций и надеяться, что все раскупят.

Наконец продавец притащил новенький ноутбук, поставил его на стол перед Карлом и предложил сконфигурировать дерево доверия.

Карл слегка озадачился. Вообще-то он знал, что в системе Оникс все программы обязательно должны быть подписаны электронной подписью, но до сих пор как-то не задумывался, кто и как решает, чьим подписям доверять. Его разработки для ВКФ в Вене подписывались ключом лаборатории, а при поступлении на «Марианну» Синтия выдала ему сертификат, который признавали все компьютеры и роботы на борту, в том числе ноутбук Торвальдыча.

Теперь же вдруг выяснилось, что когда человек становится владельцем компьютера, то он и только он решает, чьим подписям доверять. Конечно, было бы глупо не доверять подписям производителя операционной системы. Но главный, корневой сертификат, который прошивается в специальную область памяти, и на котором проверяются все прочие — это сертификат владельца компьютера. Для того, чтобы его прошить, нужно не просто загрузиться со специального брелока, а ещё и установить специальную перемычку под небольшой крышкой на нижней стороне корпуса. После того, как была произведена эта операция, продавец залил легкоплавким пластиком разъём, из которого извлекли перемычку, и оттиснул на нем печать.

Кроме этого, имелась специальная область памяти, куда прописывались доверенные сертификаты, подписанные на корневом, чтобы можно было протянуть цепочку доверия от корневого до того, на котором подписано ядро системы.

Несмотря на то, что эти сертификаты были защищены подписью, запись в эту область была возможна только при загрузке с того же самого брелока, на котором лежал свежесозданный корневой ключ — а там была специальная версия системы с полностью удалёнными сетевыми возможностями. То есть сделать что-то с деревом доверия можно было, только держа ноутбук в руках.

В принципе, достаточно было иметь в дереве всего два сертификата: производителя операционной системы, который обеспечивал доверие не только программам, включённым в состав этой системы, но и некоторым сторонним приложениям, за качество которых ручался производитель системы — и системного администратора корабля, поскольку в Торгфлоте было принято, что корабельный сисадмин имеет кое-какие права в том числе и на личных ноутбуках экипажа. Но Лада посоветовала Карлу сразу же поместить туда ещё и собственный сертификат разработчика, ключом от которого можно было пользоваться без перезагрузки со специального носителя.

Идея, что компьютер действительно принадлежит ему, была для Карла довольно необычной, и он долго крутил её в голове, пока Лада чуть ли не на буксире волокла его от магазина электроники к следующим намеченным целям. До сих пор Карл никогда не был полновластным хозяином на компьютере, где работал. Поставщик операционной системы, родители, системные администраторы школы и университета, операторы сети связи, заказчики… Все они всегда оставляли за собой право что-то требовать от компьютера, на котором когда-либо работал Карл, и расценивали вторжение в свою область как нарушение — либо условий договора, либо просто как злостное компьютерное хулиганство. Поэтому ноутбук Торвальдыча Карл тоже воспринимал как какую-то вещь в себе. Вот завела Лада ему логин, вот принимает этот компьютер сертификат ключа Карла для подписи программ, выданный Синтией — больше вроде ничего и не надо… Потребовалось улететь от родной системы на двадцать пять световых лет, чтобы наконец завести компьютер, которому он является полновластным хозяином.

На прощание продавец вручил Карлу и Ладе по пластмассовому игрушечному пистолету:

— Подарок от фирмы.

— Это ещё зачем? — удивился Карл.

— Так завтра же Калябра.

Лада понимающе кивнула:

— Спасибо, а то я как-то не сообразила запастись, — и, обращаясь к Карлу: — Завтра увидишь, зачем на Калябре водяные пистолеты.

На следующий день Карл проснулся поздно. Все-таки бетанские сутки несколько короче стандартных космических ста килосекунд, да и спешить было особенно некуда. «Старики» — кэп, Афанасьич, Алина и Герхард — в этот день расписали стояночные вахты между собой под лозунгом: «Что мы, Калябры в Лерне не видели?» Каких-либо дел тоже быть не могло — в такой праздник никто не будет ни проводить грузовых операций, ни корректировать карты, ни ремонтировать механизмы. Поэтому молодое поколение экипажа могло наслаждаться праздником.

Судя по доносившимся в окна бордингауза звукам музыки, праздник уже был в разгаре. Быстро позавтракав со шведского стола, оплаченного накануне, и одевшись в парадную форму, Карл и Лада направились в город по вчерашнему маршруту.

Народу на улицах было гораздо больше, чем вчера. Если накануне основное внимание Карла было привлечено к витринам магазинов, то сегодня было интереснее смотреть на прохожих — магазины всё равно закрыты.

Было заметно, что уличная толпа состоит из почти не смешивающихся между собой разных страт или типов людей. Мелькала и светло-голубая парадная форма Торгфлота, но космонавтов было мало. В конце концов, в гавани Лерны стояло всего несколько десятков космических кораблей с общей численностью экипажей меньше тысячи человек. Гораздо больше было людей в похожей по покрою, но белой форме — моряков местного торгового флота. Но и их давили количеством три другие группы людей — загорелые коренастые ребята в рубахах с короткими рукавами и шортах и их девушки в коротких платьях с открытыми плечами; люди, которых Карл сначала принял за фольклорных дикарей — идеально сложенные, стройные, одетые лишь во что-то, что для пояса было чуточку широковато, а для юбочки — явно узковато; наконец, люди с относительно светлой кожей, с ног до головы закутанные в полупрозрачную ткань и с широкополыми шляпами на головах.

Карл не мог удержаться от того, чтобы провожать взглядом выставленные напоказ прелести девушек, обходившихся минимумом одежды. Через несколько минут Лада больно ущипнула его за руку:

— Ты чего это всё на систедерских девушек зыркаешь? Давай я, что ли, тоже по-систедерски оденусь, у меня грудь не хуже.

Карл слегка смутился, но потом нашёлся с ответом:

— А не боишься обгореть на местном солнце? Эти вон какие загорелые.

— Боюсь, — вздохнула Лада. — Я все-таки не торчала последние несколько месяцев на открытой всем ветрам плавучей платформе. Вот по-шельферски можно было бы одеться — они у себя под водой не слишком привычные к звёздным лучам и берегут шкуру. Но их накидки надо уметь носить.

— Тогда не ревнуй зря. Мало ли, что они доставляют мне эстетическое удовольствие. Ты всё равно лучше. А если ты обгоришь, то у нас с тобой будут проблемы не с эстетическими, а с кинестетическими удовольствиями.

На перекрёстках то тут, то там возникали импровизированные танцплощадки, причём на каждом перекрёстке играли какие-то свои танцы — где-то вальсы и танго, где-то самбу. На одном из перекрёстков Лада и Карл задержались в толпе зрителей, наблюдая за тем, как команда из нескольких моряков и портовых рабочих весьма профессионально танцует брейк.

Вдруг Карла кто-то окликнул по имени. Он обернулся и увидел девочку-парамедика из Порт-Шамбалы, которая после каждой смены на «Сюркуфе» старательно проверяла здоровье всех там работавших.

— Рина? — удивился Карл. — Что ты здесь делаешь?

— Поступаю в Медакадемию, — горделиво ответила она. — А ты зашёл сюда со своим кораблём? Здорово, хоть один старый знакомый на всю планету!

Рина моментально познакомилась с Ладой и вызвала у той те покровительственные чувства, которые всегда вызывает старший подмастерье или младшекурсник у недавнего выпускника старшей школы. Впрочем, сами подмастерья так же реагируют на старшеклассников.

Ещё немного, и она уже тащила обоих космонавтов куда-то, где, по её словам, «сегодня всех мороженым за так кормят».

Действительно, это было что-то вроде летнего кафе. Вернее, само кафе по случаю Калябры было закрыто, но на улицу выкатили тележку-холодильник, из которой пожилой грузный мужчина, возможно, сам хозяин, раздавал эскимо. Вокруг нескольких сдвинутых столиков расселась молодёжная компания, наполовину состоявшая из студентов-старшекурсников с эмблемами медицинской академии на белых нарукавных повязках, а на вторую половину — из систедеров в их чисто символической одежде.

— Слушай, кнопка, ты сегодня здесь уже была! — попытался возмутиться мороженщик, когда Рина подтащила к тележке своих новых приятелей. — Точно не простудишься? Парень, — обратился он к Карлу, — проследи, что ли, за её состоянием здоровья.

— Нда… — медленно произнёс в пространство Карл. — Когда четыре месяца назад я учился вакуумным работам, это она контролировала моё состояние здоровья.

— Как-то не похож ты, парень, на свежего выпускника космоходки, — скептически заметил мороженщик. — Тебе на вид уж явно не меньше пятнадцати лет.

Таким молодым Карла давно не называли. Он нерешительно оглянулся на Ладу.

— Ага, — улыбнулась та. — здесь год 50 мегасекунд. Мне всего десять местных лет, а Ринке и восьми не наберётся.

— Я на бортмеханика недавно переучился, — пояснил Карл, уже привыкший к тому, что с первого взгляда его не воспринимают как новичка в текущей специальности. — А до этого был инженером-судостроителем.

— И где ж это при обучении вакуумным работам подмастерье сажают контролировать курсантов? — влезла в разговор девушка вполне взрослого по спейсианским понятиям вида, с эмблемой на рукаве в виде красной чаши, обвитой змеёй.

— Под Солнцем, в Порт-Шамбале.

— С ума сойти! Что, хотя бы студента-медика найти не смогли?

— Не смогли, — ответил Карл. — Порт-Шамбала — маленькая военная база. Нет там студентов-медиков, вон Рина сюда поступать прилетела. А когда вся эскадра в походе, персонала в госпитале остаётся в обрез.

— Раз так, имеешь право на дополнительную порцию, — подвёл итог мороженщик.

Запасшись мороженым, наши герои переместились за столик, где сидели студенты. Вроде как уже и познакомились.

Карл разговорился с парочкой систедеров. Ему было очень интересно, что это за странные люди, которых все в Лерне воспринимают как должное. До сих пор все встречавшиеся ему спейсиане, окажись они вдруг летом на улицах Вены, вряд ли выделялись бы в толпе. Их одежда была вполне в рамках европейских приличий. А вот систедеры в городе почему-то одевались так, как не на всяком пляже позволительно.

Систедеров звали Ниссе и Оссэ. Ниссе, как и полагается носителю такого имени, был высоким светловолосым парнем, правда, загоревшим почти дочерна. Его обнажённый торс демонстрировал хорошо развитую мускулатуру, но не подчёркнуто бугристые мышцы бодибилдера или тяжеловеса, а гармоничное сложение пловца.

Оссэ рядом с ним смотрелась миниатюрной — но только рядом с ним. Рядом с Карлом она бы уже такой не показалась, будучи почти того же роста, что и он. Определить её расовый тип он затруднился: что-то европейское, что-то восточное, какие-то черты — словно с картин Гогена. Впрочем, в наше время и на Земле-то не каждый может назвать расы своих предков, а в колониях процесс смешения явно был ещё интенсивнее.

Выяснилось, что систедом на Бете называется плавучая платформа в открытом море, обычно при китовой или рыбной ферме. Люди, которые там живут, постоянно то ныряют в воду, то вылезают на платформу или какую-нибудь лодку, то заплескиваются волной. В тропическом климате в таких условиях плавки — наиболее удобная форма одежды.

— А почему вы живёте на этих платформах? Насколько я знаю, здесь полно места на суше.

— А почему ты живёшь в титановой трубе? Тебе нравится каждые два месяца выходить под новую звезду и видеть новое небо. А нам нравится, когда кругом волны до горизонта и киты поют.

— Только не в титановой трубе, а в кевларовом мешке, — поправила Лада. — Мы с трампа-тысячетонника. Это гораздо интереснее, чем здоровые пакетботы, всю жизнь ходящие по одному маршруту.

— Вы в первый раз у нас на планете? — вдруг сменила тему Оссэ.

— Карл в первый, а я во второй, — ответила Лада. — Правда, в прошлый раз я ещё юнгой была.

— О, Ниссе, а давай покажем ребятам город, — предложила систедерка. — Это гораздо интереснее, чем просто слоняться по нему без цели.

— А можно мне с вами? — влезла Ринка.

— Легко.

— Ринка, а водяной пистолет у тебя есть? — поинтересовалась Лада.

— Мне не положено, я медик, — ответила девочка. — У меня — вот, — она извлекла из-под халата огромный шприц миллилитров на двести.

У Ниссе и Оссэ Лада спрашивать не стала, хотя Карл окинул систедеров несколько подозрительным взглядом. По его мнению, одежды на них было настолько мало, что спрятать в ней водяной пистолет или ещё какую-нибудь брызгалку было совершенно невозможно.

— До пика прилива ещё пять часов, — заметил Ниссе. — Пойдём пока посмотрим центр города. А прилив лучше встречать в Дельте. Все доели? Тогда встали и пошли.

Хотя город Лерна не такой уж большой, бродить по нему можно было довольно долго. В самых неожиданных местах посреди самых обычных коттеджей и таунхаусов вдруг открывалась обширная площадь, часто с фонтанами, на которой возвышались какие-то интересные общественные здания.

— Это музей истории Колонии, — объяснял Ниссе. — Но давайте мы туда не пойдём. Он совершенно тенденциозный, про нас и шельферов там почти ничего нет. Можно подумать, что вся Колония — это исключительно суша. Конечно, он сегодня бесплатный, как и все остальные, потому что Калябра, но не настолько там дорого, чтобы экономить на этом с такой высокооплачиваемой профессией, как космонавт. А некоторых бедных студентов туда всё равно сводят по ходу курса истории. А это художественный музей. Почти вся коллекция — наши бетанские художники, но есть один раритет — картина кисти героя Первой космической эры Алексея Леонова. Говорят, когда-то давно земляне выменяли на неё целый космический корабль. А вот как она попала к нам с Авалона, я уже не помню.

Вдоль длинной, украшенной колоннами стены художественного музея они вышли к набережной. Здесь Лерна-ривер ещё текла единым потоком шириной примерно с километр. Чуть ниже она уже начинала дробиться на рукава, образуя Дельту, острова которой были связаны десятками мостов. Выше реку пересекал только один огромный арочный безопорный мост, поднимавшийся над фарватером так высоко, что любой крупный корабль, способный протиснуться через Дельту по Большой протоке, мог пройти под ним без помех.

На набережной собралась толпа народа, наблюдавшая за происходившими на реке катаниями на водных лыжах и парапланах, взлетающих на буксире у маленьких катеров-роботов. Постояв и полюбовавшись на это действо, наши герои спустились вдоль Большой протоки к лагуне.

Там у последнего из серии небоскрёбов, украшавших парадную набережную, происходила какая-то возня. На воде бултыхался огромный, диаметром с трёхэтажный дом, шар из прозрачного пластика, в котором со всех шести сторон были проделаны отверстия с высоким бортиком, как будто врезаны куски трубы, поэтому, даже если шар поворачивался каким-то из отверстий вниз, вода в него не заливалась. В шар забрались несколько человек и пытались заставить его куда-то катиться, переступая по внутренней поверхности. Снаружи ещё несколько человек рвались внутрь.

Рядом к пирсу был пришвартован катамаран с высокой вышкой на корме — или скорее на носу? С вышки прыгали в воду купальщики. За штурвалом скучал моряк, голый по пояс.

— Постоим, подождём, пока они его утопят? — предложил Ниссе.

— Да ну его, — возразила Оссэ. — Он почти сухой, они полчаса бултыхаться будут, не меньше.

— Его — это кого? — поинтересовалась Ринка.

— Шар. Когда заплескивает волна, когда кто-то лезет внутрь, или ещё при каких эволюциях, в шар попадает немного воды. Постепенно он тяжелеет, и если при том внутрь набьётся слишком много народу, вода переливается через порог нижнего входа, и шар начинает тонуть. Тогда народу нужно успеть вовремя повыскакивать. А кто не успеет, будет торчать в воздушном пузыре около верхнего выхода. Тогда вот тот мужик заведёт свой плавучий кран, зацепит шар манипулятором за ближайший к поверхности выход и поднимет, чтобы вода стекла.

— А мне туда можно?

— У тебя подводное плавание в бета-листе есть?

— Только без дыхательного аппарата.

— В принципе, этого достаточно. Но вообще подобное развлечение не для девочек-подростков. Видишь, какие там мускулистые ребята? Ты точно хочешь у них под ногами болтаться? Затоптать, конечно, не затопчут, но если свалишься, обратно встать на ноги в скользком мокром шаре весьма непросто.

Ещё минуты три посмотрев на то, как развлекаются обитатели шара, девочка передумала туда лезть. А вот спрыгнуть пару раз со стрелы плавучего крана, пока он ещё стоит у пирса и изображает вышку для прыжков в воду, не упустил шанса никто из пятерых. Тут Карл как раз не беспокоился за Ринку — он прекрасно знал, что в аквапарке Порт-Шамбалы есть вышки примерно такой же высоты, и Ринка не раз прыгала с них. Сам он чувствовал себя несколько менее уверенно — но если Лада, и даже Ринка не боятся, взрослому мужику уж никак нельзя уступить. Впрочем, всё получилось вполне грамотно.

Когда все напрыгались, Оссэ поглядела на часы:

— Идёмте. Мы же хотели встречать Прилив на краю Дельты, а ещё надо перебраться через Большую протоку.

Под Большой протокой в самом её устье был проложен пешеходный тоннель, куда нужно было спускаться по винтовой лестнице на глубину в два десятка метров. Видимо, по случаю Калябры туннель был освещён разноцветными переливающимися огоньками, но вообще в нём было темновато. Минут через пятнадцать они быстрым шагом дошли до следующей лестницы и выбрались наверх.

Острова Дельты представляли собой довольно странное место: вроде жилые кварталы, застроенные обычными коттеджами, утопающими в зелени, как и вся Лерна, но почти к каждому дому примыкает причал, куда пришвартована яхта или катер, и буквально каждый второй перекрёсток представляет собой мостик через протоку.

Миновав несколько таких островков, они вышли к острову побольше, занятому парком. Парк плавно переходил в пляж, который сейчас, в ходе надвигающегося прилива, стремительно пожирался волнами, но ещё имел метров сто в ширину. Он представлял собой мыс, довольно далеко выдающийся в лагуну, с которого можно было увидеть всю набережную с небоскрёбами. Точно напротив мыса был проход в косе, отделяющей лагуну от моря. По обеим сторонам прохода возвышались какие-то сооружения — высокие башни над ними, очевидно, были маяками, но этим функция сооружений явно не ограничивалась. Слева ниже башни возвышался параболический купол, справа — длинная арочная кровля.

— То, что с куполом — местный Храм Космоса, — заметила Лада. — Я в нём уже была, когда мы улетали отсюда по тревоге. Тревога тревогой, но все равно не повод пропускать предотлётную церемонию.

— А справа — Храм Океана, — добавил Ниссе. — Там устраивают церемонии моряки, ну и мы с шельферами тоже.

От Храма Космоса уходила куда-то за горизонт узкая песчаная коса. С другой стороны она была короткой и быстро упиралась в берег бухты, где высились какие-то огромные сооружения, а на самом берегу стояли две гигантские колонны, украшенные чем-то вроде корабельных носов.

— Ростральные колонны местного ремзавода, — продолжил свою лекцию систедер. — В нижней половине — носовые части морских судов, когда-либо производившихся здесь, а в верхней — воздушных и космических.

Лада вытащила из планшетки маленький, но мощный бинокль и стала внимательно разглядывать колонны.

— На что спорим, что шияарский астероидный харверстер на этом заводе никогда не производился? Вон, на левой колонне, самый верхний справа, — она передала бинокль систедерам, а те, полюбовавшись, Карлу.

И правда, самый верхний космический аппарат на левой колонне был совершенно нечеловеческим по дизайну.

— Течение замедляется, — заметила Оссэ. — Скоро пик прилива.

— Минут пятнадцать осталось, — посмотрел на часы Ниссе и огляделся по сторонам. — О, вон там какой-то народ. Пошли.

— Куда? — удивился Карл.

— Тут сейчас начнётся, — объяснила Ринка. — Когда наступает пик прилива, в Храме Океана стреляют из пушки, и начинается водяная война — все начинают обливать друг друга из водяных пистолетов и всяких прочих брызгалок. Но не друг друга же нам обливать, это неинтересно. Вот Ниссе и высматривает, где побольше народу.

Они подошли к парковой лужайке на берегу протоки, в которой был рассыпан десяток мелких островков, соединённых пешеходными мостиками.

— О, ребята, вижу, вы тоже с моря, значит, свои! — тут же подбежал к ним парень помоложе Карла и Ниссе, но постарше Лады. — Мы рыбаки, забились тут с виноградарями устроить большое сражение — а у «Золотой Макрели» проблемы с движком, и «Палтус» тащит её на буксире. В результате целых два экипажа к Калябре не добрались до Лерны, и в команде не хватает шести человек. Вас тут пятеро? Девчонка из Медицинской Академии?

Ринка предъявила свой шприц.

— Ну, тоже ничего.

Он потащил наших героев к своей команде. В общей сложности соединённая команда Моря и Космоса составила двадцать три человека. Возглавлял её коренастый рыбак Анри, примерно ровесник Карла.

Осмотрев театр предстоящих военных действий, Лада долго шепталась с ним о чём-то. В результате команда была поделена на три отряда, во главе одного из которых встала она, а во главе другого внезапно обнаружил себя Карл, получивший чёткие инструкции:

— Gliese 556 помнишь? Тут примерно то же самое. Проходишь вон те три островка, потом атакуешь противника с тыла. Да, не забывай, что события могут пойти, как во второй битве за Осануэва или Кси Волопаса. И следи за сигналами.

Согласно правилам, пользоваться какими-либо техническими средствами, кроме собственно водяных пистолетов и прочих брызгалок, запрещалось. Но для флажного семафора технические средства не нужны. А Карл после того, как столкнулся с этим не столь уж древним видом связи на планете Сигмы Дракона, не поленился и выучил семафорную азбуку. Рыбаки тоже ею владели. Именно на этом была основана их уверенность, что они смогут справиться с куда более многочисленной, человек в тридцать пять, командой виноградарей.

Впрочем, это было бы несколько самонадеянным, если бы в команду в последний момент не влились двое космонавтов, имевших некоторое отношение к военному флоту.

Тактический план Лады увенчался блестящим успехом. Пока центральный отряд во главе с Анри, усиленный Ниссе и Оссэ в качестве тяжёлой артиллерии — у систедеров были не водяные пистолеты, а бурдюки из шкуры рыбы-шара, вмещавшие добрых три литра воды и выдававшие струю метров на десять, — удерживал переходные мостики с двух островов, два других отряда во главе с Ладой и Карлом совершили глубокий фланговый обход и устроили противнику Канны, Сталинград и Мидуэй одновременно.

Всё сражение не заняло и получаса, после чего Ладу, как автора великой победы, увенчали венком из листьев, содранных с ближайшего дерева, и торжественно понесли на руках куда-то во двор коттеджа, прятавшегося среди деревьев на соседнем острове. Там уже горела огромная жаровня для барбекю и была заготовлена уйма всякой еды.

Через некоторое время явились побеждённые виноградари с «контрибуцией» в виде нескольких двадцатилитровых бутылей молодого вина и ведра виноградного сока — Ринка была не единственным подмастерьем, участвовавшим в битве, так что о питье для подростков тоже позаботились.

— Ребята, как вы ухитрились заманить в команду двух офицеров ВКФ? — спросил капитан команды виноградарей.

— Да мы так, мимо проходили, — пожала плечами Лада. — И вообще мы Торгфлот.

— Что, совсем-совсем Торгфлот? Вы что там, в своих рейсах, вместо лётных симуляторов в тактические непрерывно режетесь?

— Ну… — Лада изобразила наигранное смущение, — вообще-то я служила юнгой в ВКФ, но это было давно. А Карл программировал боевые дроны. Это не совсем ВКФ, но рядом.

Примерно через час наши герои покинули гостеприимный островок в Дельте, оставив рыбаков и виноградарей продолжать праздновать Калябру. Оссэ почему-то вздумалось, что гостям планеты надо обязательно показать Морской сад.

До Морского сада от Дельты было от силы двадцать минут ходу. Как и все музеи, в Калябру он был открыт бесплатно. Тут даже выдавали очки для подводного плавания. Карл попытался было заикнуться насчёт купальных костюмов, но был абсолютно не понят: «Зачем здесь защитные костюмы? Вся опасная фауна в вольерах, не укусит и не ужалит».

Посмотреть в Морском саду было на что — здесь был и кусочек мангров, и кусочек кораллового рифа, и заросли каких-то длинных водорослей. В общем, по кусочку всех шельфовых ландшафтов, которые встречаются под Бетой, кроме разве что приполярных. Однако уже через полтора часа плавания Ринка вдруг решительно сказала Ладе: «Тебе пора одеться, сгоришь». Пришлось досрочно свернуть программу осмотра подводных достопримечательностей.

— Жаль, не добрались до пелагической части, — вздохнула Лада, которая уже ознакомилась с проспектами Морского сада и представляла, что здесь можно увидеть.

— Пелагическая часть тут бледновата, — успокоила её Оссэ. — Лучше наведайтесь к нам в гости. Вот у нас вокруг систеда самая настоящая пелагиаль. А какая здесь, в лагуне, пелагиаль — так, литораль обнаглевшая.

Вечером все пятеро сидели в баре бордингауза. Поскольку обед Карл с Ладой прогуляли, бармен согласился пустить Ниссе и Оссэ на ужин без дополнительных расчётов. Ну а по поводу Ринки вообще не возникло никаких вопросов — где четверо взрослых, там и один подросток.

Все немного устали, поэтому беседа текла плавно и неспешно.

— Колония Бета, — вдруг задумался вслух Карл. — Читал я когда-то книжку, вроде ещё докосмической эпохи, и там была Колония Бета. Помнится, там ещё было нечто под названием «Сфера Неземных Наслаждений».

— Сфера Неземных Наслаждений? — переспросила Лада. — Да, есть тут такая. Собственно, вон торчит, — она показала рукой в окно, где на фоне закатного неба действительно светилось какое-то круглое здание. — Когда меня последний раз заносило на Бету, разумеется, я была ещё слишком мала, чтобы туда попасть. Но девчонки из экипажа говорили, что это нечто вроде аквапарка, совмещённого с варьете. Ничего интересного. Не понимаю людей, которые, попав к бетанскому океану, идут купаться в какой-то крытый аквапарк. Тут, между прочим, десятки километров открытых пляжей. И Морской парк, — она потянулась, вспоминая приятно проведённое послеобеденное время. — А если тебе хочется организованной индустрии развлечений, давай лучше слетаем в Иль дю Ша Боттэ. Ринку вон можно свозить, пока она ещё считается подмастерьем. Это вроде как детский парк, и к подмастерьям там сильно другое отношение, чем к студентам. Возьмём завтра напрокат какой-нибудь гидроплан и слетаем. Тут всего-то километров пятьсот.

— А что, рейсовый транспорт туда не ходит?

— Ходит, конечно, но, во-первых, это много дольше — типичные аэродилижансы делают на такой дистанции минимум пару промежуточных посадок. А во-вторых, знаешь, как мне хочется нормально полетать? Не удерживать на глиссаде этот тысячетонный утюг, когда метр вверх, метр вниз считается аварийной ситуацией, а полетать в своё удовольствие.

— Погоди-погоди, — вдруг перебила Ладу Оссэ. — Вы ведь недавно заходили на Землю. Может быть, кто-нибудь из вас объяснит мне, что такое «Земные наслаждения»? Что показывают в Сфере, я знаю. Было дело, я там даже как-то подрабатывала в подтанцовке на каникулах. А вот что имели в виду отцы-основатели, когда называли это «Неземными наслаждениями»?

— Мы стояли на Земле недолго, так что из всех земных наслаждений я пробовала только тамошнее молодое вино, — Лада ухмыльнулась. — Ничего, кстати. Рин, а ты что скажешь?

— У этих землян все наслаждения для взрослых, а взрослыми там считают старше шестисот мегасекунд. Так что я могу рассказать только про компьютерные игры. В них у нас в Порт-Шамбале играют, не обращая внимания на землянские предрассудки про возраст. Но разве их к вам не завозят?

— А ты, Карл?

— Я вырос на Земле. Поэтому не могу сказать, какие из наслаждений чисто земные, а какие доступны во всем Объединённом человечестве.

Рина позвонила своему нынешнему мастеру. Сейчас её опекуном был преподаватель из медакадемии, на которого свалили целую кучу абитуриентов с других континентов и планет, так что идея, что кто-то хотя бы на один день готов взять на себя заботу о его подопечной, пришлась ему по вкусу. Но где один, там и несколько, поэтому он тут же воззвал к Ринкиному чувству социальной справедливости, заявив, что она тут не одна такая, кто ни разу в жизни не был на Острове Кота в Сапогах. В общем, Карлу с Ладой было предложено, раз такое дело, взять на себя пятерых подростков.

— Тогда надо бы взять и наших юнг, — подумал вслух Карл. — Они тоже, наверное, ещё не бывали на Острове.

— Блин, — грустно сказала Лада. — Я-то хотела что-нибудь лёгкое, чтобы чувствовать под крыльями каждый восходящий поток. А тут десять человек. Автобус с крыльями надо.

— Возьми Polar Shark-17, — посоветовала Оссэ.

— А что, у вас их уже делают? — оживилась Лада.

— Ага, в прошлом году появились. Классная штука для дальней рыбной разведки. А ты эту машину знаешь?

— Это же толиманская модель. У нас в Нью-Бостоне рядом с космоходкой училище гражданской авиации, у них половина лётной практики была на ней. А у нас с ними постоянные подколки, кто лучше летает, так я на семнашке однажды на спор кобру сделала.

— Кобру? На винтовой летающей лодке? — систедеры дружно повернулись к Ладе.

— Если из семнашки выгрузить весь тот хлам, который там обычно возит экипаж, слить почти всё горючее, которого там на сутки, и посадить одного не слишком тяжёлого пилота, то тяговооружённость будет больше единицы.

— А рулить чем? — поинтересовался Ниссе.

— О, это секретное ноу-хау толиманской космоходки. Мне потом пришлось целую презентацию рисовать, чтобы доказать на разборе, что неприемлемого риска не было. Хочешь, скину? — она смерила взглядом довольно высокого и ширококостного систедера. — Только если будешь пробовать, больше пятидесяти литров топлива не заливай.

— Соберётесь, залетайте к нам в гости, — пригласила Оссэ. — Наша платформа сейчас дрейфует всего в полутора сотнях миль от Иль дю Ша Ботте.

— Да, кстати, сколько метров у вас тут в морской миле? — поинтересовалась Лада.

— А что, разве на других планетах мили не по 1873 метра? — удивился Ниссе.

— Разумеется. Морская миля — это минута дуги меридиана. А все планеты немножко разные по диаметру, поэтому на Земле — 1852, у нас в Мире Толимана — 1824, а на Хельмуте, четвёртой планете Тау Кита — вообще больше трёх километров.

Остров Кота-в-Сапогах

Утром Карл вместе с Ладой отправился в пункт проката гидросамолётов за заказанной заранее машиной.

— Ребята, а может, вместо PS-17 возьмёте PS-17TNE? — спросил клерк, посмотрев на заказчиков. — Вы ведь космонавты, значит, имели дело с термоядерными движками. Всего на двадцать беталеров в сутки дороже, зато как удобно, горючку заливать не надо!

— Ну уж нет! — решительно возразила Лада. — Давайте обычную, с поршневыми движками, как договаривались. Знаю я эти тиэни — у них маневр мощностью тупо-о-ой, и вес всё время как на полной заправке.

Самолёт Карлу понравился — белоснежный, стройный, с крылом, середина которого поднималась от фюзеляжа вверх до моторов и там уже переходила в горизонтальные плоскости, вроде крыла чайки. Вооружившись картой «молитвы», выкачанной из сети, Карл быстро облазил всю машину, принимая её, как и положено бортмеханику.

— Ох, у вас, космонавтов, не забалуешь, — вздохнул клерк, когда приёмка самолёта была окончена.

После этого Лада перегнала машину к набережной у бордингауза. Стоянка частных самолётов у центральной набережной Лерны не разрешалась, но подогнать машину, чтобы принять пассажиров, было допустимо.

На набережной их ждала компания подростков. Абитуриенты-медики уже успели перезнакомиться с юнгами «Марианны».

— Лада, пустишь в правое кресло? — сразу поинтересовался Майк, оказавшись на борту самолёта.

— Пущу, куда ж от тебя деваться, — нарочито ворчливо отозвалась Лада. — Но у тебя ещё нету допуска на машины больше пяти тонн, так что не особенно рвись рулить.

Подростки быстро распределились по грузовому отсеку самолёта. Назвать это салоном было бы затруднительно: узкое пространство, поуже типичного автобуса, откидные скамейки вдоль бортов, хотя и оборудованные привязными ремнями, пол примерно на уровне ватерлинии. Сбоку — дверь, сзади — створки грузового люка. Спереди примерно на середине высоты отсека располагался пол пилотской кабины, накрытой сверху прозрачным фонарём. Под этим полом можно было пролезть в самый нос, где в полупрозрачном полусферическом блистере было расположено место наблюдателя. Рядом с лестницей в пилотскую кабину на небольшом столике был закреплён в карданном подвесе примус и привинчены ещё какие-то кухонные приспособления. Как только самолёт поднялся в воздух, и Лада по громкой связи объявила, что можно отстегнуть ремни, Лючия моментально оккупировала этот кухонный столик, занявшись приготовлением кофе, а Пит вместе с кем-то из медиков полез в блистер наблюдателя.

Правда, примус вызвал у Лючии замешательство. Она вопросительно поглядела на Карла: мол, не электроплитка, как это включать?

Карл тоже не слишком разбирался в примусах. Конечно, понять, как это устроено, вполне можно, где-то когда-то что-то на эту тему он читал, а с паяльной лампой даже как-то имел дело. Но тут же полный самолёт бетанских детишек, которые, возможно, куда лучше знакомы с этой техникой…

— Ребята, кто из вас умеет обращаться с бутаноловым примусом? — обратился он к медикам. — А то у нас в космосе не применяются нагревательные приборы на открытом огне.

Один из мальчишек немедленно подскочил к столику.

— Переносной термоядерный реактор умеешь заводить? — спросил он у Лючии.

— Угу.

Ещё бы она не умела — после Сигмы Дракона все юнги «Марианны» проявили интерес к аварийному оборудованию, и Карл лично принимал у всех троих зачёт по работе с генератором.

— Так тут гораздо проще. Смотри, четыре шага. Прокачка, — он выполнил несколько энергичных движений встроенным в примус насосиком. — Продувка, — чуть-чуть приоткрыв вентиль, он спустил несколько капель топлива на поддон под горелкой. — Прогрев, — чиркнув спичкой из лежащего рядом коробка, он поджёг эти несколько капель. — И, наконец, старт, — дождавшись, пока прогорит бутанол под горелкой, он открыл вентиль и поднёс к нему ещё одну спичку. Загудело ровное голубое пламя. — В инструкции написано, что топливо для прогрева надо наливать из баночки, но все всегда спускают через горелку из бака.

— А как ты познакомился с переносными термоядерными реакторами? — спросил Карл у паренька.

— У нас в госпитале они были аварийным питанием. А кого в случае чего пошлют раскочегаривать аварийный генератор? Правильно, подмастерьев. Поэтому у нас в Лег-эндском госпитале всех новичков учили заводить этот агрегат даже раньше, чем делать уколы.

— И зачем вам термоядерный генератор? — удивилась девочка из медиков. — У нас как-то обходились обычным бутаноловым движком. Зато с электростартером, сам запускался.

— Ну так Лег-Энд — это же целых пятьдесят пять градусов южной широты. У нас там сельского хозяйства почти нет, город горнорудный, а леса вокруг — сплошная вагаршакия. Ты же знаешь, что на синем дереве бутанольные микробоценозы не растут. Поэтому бутанола у нас дефицит, у нас и подвижная-то техника вся либо на аккумуляторах, либо тоже на тиэни. А потом у нас там бывает холодно, поэтому нужно не только запитывать аппаратуру, но и отапливать.

Через два часа самолёт пошёл на посадку. Проглиссировав через проход в барьерном рифе, окружавшем покрытый зеленью гористый островок, он ткнулся носом в пирс. Ещё немного, и он был надёжно закреплён, а пассажиры и экипаж выбрались на берег.

На берегу их встречал Кот в Сапогах — здоровенный, почти по грудь Карлу, стоящий на задних лапах серый котище в ботфортах и шляпе с пером. Он поклонился, подметая пером со шляпы прибрежный песок, и промурлыкал:

— Добр-р-ро пожаловать на мой остр-р-ров!

Голос этому роботу явно делал какой-то большой мастер. А вот с пластикой было заметно хуже: кланяясь, он перегибался в пояснице, оставляя спину абсолютно прямой, а хвост вообще болтался как-то неестественно.

Ребятня мгновенно разбежалась по дорожкам, посыпанным белым коралловым песком, и исчезла из виду.

— А это нормально, что они тут так разбежались? — поинтересовался Карл у Лады.

— Конечно, нормально. Остров для того и сделан, чтобы подростки могли развлекаться самостоятельно. Тут есть кому присмотреть. К тому же они уже большие, карманные деньги у всех есть. Пошли, выпьем вон в том кафе по молочному коктейлю.

Они поднялись по крутой лестнице-серпантину к кафе, прилепившемуся к нависающей над гаванью скале подобно ласточкиному гнезду. Над входом в кафе имелось изображение кошачьей морды с мышью в зубах, а рядом висела вывеска «Лучшие мыши на острове». Карл и Лада взяли по бокалу коктейля и уселись прямо у широкого парапета, заменявшего здесь стену, обращённую к морю.

— Пять лет мечтала опять сюда попасть, — протянула Лада. — В прошлый раз, когда сюда заходила Солярная эскадра, а я была юнгой, мы не успели погулять здесь и двух часов, как нас сорвали по тревоге. Я только успела во вкус войти… А сейчас попала, и как-то мне ничего и не надо. Вон теперь мои игрушки, — она показала рукой вниз, где у пирса покачивалась семнашка, окружённая более мелкими гидропланами, как утка утятами.

— Это нормально, — утешил её Карл. — Так часто бывает: когда добиваешься того, о чем мечтал долгие годы, оно уже вроде как и не нужно. Пока стремился, сам изменился, и мечта уже не по размеру. Но давай ты все-таки покажешь мне этот остров. Я-то тут в первый раз.

Они спустились вниз и отправились бродить по острову. Его опоясывала довольно широкая спиральная дорога, покрытая тем же белым песком, поперёк и наискосок от неё отходили тропинки, срезавшие путь к каким-то объектам витком выше или ниже. Почти на каждой развилке стоял какой-нибудь робот-информатор — где пластиковая ворона на невысокой ветке, где говорящий камень на распутье, где стимпанковский железный робот, сделанный, похоже, из кусков железа, найденных на свалке.

Хотя остров и имел круглую форму, но для того, чтобы выдержать более-менее ровную спираль, строителям дороги пришлось устраивать мосты через долины ручьёв. Все они были очень разными — сначала Карл с Ладой прошли по добротной каменной арке в римском стиле, следующую долину пересекли по высокотехнологичному висячему мосту из лёгких сплавов, потом встретилась ферма, похожая на железнодорожные мосты XX века.

Витке на втором Карл наконец понял принцип, по которому была устроена эта архитектура: каждая долина имела свой облик. Долина античная, долина средневеково-европейская, долина средневеково-китайско-японская, долина времён индустриальной революции… Вдоль дороги располагались домики в соответствующем стиле, среди которых были мастерские с сообразными эпохе ремёслами. Можно было покачать мехи в средневековой кузнице, посмотреть, как ткётся гобелен. А в соседней долине тем временем собирали на заклёпках скоростной катер из листов какого-то лёгкого сплава.

Помимо мастерских здесь были и какие-то другие заведения, вроде кукольных театров. Были и сады, благо тропический климат позволял непрерывно собирать урожай с плодовых деревьев.

Кроме пешеходов, по дороге ездили трехколёсные грузовые велосипеды, которыми управляли подростки, на взгляд Карла, уже переросшие возраст подмастерья. Пешеходов на дороге было не так уж много, причём в основном это были взрослые, пожалуй, даже постарше Карла. Дети же, моментально осваиваясь с роботами-информаторами, носились по крутым тропкам, выбирая короткую дорогу.

Карл и Лада уже поднялись на третий виток и имели возможность посмотреть на «Лучших мышей острова» сверху вниз. Прибрежная скала была довольно невысока, и ресторан, горделиво возвышавшийся над причалами, сейчас блестел крышей где-то внизу. И в этот момент на них сверху, с поперечной тропинки, выскочила слегка запыхавшаяся Ринка:

— Карл, ты знаком с Миранду?

— Да, — ответил тот, удивляясь сначала тому, откуда девочка из Порт-Шамбалы знает про Миранду, а потом тому, зачем это понадобилось здесь.

— Понимаешь, тут местные робототехники закачали софт для дракона, сделанный Миранду, в своего дракона, а он как-то неправильно себя повёл. Может, ты им что-то подскажешь?

— Что ж, идём, посмотрим.

Девочка потащила Карла вверх по довольно крутой тропинке сначала на четвёртый виток, а потом и на пятый. Там, почти на самой вершине острова, стояло сооружение из дикого камня, слегка стилизованное под средневековый замок. Может быть, современные бетанские дети, никогда не видевшие сооружений старше ста лет, и согласились бы с тем, что это замок, но Карл-то вырос в Австрии, где полным-полно бережно охраняемых памятников архитектуры. Над воротами сооружения была прибита доска с криво выжженной надписью: «Here be dragons».

Ворота замка были закрыты, но в них имелась маленькая калитка. Ринка нырнула туда, и Карл последовал за ней.

На замковом дворе ему открылось совершенно жуткое зрелище: крупный золотой дракон, размером раза в полтора больше Фафнира, лежал в совершенно неестественной позе, как будто его скрючила страшная судорога. Шкура на его спине была прорвана, и оттуда торчало разлохмаченное на изломе бревно. Вокруг дракона кружком стояла молодёжь от студенческого возраста до ровесников Карла.

— Вот, привела! — переводя дух, заявила Ринка, обращаясь к девушке лет двадцати пяти, щеголявшей роскошной золотистой косой.

— Лера, — представилась она. — Руковожу тут робототехническим кружком.

— Карл, третий механик трампа «Марианна». А что у нас тут происходит?

— Понимаете, был у нас дракон. Очень ценный зверь и в сказочно-европейском, и в сказочно-китайском секторе. Но пластика движений у него была плоховата, не очень реалистичная. А тут Джонни недавно выловил в сети управляющую программу для робота-дракона, написанную неким Миранду для спектакля в Венской опере — ну и попробовал залить её в нашего дракона. Ребята два дня разбирались, соответствуют ли псевдомышцы нашего робота тому, что требуется для этой программы. Хотели мне сюрприз сделать. Вот, получился сюрприз… — она чуть не плакала.

— А это что за бревно?

— А это его позвоночник… был, — ответил один из ребят. — Дракон сделан на базе стандартных буратин. Три комплекта на него пошло.

— С этого места поподробнее. На Земле мне не приходилось сталкиваться с робототехническим термином «стандартный буратино», в космосе тоже.

— Ещё бы, — ответила уже немножко взявшая себя в руки Лера. — Буратины — это технология для сельскохозяйственных планет, богатых лесом. Продаётся набор шарниров и псевдомышц, плюс блок процессора и движок. Фермер покупает, потом рубит за огородом жердей и делает из них скелетные элементы. Хочешь — собирай себе человекоподобного робота, хочешь — робопони.

— Хочешь — Кота в Сапогах, — продолжил Карл.

— Ну да.

— То-то я смотрю, он у вас движется совершенно не по-кошачьи. А тут такое дело: Миранду писал эту программу вовсе не для оперы. Изначально он сочинил её для робота, которого они с приятелем сделали знакомой девочке в качестве домашнего любимца. У её мамы была аллергия на кошек, пришлось делать такую замену. Поэтому он старался сделать пластику движений дракона похожей на кошачью. У вас на острове нормальные кошки водятся?

— Конечно! Вон на брезенте Муська на солнышке греется.

— Давайте её сюда.

Нельзя сказать, чтобы Карл был большим специалистам по разговорам с животными, однако кошка, привычная к тисканью со стороны незнакомых, но доброжелательных гостей, продемонстрировала в его руках все возможности кошачьей спины и хвоста.

— Надо сделать дракону хребет, который будет работать так же. Тогда он будет вести себя естественно.

— А как?

— Проще всего смоделировать природу. Нарезать позвонков из чего-нибудь твёрдого, хотя бы из того же дерева, проложить между ними упругие прокладки из пористой резины или вспененного пластика, и вперёд. Можно даже сделать в середине дырку и пустить там жгут проводов в качестве спинного мозга.

Ребята тут же вытащили из какого-то помещения большой графический планшет и стали проектировать новый позвоночник для дракона.

Карл подозвал Ринку:

— Ты уже немножко разбираешься в анатомии, проконсультируй их.

Впрочем, среди студентов-робототехников попались двое из фермерских семей, которые, по крайней мере, видели, как устроен внутри позвоночник у коровы и овцы. В общем, работа закипела. Лера отошла в сторонку, чтобы не мешать своим подопечным, и пока что предложила Карлу и Ладе по чашечке кофе.

Кофеварка в привратницкой драконьего замка явно представляла собой чьё-то творчество: агрегат был сделан из стекла и металлических трубок, блистал всяческими оковками, но весь процесс кипения и варки кофе был на виду. Кроме того, агрегат был оборудован термометром, манометром и вольтметром.

Карл и Лера достаточно быстро нашли общий язык. То, что делали руководители кружков на Острове, и то, что делал Карл в лаборатории Шварцвассера, было в принципе очень похоже. Правда, контингент был немножко другой: там — студенты-младшекурсники, здесь… ну, тоже студенты-младшекурсники, вот только земной первокурсник в норме старше бетанского выпускника.

К удивлению Карла, Лада внимательно слушала и даже принимала участие в разговоре. Ах да, она же собирается на днях сдавать зачёт на родительство, соответственно, беседа парочки педагогов, пусть и достаточно специфичных, имеет отношение к делу. Особенно если вспомнить, что она собралась брать себе подмастерье, а от технического кружка до юнги на космическом корабле вообще два шага. Кстати, Пит явно тоже вертится где-то здесь.

Наконец радостный вопль со двора возвестил о том, что новый позвоночник собран, и дракон готов к испытаниям. Все местные робототехники пришли в восхищение, видя, как грациозно изгибается шея, как дракон, потягиваясь, выгибает спину, как метёт хвостом по булыжнику двора.

— Эх, — тяжело вздохнул Джонни. — Если бы он ещё и летал…

— По энергетике не потянет, — возразил ему парень постарше.

— Ну есть же зачем-то в программе блок равновесия в полёте.

— Карл же сказал, что первый образец был размером с кошку.

— Ребята, — неожиданно вмешалась в разговор Лада, — у вас же не живой организм, у вас робот. Какие ограничения по энергетике? Поставьте ему в брюхо движок от семнашки, и мощности хватит на что угодно.

— Да? — вступил в разговор Карл. — А нагрузка на крыло какая будет? Из чего перепонку делать? А каркас?

Лада потащила из планшетки ноутбук и углубилась в расчёты.

— Вот! — протянула она экран Карлу через пять минут. — Если взять тот кевлар, из которого сделана наша жилая палуба, а на каркас пустить трубки из магниевого сплава, которые идут в каркасы тепловых дирижаблей, прочности хватит.

— Они ведь сделают, — тяжело вздохнул Карл. — И захотят покататься. А центровку полёта с всадником Миранду наверняка не предусмотрел. Так что, Лера, последи за ними. Пусть сначала напишут симулятор аэродинамики и отработают полёт с всадником на нем.

В гостях у Оссэ и Ниссе

Бета ещё стояла высоко над горизонтом, когда подростки начали стягиваться к самолёту. Было видно, что все они прилично устали. Майк, правда, решительно полез в кресло второго пилота, но остальные, рассевшись на откидном сиденье, похоже, были готовы заснуть прямо тут, невзирая на неудобство.

— Может, заскочим в гости к Ниссе и Оссэ? — спросила Лада у Карла. — Время ещё есть, самолёт наш на сутки, до утра. А их платформа дрейфует не очень далеко отсюда.

— Можно, — парочка систедеров была симпатична Карлу.

Но насколько здесь принято сваливаться на голову вот так, почти без объявления войны, он не был уверен.

— Звони Ниссе, а я пока запрошу разрешение на взлёт.

Карл вытащил из поясного чехла свой телефон. Земной терранетовский аппарат прекрасно включился в бетанскую сеть и даже отзывался здесь на тот же номер.

— Ниссе, привет, это Карл. Помнишь двух космонавтов, которым ты позавчера показывал Лерну? Мы тут недалеко от вас, на Иль дю Ша Боттэ, и думаем, не заглянуть ли в гости.

— Заглядывайте, конечно. Только Оссэ нет дома, и я не знаю, когда она доберётся. Ветер, понимаешь ли, убился, а она усвистела на серфе миль за двадцать от дома. О, слушай, вы же на гидроплане? Может, вы её подберёте? — Ниссе назвал координаты.

— Подберём, конечно, — энергично кивнула Лада, когда Карл передал ей просьбу. — Майк, выставь на навигаторе точку отслеживания телефона Оссэ с систеда Йоргенсонов.

Карл было приготовился диктовать номер, но оказалось проще найти в его в базе данных по имени.

Зеркально гладкий океан еле-еле ворочался пологой зыбью в лучах послеполуденной Беты. Парус почти не ловил ветер. Оссэ давно уже хотелось бросить парус в воду, сесть, а то и лечь на доску и немного отдохнуть. Но всё-таки какое-то подобие ветра было, и каждая минута хоть на несколько метров, но приближала её к дому.

В небе появилась крупная белая птица, до девушки донеслось гудение мотора. «Вот кому хорошо, — подумала она. — Для полётов погода самая идеальная».

Гидроплан снизился, сделал круг, и тут в наушниках гарнитуры послышался сигнал вызова. Оторвав одну руку от гика, она нажала кнопку «ответить».

— Привет, это мы, космонавты с Калябры. Мы тут решили к вам в гости заглянуть, а говорят, хозяйки дома нет. Готовься, сейчас мы сядем и подберём тебя.

PS-17 с грацией хорошо наевшегося пеликана плюхнулся в воду и заскользил по направлению к серфу.

— Карл, Пит, на выход на носовую палубу, — скомандовала Лада. — Штормтрап и буксирный конец.

— Может, через задний люк погрузим? — усомнился Карл, уже поднявшийся в пилотскую кабину.

Приказы командира корабля сначала выполняются, потом оспариваются.

— Мне немного страшно открывать этот люк в открытом море, а не у пирса. Давай лучше через пилотскую кабину.

Между креслами первого и второго пилота в семнашке был довольно широкий проход, а в остеклении кабины — прозрачная дверь. Выбравшись в неё, Карл и Пит оказались на палубе, довольно высоко поднимавшейся над водой. Когда гидроплан подрулил к Оссэ, её голова оказалась на уровне ботинок Карла.

Пока Лада маневрировала, чтобы подойти к серфу, полностью погасив скорость, Оссэ успела что-то сделать со своим парусом и теперь вместо огромного треугольника подала на самолёт палку с накрученной тканью. Потом она подняла с кормы серфа какой-то ящик и с большой осторожностью передала Карлу:

— Аккуратнее, это результаты моей дневной работы.

Закрепив на носу доски буксирный канат, она легко взлетела по штормтрапу. Карл и Пит с некоторым усилием выволокли серф на нос самолёта.

Серф оказался несколько больше тех, с которыми Карл когда-то имел дело на Нойезидлерзее, точнее, был сравним с самыми новичковыми моделями, в которых скорость приносилась в жертву устойчивости. Впрочем, судя по всему, Оссэ тут отнюдь не ставила спортивные рекорды, а занималась делом. Ящик с «делом» был довольно увесистый.

Девушка исчезла в недрах самолёта вместе со своим ящиком, оставив парням затаскивать доску через довольно узкую дверь. Впрочем, это много времени не заняло. Как только хвост доски вместе с держащимся за него Питом оказался в грузовом отсеке, Майк захлопнул дверь, а Лада завела моторы и начала разбег.

Оссэ уже сидела на скамейке со здоровенной кружкой чая в руках.

— Как здорово, что у вас есть горячий чай! Вот так болтаешься в море, думаешь, что раньше полуночи до дома не доберёшься, и тут на тебя сваливается с неба закрытое помещение с сиденьем и горячим чаем.

«Закрытое помещение» тем временем набрало высоту около тысячи метров. Забираться выше для такого короткого отрезка пути Лада не видела смысла.

— А может, у вас ещё и массаж умеют делать? Тогда это точно передвижной рай для усталых серферов.

— Массаж — это к нам! — дружно завопили будущие врачи, уже начавшие слегка завидовать юнгам, что те работают, проявляя свои профессиональные навыки, а им, медикам, приходится только развлекаться, как мелким школьникам.

Поскольку скамейки в грузовом отсеке семнашки слишком узкие, а на решетчатых стланях палубы грузового отсека лежать неудобно, Оссэ разложили на доске её же собственного серфа, и сразу две девчонки — Рина и белобрысая Аннет откуда-то с северного континента Беты — начали массировать ей спину с двух сторон.

Но не успели они толком начать этот процесс, как самолёт заложил крутой вираж. Все свободные от дел, включая Карла, прилипли к иллюминаторам.

Самолёт закладывал предпосадочный круг над систедом Йоргенсонов. Картина была впечатляющая: сияющее в закатных лучах штилевое море превратилось во что-то вроде ухоженной фермы. Вот ряды каких-то круглых поплавков, под которыми зелёные полосы вроде грядок, вот какая-то небольшая лодочка загоняет в огороженный бонами загон стадо китов, и над всем этим высится, как феодальный замок, почти квадратная платформа, поднимающаяся из воды на толстых колоннах. Сходство с замком усиливала пара небольших башенок с сигнальными мачтами по углам.

На её верхней палубе стояли какие-то небольшие летательные аппараты, и была размечена небольшая, явно не для семнашки, взлётная полоса, по бокам на шлюпбалках висели разнообразные плавсредства, а с одной, похоже, более короткой стороны в воду до половины опускалась огромная, шириной с всю платформу, оранжевая конструкция вроде бульдозерного отвала, образуя что-то наподобие пляжа.

— Карл, Пит, давайте сюда, будем швартовать машину, — объявила по громкой связи Лада.

Пит полез на носовую палубу. Карл выбрался через другой люк сзади от пилотской кабины и направился к хвосту.

В это время на самолёт упала тень платформы. Карл окинул её взглядом: на четырёх уходящих в воду огромных, примерно пятиметрового диаметра, колоннах стоял целый замок. Начинался он метрах в пяти над водой. Нижняя его часть представляла собой сплошную бетонную стену длиной метров в пятьдесят с двумя рядами иллюминаторов, выше были два яруса с широкими балконами, а далее над морем слегка нависала верхняя часть платформы.

Под водой, куда уходили колонны, темнели какие-то огромные тени.

Лада подвела машину носом к одной из колонн. С небольшого балкончика, окружавшего верхнюю часть колонны, Питу подали трос, затем из-под другой колонны прямо под ноги Карлу выстрелом из линемёта послали тонкий линь с легостью на конце. Легость перелетела фюзеляж около самого киля и плюхнулась в воду с другого борта.

— Выбирай! — заорал кто-то с балкончика.

Карл схватился за линь и потащил его к себе, укладывая кольцами на крышу фюзеляжа. Через некоторое время он выволок из воды привязанный к линю синтетический трос сантиметров трёх в диаметре, с крюком на конце, и закрепил крюк на кормовом кольце, предназначенном для подъёма самолёта из воды.

— Закрепил? — спросил тот же голос. И, после утвердительного ответа: — Обтягиваю.

Трос натянулся и довольно споро потащил хвост самолёта ко второй колонне. Видимо, там стояла достаточно мощная лебёдка. И вот самолёт уже стоит точно под краем платформы, растянутый двумя тросами за нос и корму.

Карл вернулся к кабине. В этот момент от платформы отделилась лестница и опустилась на нос самолёта.

— Парадный трап подан, — прокомментировала Лада.

Пассажиры-подмастерья рванулись вверх по трапу. Вместе с ними Лада отправила Майка и Лючию, а Пит и Карл занялись вытаскиванием серфа Оссэ. К счастью, тащить его по трапу не пришлось — сверху спустили трос небольшого крана, и наверх уехала сначала доска, а потом и парус. Однако свой ящик Оссэ крану не доверила — потащила по трапу сама.

— Что там у тебя? — поинтересовалась Лада, поднимаясь следом за ней.

— Пробы планктона в западном секторе. Весь день собирала.

— А чего ты пошла на серфе, а не на катере?

— Катер шумит. А когда идёшь изучать естественную жизнь океана, шум мешает. Планктон, конечно, не убежит, но всё-таки. Конечно, можно было бы взять швертбот, там ходишь сидя, а не стоя, но он точно так же застрял бы в штиль. А теперь прикинь, как бы мы грузили в ваш самолёт вот это, — она указала на пятиметровый стеклопластиковый бот, стоящий на балконе третьего яруса.

— А что-нибудь летающее у вас тут есть?

— Это на верхней палубе. Пусть Ниссе покажет вам платформу, а я пока отнесу пробы в лабораторию и приму пресный душ.

Верхняя палуба платформы представляла собой довольно странное зрелище. По двум противоположным углам были расположены небольшие надстройки с антеннами и мачтой для сигнальных флагов, а по диагонали между ними проходила явная взлётная полоса, правда, длиной всего метров восемьдесят. У подножия одной из надстроек стояла парочка автожиров, около другой — парочка небольших самолётов-амфибий со сложенными крыльями.

— И что, вы с этого взлетаете? — удивлённо спросила Лада.

— И даже садимся, — откровенно похвастался Ниссе. — Для старта тут тележка вроде катапульты, которую разгоняет линейный электродвигатель под полосой. А для торможения — обыкновенный тросовый аэрофинишер.

Юнги с «Марианны» вместе с медиками сбились в кучку рядом с Ладой и Карлом. Ниссе окинул их внимательным взглядом:

— По-моему, молодёжь надо отправить купаться.

— Э-э, — засомневалась Лада. — У вас тут, насколько я видела при посадке, вместо пляжа какая-то железная пластина, до половины погруженная в воду. Три шага сделал, а дальше глубина… сколько, кстати?

— Полчаса назад было 3256, — с ухмылкой отрапортовал Ниссе.

— Не уверена, что все ребята умеют плавать настолько хорошо, чтобы пускать их туда без контроля.

— Я сейчас свистну пару дельфинов, — предложил Ниссе. — В истории неизвестны случаи, чтобы человек утонул в присутствии дельфина. Юхан, — подозвал он пробегавшего мимо парнишку в возрасте подмастерья, — покажи гостям пляж и познакомь с дельфинами.

— Идёмте, ребята, — Юхан повёл гостей к подъёмнику.

— А почему у вас пляж приделан на таких штуковинах? — спросил его Пит, разглядывая громоздкие рычаги и мощные гидроцилиндры, соединявшие оранжевый щит с платформой.

— Во-первых, если шторм, его можно поднять, и он не будет создавать лишнего сопротивления. А во-вторых, вообще-то это не пляж, а китоподъемник. Но китоподъемником он работает раза четыре в год, когда мы их забиваем. В остальное время здесь можно купаться, причаливать на серфах или лёгких ботах, чесать дельфинам пузо. А когда забой, сюда загоняют китов и потом забивают их пикой с высоковольтным разрядником. Это безболезненно и крови в воде почти нет, так что следующие киты не пугаются. Потом гидроцилиндры поднимают платформу к вон тем воротам, — он указал на огромные металлические створки, украшавшие бетонный борт платформы, — и втаскивают туши лебёдкой в разделочный цех.

Подростки разделись и полезли в воду.

— А акул здесь нет? — поинтересовалась Ринка.

— Говорят, когда-то, лет сто назад, — тоном скальда начал Юхан, — жили в этом океане такие глупые акулы, которые не боялись заплыть в самую середину систеда и даже подплыть к платформе. Но это было давно. Мой дедушка такого уже не помнит. Этих глупых акул съели ещё при первых поселенцах. Видишь вот этого зверя? — он одним прыжком преодолел десяток метров, отделявших платформу от подплывшего дельфина, и, оседлав того, продолжал: — Он называется дельфин. У него скорость в полтора раза больше, чем у акулы, мозгов в полтора раза больше, чем у человека, и зубы, как положено хищному млекопитающему. К тому же он стайный, а акулы — одиночки. Поэтому теперь, если вдруг захочется супа из акульих плавников, приходится сначала долго гонять дроны над акваторией, выслеживая, где тут есть акулы, а потом идти туда на паруснике. Звука мотора они научились бояться просто замечательно. Поэтому прилететь на гидроплане, сесть и сразу загарпунить не получится.

После этой лекции никто уже не боялся лезть в воду. Но почему-то вместо того, чтобы бултыхаться в своё удовольствие в прозрачной пелагической воде, все облепили дельфинов. Впрочем, те не возражали. Ручные дельфины на систедах не имеют ничего против того, чтобы их гладили, чесали пузо, садились верхом.

Тем временем на верхней палубе Карл и Лада расспрашивали Ниссе о тех объектах, которые были видны в окружающем море.

— Что это за круглые штуки? — спросила Лада, указывая на уходящий к горизонту ряд круглых поплавков диаметром метра три.

— Апвеллы. Можно сказать, основа всего нашего бизнеса, — пояснил Ниссе. — Там под каждым поплавком труба почти до дна. Волна качает поплавок, и он работает как обыкновенный поршневой насос, качая воду из придонных слоев. Она богата питательными веществами, поэтому, как только мы поднимаем её к свету, на этом начинают бурно расти разнообразные водоросли.

— А что это за зелёные полосы?

— Грядки. То есть это сетка, подвешенная под поплавками на глубине где-то в пять-десять метров. На ней закрепляются и растут крупные водоросли. А на них в основном и пасутся рыбы. То есть те виды, которые не едят планктон.

— Десятки ваших апвеллов — это сотня километров труб, — прикинул Карл. — Сетки, как я погляжу — квадратные километры. Ещё и боновые заграждения, за которыми вы держите китов. Да и сама платформа… Я чувствую, систед — крайне недешёвое удовольствие.

— Не дороже ваших космических кораблей, — парировал Ниссе. — Но, конечно, на одного человека у нас приходится раз в сто больше всякого барахла, чем на наземных фермах. Дядя Пер отделился от семьи лет десять назад, и только в прошлом году оба систеда, старый и новый, наконец выплатили кредиты на строительство новой платформы и новой морской фермы.

Карла слегка передёрнуло. На Земле считалось, что кредиты под проценты — это мрачные страницы древней истории, вроде рабства или кровавых жертвоприношений языческим богам. Если кому-то не хватало капитала для раскручивания дела, проблема решалась выпуском акций или привлечением венчурного фонда, кредиты же рассматривались как грандиозная экономическая афера, приведшая к серии кризисов в начале XXI века. А тут вполне симпатичные люди спокойно говорят о том, что на целых десять лет заложили своё жильё.

Пытаться уточнять это вопрос прямо сейчас он не решился. Показывать свою чуждость? Лучше спросить у кого-то, кто более-менее разбирается в отличиях землян от колонистов. А ближайший специалист по этому вопросу — пожалуй, Каямура. Кстати, «Восход Хары» ещё пару недель будет в этой системе, можно написать ему письмо…

— Но мы возим то, что никаким образом не достанешь на месте. Ценность нашего груза перекрывает дороговизну перевозки. А что окупает систеды? И почему их практически нет под Толиманом? — тем временем продолжала спрашивать Лада.

— Тут такое дело: есть в земле нашей планеты что-то, что отличает её от Старой Земли. Поэтому нужны либо геномодифицированые люди, либо много морепродуктов в рационе. Геномодифицироваться наши предки не очень хотели, хотя сейчас фермерская молодёжь уже практически адаптирована к нашей геохимии. А добывать морепродукты рыболовством не получалось — практически вся местная морская фауна несъедобна для человека. Поэтому требовалась марикультура, нужно было разводить земные виды. Причём марикультура пелагическая, потому что местные крабы со страшной силой жрут любые плантации. Поэтому шельферы у нас занимаются либо ракушками, либо полезными ископаемыми.

— А что тогда делают те рыбаки, с которыми мы вчера вместе выигрывали эпическую битву на водяных пистолетах?

— Помнишь из истории, что в момент прихода европейцев в Новый Свет там не водилось крупных непарнокопытных? А к XIX веку развелись мустанги, дикие лошади, и их отловом и отстрелом кормилась куча народу. Вот и с нашими рыбаками вышла аналогичная история — за девяносто лет существования пелагической марикультуры много какая рыба разбежалась. А для технических нужд, вроде производства смазочных масел, годится и местная.

— Вы что, ещё тут прохлаждаетесь? — на верхнюю палубу выскочила Оссэ. — Я уже даже на стол накрыть успела, а вы всё окрестностями любуетесь! Пошли жрать!

Стол был накрыт палубой ниже вертолётной площадки. Здесь закрытую часть надстройки опоясывал широкий пояс открытой палубы, вроде балкона, накрытый сверху вместо навеса вертолётной площадкой. Тут, с видом на закатное море и китовый вольер, и разместился стол.

Кроме Оссэ и Ниссе, здесь было ещё человек шесть молодёжи, примерно ровесников. Половину из них Ниссе представил как своих братьев и сестёр, а остальных — как их супругов или супруг.

— Сколько же вас живет на этой платформе? — спросил Карл.

— Пятьдесят шесть, — почти без запинки ответил Ниссе.

— И все — одна семья?

— Можно сказать и так — братья, сестры, кузены. Кто-то приводит себе жён с других платформ, кто-то, наоборот, уходит.

— И если тебе будут говорить, что систедеры патрилокальные, как какие-то первобытные племена, ты не слушай, — вмешалась Туве, двоюродная сестра Ниссе. — Вот я, наоборот, перетащила Хуана на наш систед. Все зависит от кучи причин. К примеру, у нас сейчас после разделения некоторый избыток свободного места, а у Консоларго наоборот, избыток народу, на разделение они ещё не накопили. Или вопрос в том, какие специальности где больше нужны.

Ниссе взялся за бутылку с прозрачной желтоватой жидкостью и начал разливать её по рюмкам. Однако Лада накрыла свою рюмку рукой.

— Ты не любишь настойку на трепангах? — удивилась Туве.

— Мне ещё в Лерну лететь и самолёт в прокат сдавать.

— Но у тебя же есть этот парень в правом кресле, Майк, — встряла Оссэ. — Он не сидит с нами за столом, а тискает дельфинов с малышнёй. Значит, будет трезвый.

— Во-первых, у него нет допуска на этот класс машин. Во-вторых, он ещё не сдал экономическую самостоятельность, значит, не может в одиночку сдать машину в прокат. В любом случае ответственность на мне. Поэтому лучше уж я не буду пить.

— А вечером Калябры, когда вы с Карлом угощали нас в кабаке на набережной, ты вроде не стеснялась?

— Так то в бордингаузе. Это единственное место, где космонавт может спокойно пить, зная, что его даже на аврал внезапно не поднимут. Корабль стоит, надёжно привязанный к пирсу, стояночные вахты расписаны на неделю вперёд, можно расслабиться.

— Ладно, если такое дело, дадим Ладе с собой, — вмешался Хуан. — В Галактике не должно быть человека, который бывал на систеде Йоргенсонов и не пробовал нашей фирменной настойки на трепангах.

Через некоторое время большая часть систедеров разбежалась по своим делам, остались только Ниссе и Оссэ. Посуда со стола уже была нагружена на роботележку-сервировочный столик и увезена куда-то, куда следует. Карл и Ниссе стояли у лееров, Ниссе продолжал рассказ об устройстве морской фермы, а девушки сидели на диванчике в самой глубине балкона и вполголоса обсуждали что-то, что, вероятно, было совсем ни к чему знать парням.

Вдруг Карл заметил в их разговоре какое-то изменение тона. Он подошёл к Ладе, обнял её за плечи и спросил на ухо:

— Вы тут не ссоритесь?

— Нет, что ты, — беззаботным тоном произнесла Лада, поднимаясь с дивана и буксируя парня в сторону лееров подальше от Ниссе. — Просто маленькое несовпадение обычаев. Оссэ тут свинг предложила.

— Это как? — не понял Карл.

— Ну, парнями поменяться. В смысле ей заняться любовью с тобой, а мне с Ниссе.

— А ты?

— А я подумала, что тебе будет неприятно, если я на твоих глазах буду обниматься с Ниссе. Но если я сошлюсь на тебя, начнётся выяснение, какие на Земле сексуальные обычаи. Поэтому я сказала: «Знаешь, я ведь из-под Толимана, из Нью-Бостона. У нас там как-то не принято меняться парнями». Пуритане из Нью-Бостона — это понятно, привычно и неинтересно.

— Спасибо тебе, — тихо сказал Карл, целуя Ладу в висок. И после паузы поинтересовался: — А по галактическим меркам это вообще нормально — вот так парнями меняться?

— Ну, — замялась Лада, — вообще-то в плане секса систедеры отличаются несколько большей непосредственностью, чем большинство жителей портовых городов или нектон.

— А парней при этом спрашивать, что, не принято?

— Когда девчонки договорятся, можно и спросить. Но обычно девчонке самой видно, хочет её парень или нет.

Тем временем Оссэ встала с диванчика, потянулась и громко, чтобы слышали все, сказала:

— Пошли искупаемся, что ли. Скидывайте эти тряпки, и прыгаем прямо отсюда.

Карл взглянул вниз. Тут, пожалуй, было даже пониже, чем та стрела плавучего крана, откуда он прыгал в Лерне, да и длинные крылья семнашки вроде из-под платформы не торчали. Поэтому он принял предложение.

Через несколько минут они выбрались на тёплый металл пляжа-китоподъемника и разлеглись на нём в лучах заходящей Беты.

— А где детишки? — спросил Карл. Кроме них четверых, на пляже никого не были.

— Либо лазают по платформе, либо поплыли куда-нибудь с дельфинами, — сказал Ниссе. — Юхан — парень ответственный и проследит, чтобы они никуда особо не впутались.

Оссэ нажала несколько кнопок на своей гарнитуре, которая продолжала висеть у неё на голове даже в процессе прыжка с десятиметровой высоты в воду, и поинтересовалась у Юхана, где они. Подростки оказались в лодочном ангаре, где юный систедер показывал новым приятелям разнообразные плавательные средства.

— А что, им уже пора? — с грустью в голосе поинтересовался он.

Оссэ взглянула на Карла с Ладой:

— Сколько ещё времени вы им дадите?

— Полчаса, — ответила Лада. — А Майку, если он хочет рулить на взлёте, двадцать минут.

Гертруда Марсианская

From:  mars!scret.edu!gtrcarp 

To: earth!lancer 

Subject: Помощь с cinematron.org 

Attachment: sailrace.mov 

Здравствуй, Ким! 

Мне тут сказали, что ты можешь помочь мне с заливкой фильма с cinematron.org. Дело в том, что у ваших земных сайтов очень маленькие таймауты на регистрацию, и залогиниться на синематрон с Марса совершенно невозможно: пока сигнал идёт туда-сюда, оно уже отваливается. А мне хочется, чтобы этот ролик увидели не только у нас на Марсе. 

Меня зовут Труди Карпентер, мне восемь с половиной лет, я учусь на последнем курсе экотехнического колледжа в Соацере. Хобби — 3d-анимация в стиле гиперреализма. 

Заранее спасибо, Труди 

From: earth!lancer 

To: mars!scret.edu!gtrcarp 

Subject: Re: Помощь с cinematron.org 

Attachment: pubkey.gpg 

Здравствуй, Труди! 

Твой ролик я залил. Завёл тебе там аккаунт "Gertrude of Mars". Пароль пришлю отдельно, если ты пришлёшь мне свой открытый ключ шифрования. 

Если не лень качать странички по межпланетной связи, можешь посмотреть на http://www.cinematron.org/gertrude_of_mars/+sailrace.html. Там вроде уже пошло активное обсуждение. 

Меня зовут Ким Лэнсер, мне 16 лет (земных, естественно, по-вашему это те же 8,5). Я учусь на последнем курсе Военно-Космической Академии в Порт-Шамбале. Хобби?.. Хм, до этого твоего письма я и не задумывался, что у человека должно быть хобби. Тогда, наверное, ксенотехнология, поскольку последнее время я только и делаю, что мотаюсь по всяким земным археотехнологическими экспертам с обломками шияаров. 

Искренне твой, Ким 

Труди с удивлением посмотрела, во что превратился её адрес gtrcarp@scret.edu, пройдя через межпланетную систему электронной почты, и села писать ответ.

From: mars!scret.edu!gtrcarp 

To: earth!lancer 

Subject: Re: Помощь с cinematron.org 

Attachment: pubkey.gpg 

Attachment: me.mov 

Здравствуй, Ким! 

Спасибо за помощь. А теперь расскажи, кто ты такой? Почему у тебя адрес — планета и сразу имя, без почтового домена (у меня scret.edu)? Почему твой ключ у меня импортировался как доверенный, оказавшись подписан Центральной диспетчерской космопорта Офир, которая, в свою очередь, подписана как заслуживающий доверия удостоверяющий центр главным марсианским провайдером? 

Я думала, что мистер Краковски просто дал мне контакты какого-то своего знакомого. А ты, получается, человек, которого знает вся Солнечная система? 

P. S. А я видела, как ты выглядишь, а ты меня нет! Потому что мистер Краковски показывал видеоролики со всякими спортивными занятиями в вашей Академии, и ты там был. Поэтому посылаю тебе видео со своим изображением. 

Труди 

From: earth!lancer 

To: mars!scret.edu!gtrcarp 

Subject: Re: Помощь с cinematron.org 

- BEGIN ENCRYPTED MESSAGE -

Твой пароль: iujW1xuT 

Кто я такой? Ну я же тебе писал — курсант выпускного курса ВКА. Мы тут, начиная с третьего курса, несём диспетчерские вахты по Солнечной системе, поэтому естественно, что марсианская диспетчерская всех нас знает. И адрес такой тоже поэтому. Ты ведь тоже пишешь мне с адреса колледжа, а не с домашнего. В ролике ты выглядишь просто восхитительно. Если вдруг у нас в ближайшее время что-то пойдёт в сторону Марса, постараюсь пристроиться туда хоть штурманом, хоть радистом, но попасть на Марс и познакомиться с тобой вживую. 

Ким 

- END ENCRYPTED MESSAGE -

Ким прочитал очередное письмо от Труди, потом вытащил на передний план болтавшееся где-то в углу экрана окно «Галактических Империй». Империя Миранду активно перегруппировывала свои флоты, прикрывая фланги союзной Талассократии. Ким открыл внутриигровой чат.

<demiurg22> Ты Мишель или его искин? 

<mirandu> Искин, конечно. Мишель в это время в школе. 

<demurg22> А ты не в курсе, он сегодня к Шварцвассеру собирался? 

<mirandu> Вроде да. 

<demiurg22> Когда он заглянет в игру, передай ему, что с ним хотел связаться Ким Лэнсер. 

<mirandu> Уроки у него кончаются в 13:30 по среднеевропейскому. 

Появиться в Вене в этот день никак не получалось. И так из-за того, что Мара застряла между Марсом и Луной, группа несла терранетовскую вахту в ослабленном составе. Но позвонить — можно выкроить время.

— Привет, Мишель! Мне тут нужен твой искин.

— Странный ты. Сначала пристаёшь к искину «где Мишель», а потом добираешься до меня и требуешь искин.

— А что, он у тебя так просто может породить копию себя?

— Так тебе нужен мой искин или искин для другого человека?

— А есть разница?

— Конечно, есть. Я свой искин полгода тренировал, чтобы он вёл себя так же, как я.

— Да-а-а, сложности. Понимаешь, есть на Марсе хорошая девчонка Труди. Она очень хочет, чтобы её фильмы увидели на Земле. Но на межпланетной связи такие задержки, что что-то интерактивное делать невозможно. А у нас вся тусовка аниматоров почему-то сидит в чатах. Вот я и подумал: что, если сделать ей на базе твоего искина как бы представителя в земной сети?

— Погоди, это та Гертруда с Марса, которая нарисовала гонки солнечных парусников?

— Она.

— Вся тусовка «Галактических Империй» на ушах от этой вещи. И Лаборатория, кстати, тоже. Шварцвассер только вчера с Луны прилетел. Я думал, он будет рассказывать про Клавиус, а он вместо этого весь вечер разбирал этот фильм.

— Кстати, запись разбора у тебя есть? Скинь мне, я её на Марс отправлю.

— Познакомь, что ли. Возьму у неё автограф на распечатке кадра из фильма. А то автографом Перейры на карандашном рисунке Фафнира перед ребятами не похвастаешься.

— Но как? Она же на Марсе. Я сам её видел только в видеоролике, который она на днях прислала мне в письме. Впрочем, если что-то пойдёт с Марса на Землю, попробую договориться, чтобы доставили конвертик. Ну так как насчёт её аватара в земной сети?

— Спрашиваешь! Конечно, сделаю. Только придётся одну копию отправить ей на Марс, чтобы сидела в её чат-клиенте и накапливала её реакции. А вторая пусть сидит здесь и читает форумы. Сейчас придумаю, как сделать синхронизацию.

Труди читала вытащенную через межпланетную связь ленту комментариев к своему фильму. Среди прочих попался такой:

«Любопытно, каким образом смоделированы движения экипажа солнечного парусника?

Как-то необычно правдоподобно.

Жозе Перейра»

«Интересно, — подумала она, — это тот самый Перейра, который художник, или просто достаточно распространённая португальская фамилия?» Но в любом случае вопрос заслуживал ответа.

Залогиниться на синематрон под своим именем она по-прежнему не могла. Ким обещал ей какого-то искина-аватара, но это был явно не быстрый процесс. Пока что он устроил ей простейшего почтового робота.

From: mars!scret.ecu!gtrcarp 

To: earth!lancer+robot4 

Subject: Reply to comment  3269467 

- BEGIN SIGNED MESSAGE -

http://www.cinematron.org/GertrudeOfMars/+sailrace.html 3269467

Это не моделирование, это игровая съёмка. Снималось в Гелиуме на Фобосе. Там гравитация как раз примерно такая, какое ускорение должно быть у солнечного парусника. Так что всё по-настоящему, за исключением того, что персонажи привыкли к микрогравитации за несколько месяцев рейса, а мы прилетели с Марса, быстренько отсняли нужные эпизоды и в тот же день улетели. 

Труди 

- END SIGNED MESSAGE -

Возвращение в Клавиус

Когда пинасса Н-229, на этот раз без эквилибристики с малой тягой, прилунилась в порту Клавиуса, у шлюзовой камеры Мару и Брукмана уже встречали.

Естественно, Мара уже была в курсе, что задержаться в Клавиусе ей не придётся — слишком много времени было потрачено на полёт с Марса. Что поделать, такое положение планет… Поэтому буквально через полчаса, взяв на борт Шварцвассера, Джека и миссис Флинт, пинасса вылетела на Землю.

Когда кораблик лёг на курс к Земле, но до опасного пояса ниже геостационарной орбиты было ещё далеко, Мара воспользовалась парой относительно свободных часов и с интересом начала выяснять у Шварцвассера и Джека, как продвигалось исследование Клавиуса за тот почти месяц, пока её не было.

Джек пожаловался на то, что исследовать подземелья Клавиуса — крайне неприятное занятие: постоянно оказывается, что лезешь по трубе, а труба вдруг открывается в огромное помещение, да метрах в пяти над входом.

Шварцвассер согласился, что это сильно осложняет разведку. Людей не хватает, к тому же из всех имеющихся людей во многие трубы пролезал только Джек, а роботы категорически не справляются с подобными сложностями.

— А помните Рута, профессор? — вдруг спросила Мара.

— Какого Рута?

— Маленького золотого дракончика, которого приносил в лабораторию Мишель Рандью.

— А это мысль, — задумался Шварцвассер. — Возможно, программу придётся доработать, но Мишель справится. А его приятеля Ганса посадим рисовать технологическую карту для серийного производства. Ему будет полезно узнать, как от сделанного вручную прототипа переходят к конвейеру.

— А он справится?

— Я ему придам парочку старшекурсников. Они все неплохо сработались на проекте для Оперы и Ганса уважают, несмотря на юный возраст. Только надо будет попросить Келли, чтобы он командировал Джека в качестве тестировщика. Сейчас никто лучше него не знает, с чем можно столкнуться в клавиусских подземельях.

Пинасса совершила посадку непосредственно в Порт-Шамбале. У Шварцвассера имелись тут какие-то дела по судостроительной программе, а Маре и Джеку давно пора было возвращаться в Академию.

Как только Мара сдала пинассу и направилась к выходу с причала, к ней навстречу метнулся Джек:

— Ты знаешь, что этот марсианский дедушка уже справился с компьютером Клавиуса? Шварцвассер только что смотрел свою почту, так Мориц ему уже написал!

Текущий ремонт

Каямура не слишком задержался с ответом, и уже на следующее утро Карл читал письмо:

From: rise+of+chara-cha!kayamura 

To: marianna-ark!kkrop 

Subject: Re: Кредиты 

Карл! 

Большое спасибо за высокую оценку моих знаний об особенностях твоей цивилизации. Но в данном случае я действительно могу попробовать ответить на твой вопрос: 

>Профессор!<

>Я тут с удивлением обнаружил, что в Мире Беты применяется такой вид человеческой деятельности, как кредиты под процент. В детстве меня учили, что кредиты — это такое тёмное пятно на древней истории Земли, наподобие рабства или человеческих жертвоприношений. И тут я обнаруживаю, что вполне симпатичные люди совершенно спокойно рассказывают, как их семья брала кредит и с большим трудом по нему расплатилась. Похоже, я чего-то не понимаю.<

Есть одна хорошая эвристика, Карл: если ты считаешь, что что-то является абсолютным злом, постарайся вспомнить, кто тебе это внушил, и разобраться, каким образом это помогло ему запустить лапу в твой кошелёк. Как правило, не бывает таких вещей, которые были бы совсем уж абсолютным злом. Любые явления надо рассматривать не сами по себе, а вместе с их историей и контекстом. Нынешнее отношение к кредитам сложилось на Земле после серии финансовых кризисов середины XXI века. Эти кризисы происходили на фоне стабилизировавшегося или даже слегка уменьшавшегося населения, более-менее стабильной экономики. В таких условиях кредиты, особенно потребительские, действительно являются не слишком полезной вещью, дестабилизирующей валюту. Поэтому примерно тогда же, когда военные расходы у вас заменились космическими, стала происходить постепенная замена кредитов на сукуки. Собственно, космическая экспансия на государственные деньги, куда пошло то, что раньше расходовалось на военные нужды — накопление совершенно бесполезных арсеналов, — как раз и была нужна для того, чтобы сделать переход менее болезненным. Сукук с его негарантированным доходом, в отличие от кредита, который должник обязан выплатить вне зависимости от успеха своего предприятия, способствует более осторожному вложению средств и снижает социальную напряжённость. Но — и тормозит развитие. Однако в колониях экономика энергично развивается. Идёт активное освоение новых земель, растёт население. В этих случаях кредиты, особенно производственные — вполне оправданное явление. 

Каямура 

Очередная стояночная вахта кончилась. Карл выбрался на набережную и, прислонившись к парапету, ожидал Ладу, которая немного задержалась, сдавая кэпу проделанную за время вахты работу по корректировке лоций.

На набережной почти напротив пирса «Марианны» стоял небольшой фургон, видимо, развозящий по кораблям всякие мелкие предметы снабжения, около которого стояли двое дочерна загорелых парней лет примерно двадцати или двадцати двух с биноклями на шее.

Карл прислушался к их разговору.

— Ну что мы здесь торчим? Видишь, на киле клювастая морда? Это арктурианский корабль. Под Арктуром все девки — такие же уродины, как и птицечеловеки, которые там жили до людей.

— Нет, посмотри, вполне себе ничего, — второй парень указал взглядом на Ладу, как раз вышедшую из корабля на пирс.

— На что спорим, что это не арктурианка? — возразил первый. — Это либо Толиман, либо Ахирд. Такая девица могла вырасти только под двойной звездой.

Карл решительно взял под руку подошедшую Ладу, и они направились к пристани рейсовых катеров, расположенной в нескольких минутах ходьбы от стоянки «Марианны».

По дороге Карл рассказал ей, как парень у фургона чётко определил её происхождение.

— Ох уж эти лернейские стивидоры! — возмутилась Лада. — У них излюбленное занятие — наблюдать в бинокль, как девушки из экипажа загорают на крыльях или купаются с их кормовой кромки. Вот занесёт нас как-нибудь под Мирфак[22], куплю тамошнего ракопаука и буду выгуливать на крыле в крупных портах. Пусть стивидоры посмотрят на него в бинокль, глядишь, пить бросят.

— А что, правда, есть какие-то характерные признаки, по которым можно опознать человека, выросшего под двойной звездой?

— Не знаю, — бросила Лада ещё более недовольно. — Я же не стивидор, я не занимаюсь тем, что постоянно вглядываюсь в бинокль в людей с разных планет. Вот арктурианский сероватый загар — это да, любому понятно. Эх, кончился для нас отдых в Лерне! — резко сменила она тему. — Мастер сказал, что завтра освобождается место на площадке ремзавода. Затащат нашу птичку на слип, и будешь ты дневать и ночевать на ремзаводе вместе с Алиной, Педро и Афанасьичем. А я — ходить с мастером по конторам фрахтовщиков.

Карл попытался представить Ладу рядом с Русланом в традиционной ролевой схеме «босс и секретарша». Не получилось. Вот в схему «рыцарь и оруженосец» или «боевой офицер и ординарец» Лада в идеально пригнанной парадной торгфлотовской форме с планшеткой на плече ещё как-то укладывалась.

Впрочем, наверное, фрахтовщики к такому привычные. У половины капитанов младшие помощники — парни. На следующее утро на «Марианне» собрался весь экипаж. Был запущен в холостом режиме реактор, отстыкованы портовые кабели, и корабль чего-то ждал, вцепившись в палы швартовочными манипуляторами.

Карл сидел в правом кресле машинного отделения, поглядывая на монитор. В левое уселся Педро, а Алина нетерпеливо ходила от одного иллюминатора к другому.

— Наконец-то, — сказала она, увидев что-то в иллюминаторе.

Карл вытянул шею и постарался заглянуть туда. К хвосту космического корабля, негромко урча мощным бутаноловым движком, подходил чумазый портовый буксир.

«Марианна» оттолкнулась манипуляторами от пирса и, свистя ретирадными двигателями малой тяги, стала сдавать назад. Вид из иллюминаторов машинного отделения загородили струи пара из двигателей, смонтированных поближе к реактору.

Буксирчик подошёл почти вплотную к носу «Марианны» и свесил с кормы петлю толстого троса, за которую тут же ухватились швартовые манипуляторы. Ещё через несколько минут мягкий толчок засвидетельствовал, что капитан буксира счёл нужную длину троса достигнутой, и космический корабль сдвинулся с места.

— Идите в салон, мальчики, — сказала подчинённым Алина. — Хоть на город с воды посмотрите. Ни к чему усиленная вахта, когда корабль тащится на буксире.

Через некоторое время буксир подтащил «Марианну» к пирсу судоремонтного завода, и начался аврал. Выгружали на заводские склады весь груз, не разгруженный на Мире Беты, надувные лодки, аварийный генератор и вообще все содержимое трюма. Открыли ранее не замеченные Карлом люки, соединявшие с трюмом каптёрку Афанасьича и склад личных вещей экипажа, и также выгрузили всё в заботливо поданный на пирс контейнер. Сдали на какой-то ассенизационный кораблик активный ил из системы жизнеобеспечения, откачали из баков всю воду до капли. В общем, снижали вес корабля, насколько возможно.

Потом наконец выпустили шасси, ухватились за трос швартовыми манипуляторами, и лебёдка медленно-медленно поволокла огромную тушу «Марианны» по бетонированному наклонному слипу. Карл помнил, что шасси «Марианны» рассчитаны на планеты «до 5 м/с²» — но это на посадку, с её неизбежными ударами и скоростью больше двухсот километров в час, а при медленном и осторожном вытаскивании лебёдкой из воды они вполне должны были перенести и десять.

Наконец «Марианна» оказалась на ровной площадке, и тяжеловесный многоколесный робот-буксировщик столь же медленно потащил её к свободному месту в ряду из нескольких подобных кораблей. По другую сторону от дорожки, по которой тащили корабль, стоял на каких-то поддерживающих тележках-кильблоках пятитысячетонный пакетбот.

Не прошло и часа, как к «Марианне» подогнали самоходную тележку с краном. Сначала та запустила на верхнюю поверхность крыльев несколько маленьких роботов-шлифовальщиков, потом сама вооружила свою стрелу шлифовальной машинкой и принялась обрабатывать нижнюю сторону крыльев. Началась самая неприятная часть регулярного техобслуживания космического корабля — сошлифовка верхнего слоя старой теплоизоляции.

Тем временем Афанасьич открыл днищевой люк, створки которого опустились почти до земли, и с помощью двух погрузчиков-роботов стал выгружать противосолнечные щиты. Почти такой же расходный материал, как теплоизолирующая обмазка корпуса, только обмазка выгорает во время маневров в атмосфере на гиперзвуковых скоростях (а уж что там Лада вытворяла около Сигмы Дракона-d!), а щиты — вблизи точки скачка. Внешний щит делается из вольфрама, поскольку его рабочая температура выше 3000°, и сто́ит чуть ли не как обмотка реактора, поэтому во время текущего ремонта всегда тщательно проверяли дефектоскопом, не истончился ли он ниже допустимого предела.

Педро отправился помогать Афанасьичу с диагностикой щитов, а Карл занялся руководством механиками верфи, которые проверяли двигатели. Ему уже приходилось заниматься чем-то подобным на кораблях Солярной эскадры, правда, со стороны верфи, а не экипажа.

Впрочем, в состоянии двигателей вся механическая команда «Марианны» была более чем уверена, поэтому Алина спихнула их на новичка, а сама занялась системой жизнеобеспечения. Мир Беты считался главным в Галактике центром биологических и медицинских наук, и самые лучшие новейшие штаммы водорослей для биологических поглотителей углекислоты можно было купить именно здесь. Но здесь также было легко нарваться на не вполне проверенный экспериментальный штамм, который очень много обещал в лабораторных условиях, но обладал каким-нибудь недостатком, очень неприятным в реальном корабле.

Диагностировать облицовку сопла и лопатки компрессоров под непрерывный визг шлифовальных машин по крыльям — то ещё развлечение. Но почему-то на судоремонтных заводах всегда аврал, всегда спешка, и как можно больше работ делается параллельно. Даже на Земле, где помимо эскадры нет никакого флота, и то её возвращение из рейда, как правило, превращалось в судоремонтный аврал — правда, потом сменявшийся многомесячным затишьем.

Здесь же, под Бетой, аврал, похоже, был нормой жизни. Торгфлотовский траффик был более-менее постоянным, да ещё регулярные рейсы пакетботов к другим крупным колониям. А капитан корабля, который хотя бы каждые восемь-десять посадок не подмазывает теплоизоляцию и каждые десять-двенадцать скачков не проверяет износ противосолнечных щитов — самоубийца.

Бой Терри с драконом

Ганс Пфельце появился во дворе дома с бронзовым дракончиком на плече. Эльза, куда-то бежавшая с Рутом в такой же позиции, резко затормозила и подошла к нему.

— Ты решил и себе завести дракончика? Ой, бронзовый! Как его зовут?

— Это предсерийный образец. Мы с Рандью сейчас готовим большую партию для Клавиуса, но сначала сделали опытную серию из пяти бронзовых. У меня Бертран, Мишель сейчас тестирует новый софт на Адаме, а с Чарли, Давидом и Элвисом играются студенты в Технологическом. Немножко доведём кинематику и поставим на конвейер основную серию. Они будут красными.

— Почему? На Перне же не бывает красных огненных ящериц.

— Так наши вроде и не огненные, — усмехнулся Ганс. — Зато красные драконы есть на Кринне и ещё много где. А для разведробота красный цвет практичнее, чем зелёный или коричневый. Заметнее.

— Мне всегда нравилось думать, что моя Рут — королева пернских огненных ящериц. А тут ещё ты завёл себе бронзового… Я ведь замечаю, что Рут не то чтобы растёт, но как-то взрослеет. Хотела ещё спросить — когда твой Бертран повзрослеет достаточно, чтобы подняться в брачный полёт?

Ганс покраснел до корней волос. Маккефри он читал и был в курсе, чем кончается любовь огненных ящериц для их хозяев. То, что весь класс за спиной называет их с Эльзой «жених и невеста», он тоже знал. Однако факт, что романтическая дружба с девочкой и то, про что мальчишки рассказывают друг другу сальные анекдоты, имеют между собой что-то общее, не очень укладывался у него в голове.

— Но это же роботы! Откуда у них сексуальные инстинкты?

— Ты их делал, тебе виднее.

— Софт все-таки делал Мишель. И если он что-то такое туда заложил, я его точно поколочу! — Ганс вздохнул. — Только ведь он отвертится. Скажет что-нибудь вроде того, что секс и агрессия неразрывно связаны, а без здоровой агрессии дракона в Клавиусе одичавшие кошки съедят.

— Робота?! Кошки?!

— Кошка охотится на всё, что шевелится. Хочешь, покажу видео про бой тигра с драконом? — Ганс вытащил из сумки на боку планшет в металлическом корпусе, покрытом тёмно-зелёной эмалью, и в несколько движений отыскал видеоролик. На песчаной дорожке крупный, очень пушистый рыжий кот атаковал бронзового дракончика, точно такого же, как сидящий на плече у Ганса Бертран. Дракон, полураскрыв крылья и угрожающе шипя, вытягивал шею и пытался цапнуть кота. Тот прыгал, уворачивался, но не отступал. В конце концов дракон всё же оттеснил кота с дорожки, и тот ловким прыжком покинул поле боя.

— И что, Рут тоже так умеет?

— Так пока даже Адам не умеет. В этом ролике драконом дистанционно управлял один парень. Но даже он, как видишь, не сразу справился с Терри. А Терри — это не дикие кошки Клавиуса, а обычный домашний сибиряк. Так что Мишелю ещё дорабатывать и дорабатывать этот софт.

— А почему он Адам? Вроде первой была Рут, а потом ещё Фафнир.

— Вообще-то ещё есть дракон на острове Кота-в-Сапогах под Бетой. Там механика совсем другая, но он тоже работает на Мишелевом софте. А назвали так потому, что эта серия делается для Луны, поэтому первый лунный робот называется Адам Селен, как у Хайнлайна.

Вся эта история началась неделю назад, когда Мишель Рандью, уверенный, что его доработки управляющей программы для дракона, прекрасно отработавшие в симуляторе, совершенно безупречны, притащил дракончика из пилотной серии на сдаточные испытания в Порт-Шамбалу. Всё-таки купольный город, хотя и более новый технологически, больше похож на будущее место работы, чем любой полигон, который можно устроить в Вене.

И в каком-то лабиринте подземных коллекторов Адам, вполне успешно выполнявший программу, неожиданно попался на глаза серо-полосатой мадам Алоизе, кошке семейства Карсаков. Неожиданный прыжок с трубы — и в длинную шею дракончика впились острые кошачьи клыки. Неизвестно, каких вкусовых качеств ожидала кошка от необычной добычи, но результат охоты ей явно не понравился. В результате лезть в коллектор за повреждённым дракончиком пришлось Джеку Летайру.

Дальше встал вопрос, что с этим делать. Одичавшие кошки Клавиуса были ничуть не менее опасны, чем мирная домашняя мадам Алоиза, которая, правда, была типичной представительницей породы боотисская норная, специализирующейся на отлове лемурийских нелетающих птиц.

Сначала Мишель попытался раздобыть симулятор охотящейся кошки. Но, как выяснилось, такого не имелось ни в Венском Технологическом, ни в Венском Университете, ни в Университете Бордо. Стало ясно, что тренироваться придётся на кошках Порт-Шамбалы, а за все ошибки Адаму предстоит расплачиваться своей бронзовой шкуркой.

Но Мишелю было даже непонятно, с какой стороны подойти к задаче. Какую тактику выбрать против четверолапого хищника?

Тут Джеку пришла в голову мысль:

— А ты можешь приделать к дракону прямое дистанционное управление?

— Никаких проблем. Но как ты сможешь управлять им достаточно быстро?

— А сделай управление от приставки для распознавания жестов, как в игрушке «Последний драконлорд».

За полдня Мишель решил эту задачу. Поскольку сейчас в распоряжении экспериментаторов были куда большие возможности, чем во время создания Рут, в дракона воткнули терранетовский модем с отдельной симкой. Так что, несмотря на дистанционное управление, дракон имел неограниченный радиус действия.

Полдня Джек в образе дракончика летал и лазил по всему городу. Даже разговаривал со своими приятелями, благо эта модель была оборудована средствами воспроизведения звука. Кое-кто из первокурсников даже клюнул на рассказанную им душещипательную историю, как злой волшебник Миранду превратил Джека в дракона.

Как ни странно, эти развлечения оказались совсем не бесполезными. Лучший пилот первого курса летал немножко не так, как это делала программа Мишеля, отработанная в основном на симуляторах.

Наконец Джек высмотрел с воздуха Терри, сидевшего, как обычно, на воротах дома Лависко, и предложил Мишелю отправиться туда с видеокамерой. Так и появился тот ролик, который Ганс потом показал Эльзе.

Когда Мишель вернулся в подростковый развлекательный центр, аппаратуру которого Джек использовал для управления драконом, тот уже почти перевёл дух.

— Эх, жаль, Ринка под Бету улетела, — только и смог он выговорить.

— Кто такая Ринка? — удивился Мишель.

— Была у нас тут девчонка, подмастерье-медик, но несколько месяцев назад улетела поступать в Бетанскую медицинскую академию. Вот кто специалист по всяким компьютерным играм. А для меня эта схема управления не слишком привычна, у Ринки лучше получилось бы, — неожиданно он скорчил рожу. — Но вообще с точки зрения дракончика Терри смотрится жутким монстром.

Потребовалась ещё неделя работы и несколько спаррингов с Терри, прежде чем управляющая программа для драконов обзавелась модулем драки с кошками. Однако на сдаточных испытаниях Маре уже через минуту захотелось броситься спасать любимого зверя от бронзово-чешуйчатого стремительного монстра, который хотя и уступал в размерах сибирскому коту, но брал скоростью движений и умением летать.

— Зачем моего Терри мучаешь? — ворчала она на Джека. — Что, в доме Джоунсов своего кошака нет?

Джек уже успел познакомить Мишеля с тем кошаком. Домашний кот Джоунсов был чистокровным тагарцем, представителем породы, выведенной на Лемурии для замены пастушеских собак, которые там не прижились. Будучи внешне похож на обыкновенного серо-полосатого беспородного кота, Леон весил килограммов сорок. Пожалуй, большая часть рысей предпочла бы уступить ему дорогу, а ирбисихи с окрестных гор, доведись им проникнуть под купол Порт-Шамбалы, сочли бы его достойным внимания кавалером. Поэтому на роль спарринг-партнёра для дракончика он не подходил по весовой категории.

Придя в лабораторию после разговора с Эльзой, Ганс был в полнейшей растерянности. Ему надо было с кем-то посоветоваться, но с кем? Тема была слишком интимной, чтобы довериться шапочно знакомым студентам.

Подождать до дома и обсудить с мамой? С тех пор, как ей вылечили руку, отношения у них стали какими-то другими… почти равноправными. Но всё же это не та тема.

В лаборатории он застал Мару. Конечно, Ганс общался с нею куда меньше, чем Мишель, но уже успел понять, что у неё нет привычки отвечать на вопросы «Вырастешь, узнаешь». И он решился.

— Я никогда не видела твою Эльзу, — сказала Мара, выслушав его сбивчивый рассказ. — У тебя есть сегодняшняя запись глазами Бертрана?

— Есть, конечно.

— Понятно, — сделала вывод Мара, посмотрев запись. — В вашем возрасте девочки созревают немного быстрее, чем мальчики. По фигуре Эльзы видно, что она из девочки превращается в девушку. Поэтому её уже интересуют темы, которые тебе ещё кажутся безумно далёкими от тебя. Года через два догонишь.

— А сейчас мне что делать? Она не будет воспринимать меня как мелюзгу?

— А ничего особенного. В европейской культуре есть куча всяких ограничений и табу вокруг секса и любви, так что если парень не форсирует события, это, скорее всего, будет воспринято как плюс. Главное, не высмеивай то, что ей кажется серьёзным и важным. А вообще возьми, что ли, наш учебник для подготовки к зачёту на сексуальную взрослость и почитай.

Пироги бабушки Тордис

Мара заглянула в комнату Кима. Названый брат сидел на диване в расстёгнутом кителе и мучил гитару. Гитара была явно не его — наверное, у Келли утащил.

— Чего это ты взялся за Лаурин репертуар? — спросила Мара, дослушав.

— Просто эта песня очень подходит к моему настроению.

— И в каких же она, собственно, краях?

— Лиддел-виллидж, Соацерский округ, хандрамит Офир.

— Та-а-ак, хватит тут предаваться сплину. Откладывай гитару и пошли к бабушке Тордис есть пироги с треской. Там будет обсуждаться вопрос доставки с Марса народа для Клавиуса, так что имеешь шанс подсуетиться и слетать туда.

Гитара и хандра были моментально отставлены в сторону, форма приведена в порядок, и младшие представители семьи Лависко отправились в дом старшего поколения.

По сравнению с достаточно большим бревенчатым домом Лависко-третьего с отдельными спальнями для каждого из троих детей и огромным адмиральским кабинетом, которым сейчас беззастенчиво пользовался Келли, домик ректора ВКА казался игрушечным. Он был выполнен в северонемецком стиле, с оштукатуренными щитовыми стенами и красной черепичной крышей, и в нём была всего одна комната и кухня-прихожая. Работать Тадеуш Лависко предпочитал в здании Академии.

Стол, украшавший середину комнаты, был раздвинут, а вокруг него расставлен десяток стульев (Мара вспомнила, как в детстве её всегда интересовало, где дедушка с бабушкой прячут две трети этих стульев, когда в доме нет застолья). За столом сидели дедушка Тадек, бабушка Тордис, капитан Гонсалес, Келли и Джек Летайр. Вот уж кого Мара не ожидала здесь увидеть.

— О, а вот и молодёжь! — приветствовал дедушка Мару и Кима.

Келли больше всего интересовало, где взять людей для работы в Клавиусе. У четверокурсников Академии было не слишком много времени — выпускные экзамены на носу. Младшие курсы тоже вроде не стоит отвлекать от занятий. Шварцвассер мог выделить ещё от силы трёх-четырёх студентов. У фонда Джулио Раске тоже было тяжеловато с людьми подходящих профессий. Тогда Брукман, который, собственно, и поставил в присланном с Луны письме вопрос о том, что в Клавиусе не хватает людей, предложил пригласить дипломников из экотехнического колледжа Соацеры.

Экотехники в проекте были нужны — и для восстановления Клавиуса, и для настройки экосистемы в изолированных куполах, которые предстояло построить. Но положение планет было исключительно неблагоприятным.

И тут Ким предложил отправить за марсианскими участниками проекта не пинассу, а корвет, конкретно «Маринеско». Конечно, тот имеет меньший запас скорости, чем пинасса, но это скачковый корабль, а значит, оборудован противосолнечными щитами, позволяющими подойти к Солнцу ближе миллиона километров, что открывает ряд интересных перспектив. Опять же, если размещать в пинассе десяток человек, то им пришлось бы сидеть на головах друг у друга…

— А экипаж? — поинтересовался Келли.

— Много не надо. Мне же не воевать, вахта в плутонгах не нужна. Дайте одного третьекурсника старшим офицером и парочку второкурсников в БЧ-5.

— Чела, а почему ты так уверен, что полетишь на Марс ты? — спросил Кима дедушка.

Ким на секунду замялся.

— Потому что у него остался один экзамен, и этот экзамен — пилотирование крупных кораблей, — ответила Мара за названого брата. — Вообще не понимаю, почему вы не зачли за экзамен ходовые испытания «Орельяны» и «Дулитла». Но уж полёт на Марс и обратно оверсаном точно можно засчитать.

— А кого ты порекомендуешь старшим офицером? — cпросил Келли.

— Диану Кэмпбелл, — ответила Мара. — Почему-то у человека есть мечта побывать в кабаре «Красная пустыня».

Алые паруса

Однажды, проверяя почту после конца занятий, Труди Карпентер увидела письмо:

From: earth!lancer 

To: mars!scret.edu!gtrcarp 

Date: Mar 12, 2227 16:30 +0800 

Subject: Ура! 

Любимая! 

Я поднимаю алые паруса на своём корвете и лечу к тебе. Р.В.П. Офир-Восточный 8117,0 Мс, то есть по вашему календарю 33 Октября. Кстати, у тебя есть возможность пару месяцев поработать рядом со мной. В ваш колледж уже должна была прийти заявка на шестерых дипломников на практику в Клавиус, Луна. Если у вас там конкурс, могу попробовать устроить тебе именное приглашение. 

Целую, Ким 

Она немедленно отправилась выяснять насчёт заявки и через десять минут уже писала ответ.

From: Gertrude Carpenter  

To: earth!lancer 

Date: Oct 23, 94 14:74 

Subject: Re: Ура! 

Жду с нетерпением! 

Я уже заглянула в деканат и записалась в Клавиус. Желающих что-то не видно. Ладно, поговорю ещё кое с кем. 

>Я поднимаю алые паруса на своём корвете и лечу к тебе.<

А корвет и алые паруса — это романтическая аллегория? 

Твоя Труди 

Ответа на это письмо Труди пришлось ждать куда дольше, чем требуется радиосигналу, чтобы дойти до Земли и обратно, даже через Лагранж-Вечер. Но наконец он пришёл.

From: marinesko-sol2!lancer 

To: mars!scret.edu!gtrcarp 

Date: 8116,2.840 

Subject: Re: Ура! 

Любимая, прости за задержку с ответом. Пока не сдал вахту Диане, не было никакой возможности отвечать на личную почту. 

>>Я поднимаю алые паруса на своём корвете и лечу к тебе.<<

>А корвет и алые паруса — это романтическая аллегория?<

Увы, корвет — это полторы тысячи тонн клапанов, трубопроводов, кабелей, процессоров и всякого прочего добра, вместе составляющего космический корабль. И нас на нём всего четверо. А насчёт алых парусов на обратном пути увидишь. 

Твой Ким 

Прогулка под Фобосом

Когда корвет «Александр Маринеско» замер на расстоянии длины переходного тоннеля от здания космопорта Офир-Восточный, Ким опустил руки на подлокотники пилотского кресла и несколько секунд сидел неподвижно.

Сажать тяжёлые корабли на планету почти без атмосферы, но с ускорением свободного падения в 4 м/с² — чуть ли не самое сложное занятие, какое есть в освоенной Галактике. Говорят, правда, ещё про тиссинскую глиссаду, но там хотя бы внизу безграничный океан, и промахнуться мимо полосы невозможно. Впрочем, тот, кто учился пилотировать в Порт-Шамбале, мимо полосы не промахивается.

Ким вытер пот со лба и выбрался из кресла. У капитана корабля, совершившего посадку, есть уйма дел. А если в экипаже четыре человека, то и передоверить их некому.

Впрочем, через два часа основная суета была позади. Ким принял душ, переоделся в чистую форму и стоял на платформе, ожидая рейлера на Соацеру.

Конечно, его немножко грыз червячок сомнения: правильно ли он поступает, поделив стояночные вахты между второкурсниками-механиками и не только смывшись в увольнение на всё время стоянки, но и отпустив Диану? С другой стороны — а что увидят второкурсники ночью на незнакомой планете? Им и треножников-официантов пока за глаза хватит. А если события будут развиваться так, как они вроде пошли, до окончания Академии они побывают на Марсе ещё не раз и не два.

За полтора часа поездки он сумел успокоиться и выпихнуть из головы рабочие мысли. Этому в Академии тоже учат.

Вот и неприметный полустанок за две остановки до Соацеры. И на платформе стоит она…

Не прошло и двух секунд после того, как Ким вышел из вагона, а они уже оказались друг у друга в объятиях.

— Идём, — сказал Ким, когда завершился первый долгий поцелуй.

— Куда? — удивилась Труди.

— Тебе виднее, куда. Это твой мир, и у нас есть всего несколько часов, чтобы погулять по нему вместе. Наверняка тут есть что-то, чем ты хотела бы поделиться со мной.

Солнце уже коснулось вершин гор на западе, а навстречу ему на небосклон торопливо карабкался Фобос.

— Знаешь, это для меня как-то неожиданно, — задумалась Труди. — Я думала, мы встретимся, и нам, кроме друг друга, будет ничего не надо.

— Но твой мир — это тоже ты. Теперь мы с тобой будем рядом весь полёт и ещё кусочек времени на Луне. А с Марса мы улетим завтра утром.

— Ким, я никак не могу понять: вроде ты мой ровесник, а иногда вдруг начинаешь вести себя, как будто лет на десять старше.

— Знаешь, мне как-то попалось забавное утверждение: «страшно не то, что мы — взрослые, страшно то, что взрослые — это мы». Вот со мной и всем нашим курсом полгода назад случилось именно это. Эскадра ушла в рейд, во всей Порт-Шамбале остался один строевой офицер — мой названый братец Келли, да преподаватели-отставники Академии. А на Порт-Шамбале, кроме Терранета и эпизодических спасательных операций в разных уголках Земли, ещё и диспетчерское обеспечение всей Солнечной системы. Правда, без эскадры тут приходится рулить только одним-двумя случайными транспортниками, идущими к вам. В результате полгода назад мы и оказались взрослыми де-факто. И я уже почти привык.

Оверсан

— Ты давно спал в последний раз? — спросила Диана у Кима, в очередной раз сдавая ему вахту.

— Ну… вроде только что из койки.

— Я тебя спрашиваю не о том, когда ты последний раз тискал свою Труди, а когда последний раз спал! — слегка разозлилась Диана. — По-моему, это было ещё до посадки на Марс. Понимаю, ты нашёл себе замечательную девчонку, но в конце концов, ты здесь капитан. Сдавая тебе вахту, я доверяю тебе свою шкуру и, кстати, её шкуру тоже. А ты тут клюёшь носом.

В кают-компании «Маринеско» ужинали пассажиры. Во главе стола сидел только что сменившийся с вахты Ким и сосредоточенно поглощал суп, радуясь, что на извечную капитанскую обязанность развлекать пассажиров можно забить — пассажиры с успехом развлекали себя сами.

Между тем Труди рассказывала про интересные технические решения, которые обнаружила, изучая систему жизнеобеспечения корвета. И тут вдруг Ким услышал, как Минни, её однокурсница, обронила:

— Хорошо быть любовницей капитана — всюду пускают, никто не останавливает.

Это был чистейшей воды поклёп. При четырёх человеках в экипаже и несении вахт в ходовой рубке и машинном отделении у космонавтов абсолютно не было времени на то, чтобы следить за пассажирами. Поэтому второкурсники-механики очень ловко распорядились интересом Труди к системе жизнеобеспечения, фактически сложив с себя контроль за ней. А Минни попросту плохо переносила невесомость, поэтому носу не казала с жилой палубы. И в общем, вряд ли, проучившись вместе четыре года, Труди стала бы обижаться на Минни за такую невинную подколку.

Тем не менее Ким положил ложку и обвёл глазами собравшихся.

— Любовницей капитана быть тяжело. У нас в ВКФ это вообще почти официальная должность. Представьте себе нормальный рейд — не прогулочку от космопорта до космопорта в пределах одной системы, как сейчас у нас, а рейд с зачисткой астероидных поясов в паре необитаемых звёздных систем. Полгода, а то и год. С боями. Всё это время капитану приходится принимать какие-то невесёлые решения. Он круглые сутки на вахте и должен изображать перед всем экипажем абсолютную уверенность в себе. Даже еду ему носят в каюту, а в кают-компанию он может войти только с разрешения старшего офицера, чтобы не смущать тех, кто отдыхает там от службы. Не знаю, как это было во времена военно-морских флотов на Земле, но у нас в ВКФ на борту допускается одно-единственное исключение, с которым капитан может разделить свою неуверенность, при котором может позволить себе проявить слабость. Это как раз и есть любовница, или любовник, если капитан женского пола. Это груз, который можно взять на себя только добровольно. И отнюдь не каждому капитану достаётся такой подарок. У кого-то возлюбленная слишком амбициозна и предпочитает командовать собственным кораблём, кто-то ушёл в рейд, оставив жену сидеть с ребёнком, кто-то дослужился до капитанства, а подруги себе ещё не нашёл.

Труди сидела в кресле второго пилота в ходовой рубке, пристегнувшись ремнём.

«Всё-таки сокращённый экипаж имеет свои преимущества, — подумал Ким. — Набери мы полный штат в БЧ-1 и БЧ-5, Диана сейчас точно разворчалась бы, что я таскаю пассажиров в рубку».

— Помнишь, я говорил про алые паруса? — спросил он вслух. — Вот, смотри.

В той стороне, куда он указал, на небе широкой полосой густела какая-то чёрная тень, внутри которой не было видно ни одной звезды, окружённая темно-красной и ослепительно белой каёмками.

— Что это? — спросила Труди. — И почему не видно Солнца?

— А потому и не видно, что оно закрыто нашими противосолнечными щитами. Внутренний достаточно холодный и поэтому тёмный, следующий раскалён докрасна, а внешний — до белого каления, как спираль старинной электролампочки. Второй щит вполне похож на алый парус. Смотри, сейчас запущу робота, всё равно нелишне их осмотреть.

Мягкий толчок сжатого воздуха выпихнул орбитально-монтажного робота из бронированной шахты в корпусе корвета, и перед Труди на экране появилась картинка с его видеокамер. Робот покрутился вокруг своей оси, оглядывая освещённый слабым звёздным светом корпус «Маринеско», подплыл к тёмному внутреннему щиту, осветив его прожектором, затем обогнул его край и оказался как будто внутри металлургической печи — с одной стороны раскалённая докрасна изнанка второго щита, с другой зеркальная рабочая поверхность третьего, отбрасывающая большую часть излучения, полученного от второго, куда-то вбок, в сторону от корвета.

— Между первым и вторым не полезу, — прокомментировал Ким. — Там для этого робота слишком жарко. Он и здесь-то за полчаса перегреется, так что пора гнать его обратно. Ну, как тебе наш алый парус?

— А зачем такое нужно?

— Чтобы можно было подойти к Солнцу на гигаметр, а то и ближе. Чем ближе к звезде, тем легче совершить скачок. А что до нас, то сейчас просто относительное положение Земли и Марса такое, что лететь очень неудобно. Но если подойти к Солнцу почти в скачковую зону и обогнуть его на гиперболической скорости, можно очень неплохо сэкономить время. Вообще, загоню-ка я уже этого монтажника под крышку и буду считать коррекцию. У нас тут должна быть ещё пара коррекций, чтобы выйти на курс к Земле-Луне, причём именно тут, в гигаметре от Солнца.

Когда окрестности Солнца были позади, и корабль отделяло от звезды добрые сто сорок гигаметров, Ким получил приказ от Келли:

To: marinesko-sol2!lancer 

From: earth!lavisko4 

Reply-To: earth!lavisko4, earth!lavisko1 

Subject: Дальнейшие действия 

Курсант Лэнсер! 

Одновременно с «Маринеско» в Клавиус прибудет пинасса Н-229 под командованием Лависко-5 с пассажирами — сотрудниками проекта «Клавиус-вирус» с Земли. 

Приказываю: сдать командование корветом Кэмпбелл-5 и принять у Лависко-5 пинассу Н-229. После этого корвет отправится на низкую околоземную орбиту для сдачи курсантами 4 курса экзамена по пилотированию крупных кораблей в атмосфере. Пинасса остаётся в Клавиусе в качестве стационера, а вы прикомандировываетесь к рабочей группе проекта в качестве военного представителя. 

P. S. Поздравляю с успешной сдачей экзамена по пилотированию крупных кораблей в атмосфере во время посадки в Офир-Восточный. 

Комендант базы Порт-Шамбала Лависко-4 

Атмосферное давление

В пинассе Н-229 на Луну прибыла куча пассажиров. Тут была Алисия Флинт, вернувшаяся в Клавиус после небольшого перерыва, Мишель Рандью и Ганс Пфельце, а к ним в придачу Барбара Леннарт — единственная из врачей госпиталя Порт-Шамбалы, никогда не служившая на боевых кораблях и не имевшая офицерского звания. Просто когда-то давно, лет двадцать назад, лейтенант Мейер-второй встретил на набережной Лерны девушку-выпускницу Бетанской медицинской академии, так же как Келли Лависко встретил в Пратере Элен Арети, и некоторое время спустя она перебралась в Порт-Шамбалу.

По специальности Барбара была детским врачом, поэтому появление её в Клавиусе было несколько странным. С другой стороны, не Илайджа Вертера же было сюда отправлять и не Хань Сяо. Тем более, что благодаря сугубо мирной профессии Барбары Ким оставался старшим по званию офицером ВКФ на Луне, и это очень грело его самолюбие.

Не успели все прибывшие на «Маринеско» и пинассе бросить свои вещи в выделенных им комнатах, как мастер Брукман собрал своих дипломников-экотехников в каминном зале и стал ставить им задачу.

Ким тихо просочился в каминный зал и притащил с собой шварцвассеровских мальчишек. Мориц и Линда почему-то не сочли нужным присутствовать.

Брукман рассказывал про разрабатываемый вирус и необходимость обеспечить полную изоляцию испытательного полигона от обитаемых куполов. На большом экране на стене была выведена система куполов Клавиуса, объединённых общей вентиляционной системой, а также обозначены подлунные цеха заводов.

— Вероятно, для этого придётся строить новые купола, — заключил он.

Выслушав описание проблемы, Труди задала вопрос:

— Мастер, а при каком давлении в этой вентиляционной системе происходит отсечка по разгерметизации?

— Стандартно — восемьдесят процентов номинального давления.

— А номинал здесь сколько? — Труди втянула носом воздух, как будто пытаясь на нюх определить его плотность. — Стандартные земные 100 КПа? А если снизить давление в одном из малых куполов, скажем, до 50?

— Та-а-ак, — протянул Брукман.

— Смотрите, что получается, — продолжила Труди. — Жить в таком куполе вполне можно. Особенно если сделать состав атмосферы как у нас, тогда парциальное давление кислорода будет как на Земле. Но защитная автоматика вентиляционной системы обеспечит изоляцию купола. А даже если где-то произойдёт утечка, то воздух будет течь только из большого купола в малый, при таком перепаде-то. И тогда в малом куполе можно будет искать течь по повышенному содержанию азота.

— Интересно, почему до этого до сих пор никто не додумался? — пробурчал мастер.

«Почему-почему, — подумала девушка. — Да потому, что никто из вас не был в Гелиуме во время метеоритного инцидента девяносто первого года. А я была».

На подготовку первого малого купола к сбросу давления ушло три дня. За это время Мориц даже с помощью Ганса и Мишеля никак не мог запустить изготовление телеуправляемых роботов, которых нужно было оставить в куполе с тем, чтобы людям уже никогда не пришлось там появляться. Однако в багаже Труди оказался новенький лёгкий экзоскелет с нагрузкой до 750 ньютонов. На Земле такая модель выдержала бы саму Труди и от силы килограммов двадцать груза, но на Луне она, пожалуй, могла бы жонглировать Морицем и Вагабовым — двумя самыми тяжёлыми людьми в Клавиусе. Такие экзоскелеты были рассчитаны на использование в качестве машины телеприсутствия и могли управляться как со второго экзоскелета, так и с компьютерной приставки для управления жестами. Приставка же нашлась у Мишеля и Ганса, которые привезли её с собой для экспериментов с дракончиками.

Поэтому через четыре дня Линда Раштен наконец смогла приступить к той работе, ради которой уже два месяца отиралась в Клавиусе, занимаясь вместо молекулярной биологии странной смесью геоботаники с археологией. Когда она начала жестикулировать перед приставкой, распределяя подопытных мышей по клеткам в изолированном куполе, мастер Брукман объявил своим экотехникам выходной.

Труди устроилась на газоне перед зданием планетологической экспедиции с планшетным компьютером. Последние несколько дней ей было совершенно некогда следить за тем, что творится вокруг её фильма в земной, да и в марсианской Сети, и что вытворяют там две копии её аватара. Но не успела она открыть страничку дискуссии на Синематроне, как из тоннеля, ведущего в большой купол, вылезли двое земных мальчишек, над которыми почему-то шефствовал Ким, со своими дракончиками. Сегодня, кроме обычных двух бронзовых, они волокли с собой целую охапку красных.

— Труди, привет! — поздоровался Ганс. — Хочешь персонального дракона?

— А что, вы их так просто раздаёте?

— Ну да! Сегодня конвейер запустили. Теперь красных дракончиков будет много.

— А они все будут одного цвета?

— Можно было заложить разные цвета, но смысл? Пусть уж бронзовые и золотой останутся уникальными.

— А разве золотые не девочки? — Труди уже выбрала время и поинтересовалась той книгой, к которой возводила происхождение первого дракончика рассказанная Кимом легенда.

— Золотой есть только один — Рут. Эльза, его хозяйка, очень хочет, чтобы это была девочка. Но ничего женственного в его движениях нет, вся пластика такая же, как у бронзовых.

— Погоди-погоди, — Труди вытащила стилус из кармашка своего планшета, сделала несколько набросков, потом аппроксимировала их формулами и показала Мишелю. — У тебя ведь шея движется вот так, а лапы — вот так. А если сделать вот так?

Мишель вытащил свой планшетный компьютер — заметно меньше, чем у Труди, зато военного образца, ударопрочный и водонепроницаемый, — полез в исходные тексты контроллера движений дракона и минут пятнадцать возился там, периодически спрашивая совета у Труди, не отрывавшей взгляд от его экрана. Потом выбрал одного из красных дракончиков, у которого на передней лапке было алюминиевое колечко с цифрой «9», и залил в него — вернее, теперь уже в неё — новую программу.

— Её будут звать Джейнайн. Потому что девятый номер. А десятый будет с японским именем Кайтен, — сообщил он, после чего снял с плеча бронзового Адама и пустил их гулять рядом.

Разница в пластике прямо-таки бросалась в глаза: красная драконочка кокетливо изгибала шею и плыла по газону, слегка покачивая бёдрами задних лап, в то время как бронзовый увалень топал за ней вразвалочку.

— Ура! — завопил Ганс. — Труди, ты лучший 4D-художник в Галактике!

— Разве что в Клавиусе, — улыбнулась девушка. — И то потому, что здесь других нет. У нас на Марсе, например, в Мельдилорне есть Джулия Джойнер, так я рядом с нею что плотник супротив столяра. А на Земле у вас есть Жозе Перейра.

— Но Перейра же обыкновенный, двухмерный художник, — робко возразил Миранду.

— Перейра великий художник, он сколько надо измерений, столько и может, — отрезала Труди. — Статуя Христа, которую он реставрировал — это три измерения. А я уже только из обсуждения с ним моего фильма столько почерпнула…

Тут из двери, ведущей в тоннель, появился Ким в рабочем комбинезоне, на ходу вытирая руки ветошью.

— О, они у вас теперь разнополые, — оживился он, увидев дракончиков. — А брачный полёт ты уже запрограммировал?

Вопрос был задан Мишелю, но почему-то, услышав его, краской залился Ганс.

— Откуда мне знать, какие реакции должны быть у драконов во время брачного полёта? — кинулся Мишель на защиту друга. — Давай, что ли, я на вас с Труди навешаю датчиков на ночь, чтобы иметь исходный материал!

Теперь смутился Ким.

— Не помогут тебе никакие датчики, — происходящее откровенно развеселило Труди. — Я про романтическую любовь вон сколько книг читала и фильмов смотрела, но пока ко мне самой не явился прекрасный капитан на своём корвете, не представляла себе ничего похожего на то, как оно на самом деле. Так что, Ким, придётся тебе самому программировать брачный полёт у дракончиков. Так и быть, помогу тебе в том, что касается женской особи.

В университете Бордо

Капитан II ранга Мигель Гонсалес-первый, кряхтя, выбрался из флиттера, припаркованного на улице Командан Арну в Бордо. Давно прошли времена, когда механик торгового флота Мигель Гонсалес мог спокойно лазать по скобтрапам корабля на глиссаде при двойной перегрузке. Да и те, когда старший лейтенант свежеобразованного Военно-Космического Флота Гонсалес облазил с видеокамерой и инерциальным датчиком всю матку шияаров на только что воссоединённой с человечеством планете под Осануэва. Как сейчас выясняется, именно это и было делом всей жизни, за которое Мигеля Гонсалеса будут помнить века спустя, если будут.

А теперь даже флиттер не попилотируешь. Хорошо хоть внучка Лаура разыскала где-то сумасшедших биологов — вроде тех самых, которые сейчас возятся в Клавиусе — и не менее сумасшедшего мальчишку-программиста, и они все вместе сочинили алгоритм для автопилота флиттера, который разгонял и тормозил машину так, чтобы старик Мигель не терял сознание. А то сидеть бы ему в Порт-Шамбале, словно в тюрьме, как предыдущие пять лет. Теперь хоть в Бордо можно выбраться.

Нет, кто-нибудь из курсантов, конечно, отвёз бы. Правда, Ким, который глубже всех влез в проект по изучению шияаров, торчит на Луне, но здесь есть Лаура. Да и у малыша Джека уже открыта категория «F» в лётных правах. Но одно дело, когда летаешь сам, пусть с автопилотом, пусть преодолевая боль, и совсем другое — когда тебя везут, и ты по дороге теряешь сознание. Потом ещё с Хань Сяо пришлось бы ругаться.

Впрочем, внешнему наблюдателю было бы невдомёк, что подтянутый, совершенно седой офицер — практически инвалид, не способный к самостоятельному передвижению даже в пределах планеты. Ходить пешком здоровье ему ещё вполне позволяло. Профессор Бромптон, встречавший Гонсалеса у малозаметной боковой двери университета в своём неизменном растянутом свитере, выглядел куда менее физически крепким.

— Добрый день, Айзек! Ну, как у вас тут дела?

— Вашими молитвами. Никогда не думал, что со мной будут раскланиваться в коридоре не только ректор и проректор по хозчасти, но даже завкафедрой египтологии. Техноархеология у нас всегда была в загоне, а уж на моё увлечение темой космической войны вообще смотрели как на политическую фронду. А тут ваш грант, плюс мешок обломков шияаров. Признайтесь, вы распотрошили все личные коллекции офицеров эскадры? Да ещё эта странная машинка для неразрушающей масс-спектрометрии. Теперь ко мне стоит очередь из археологов, работающих с дотехническими культурами. Всем хочется узнать технологию изготовления всяких ценных металлических украшений, а только ваша машинка даёт достаточно детальную информацию.

Гонсалес улыбнулся.

— Да, нам моя машинка в своё время тоже очень помогла. Я ведь выдумал её, потому что припёрло разбираться с потенциально взрывоопасными захваченными роботами. Как-то неохота, чтобы ты ткнул в него отвёрткой, а он от этого рванул тонн на пятьсот тротилового эквивалента. А потом её у меня оторвали с руками арктурианские археологи. У них те же проблемы — никогда не знаешь, не остался ли взрывоопасным артефакт технической цивилизации, провалявшийся миллион лет в наносах. Но ведь это было сорок лет назад. Сорок лет все CAD/CAM файлы лежат в открытом доступе. Неужели у вас никому не пришло в голову начать это тиражировать? Ну ладно сорок — восемнадцать лет назад, когда мы начали строить свои корабли на ваших заводах. У нас эта машинка сейчас входит в аварийный комплект даже на торговых судах — мало ли на что в космосе наткнёшься.

За этим разговором они добрались до рабочего места Бромптона.

— Так вы действительно полностью уверены, что архитектура электроники шияаров имеет земное происхождение? — спросил спейсианин.

— Готов поклясться в этом на «Искусстве программирования» Кнута, — Бромптон протянул руку к полке над столом и вытащил некогда белый, пожелтевший от времени том.

Гонсалес с трудом сдержал восхищённый вздох: это было очень древнее, прижизненное издание, одно из тех, где задача «доказать Великую Теорему Ферма» ещё имела сложность 50[24].

— Если так, то следы происхождения шияаров надо искать на человеческих космических верфях. Насколько я понимаю, мы оба уже начали копать этот вопрос. Как у вас успехи в этом деле?

— Покойный Дюбуа в своё время, уж не знаю, на какие шиши, но сумел выкупить в архивы университета полную бухгалтерскую документацию космических верфей Земли конца позапрошлого века. Поэтому мы можем точно сказать, где и когда строились на Земле все корабли массой более пятисот тонн. Насколько я понимаю, первая матка шияаров должна быть больше, ведь нижний предел размера скачкового корабля — тысяча тонн сухой массы.

— Шестьсот пятьдесят, — уточнил Гонсалес. — Такой тоннаж имел самый маленький из известных скачковых кораблей. Но это был межзвёздный курьер, у которого обитаемость была как у пинассы, а полезного груза влезало не более пары тонн. Матка же шияаров должна была нести на себе завод-автомат, способный воспроизвести её самоё, а это не менее пяти тысяч. И то, по-моему, пять тысяч — это перспективные проекты для безгравитационной среды. Для Япета вроде планировали такой. А хотя бы один взлёт и посадка на атмосферную планету дают не менее семи тысяч.

— Мы точно можем сказать, что корабли-заводы такого тоннажа на Земле не строились, а судьбу всех кораблей, которые могли быть переоборудованы, мы можем проследить. Без вести пропадали в основном тысячетонники.

— То же самое я могу сказать по Толиману, Арктуру и Бете. Можно проследить судьбу каждого корабля-завода, построенного на Авалоне после 2098 года. Один сгорел под Осануэва, остальные все на месте. Был ещё корабль-завод, потерянный вместе с первой колонией на Тау Кита-e, он клавиусской постройки, но колонисты второй волны уже раскопали его и даже задействовали часть оборудования. По Харе данных пока нет, но под ней вроде никогда и не строили кораблей-заводов. Значит, остаётся Клавиус. Там пока ещё бьются с приручением компьютера коммерческого отдела верфей, но вот, взгляните, — Гонсалес достал из кармана запаянный пакет с блоком старинной твердотельной памяти. — Мы изъяли оттуда бэкап за 29 июня 2106 года. Есть основания полагать, что после этого момента Клавиус уже не принимал заказов на строительство кораблей.

— Хочется схватить эту штуку и бежать в подвал. Там у нас есть кое-какое оборудование, способное прочитать носители столетней давности, — Бромптон аж подпрыгнул на стуле. — Но есть ещё один вопрос к вам, капитан. Вы предоставили подробнейший видеоотчет об исследовании матки шияаров. У вас там явно работало несколько специалистов. При этом вас интересовало не столько то, какие боевые роботы могут там производиться, сколько то, как приспособить эту штуку к производству техники, совместимой с человеческим программным обеспечением. Почему?

— Понимаете ли, в чём дело, — старый капитан вздохнул. — Колонизация новой планеты выглядит так: собираются около десяти тысяч человек, небедно живущих на приличной промышленно развитой планете, продают всё, что нажили за свою жизнь, и покупают три вещи: корабль-завод, проспект колонизации и билеты в один конец. Из всего этого стоимость корабля-завода составляет процентов шестьдесят. То есть его цена равна цене всей собственности примерно двух-трёх тысяч небедных семей. Дарить такой подарок системе Осануэва не может себе позволить ни одна промышленно развитая система в Галактике. Свой же корабль-завод, с которого началась цивилизация в Мире Осануэва, был уничтожен шияарами. У них уже появились вне его кое-какие металлургические мощности, которые им удалось сохранить, но ни электроники, ни тонкой биохимии всё ещё не было. То есть они по-прежнему оставались бы без надёжной связи, медицинской техники и лекарств. Купить необходимое оборудование россыпью? Наверное, это было бы возможно. Но там было всего три миллиона населения, да и вообще практически не существует товаров, которые на развитые системы выгоднее ввозить, чем производить на месте. Так что эта история могла тянуться и по сей день, и до сих пор у них там не хватало бы спутниковых терминалов, антибиотиков и томографов. И от этого умирали бы люди. Поэтому мы решили заставить захваченную матку шияаров отрабатывать, восстанавливая те разрушения, которые причинило её потомство.

Последний житель Клавиуса

Ким подловил Линду Раштен в каминном зале.

— Слушай, ты тут вроде единственный представитель antispace.org?

— Ну… — замялась девушка. — Была когда-то. А что?

— Да есть тут одно дело. Бромптон-таки установил, кто именно заказывал того реплицирующегося робота, потомки которого известны нам как шияары. И этот человек родился, жил и умер в Клавиусе.

— На Луне же запрещено вынашивать и рожать детей. Слишком мала гравитация.

— Так прежде, чем появился запрет, кто-то должен был попробовать. Вот Эндрю Таннер как раз и есть результат одной из таких попыток. Удалось выяснить адрес его квартиры в Большом куполе. И вот теперь я хочу её посетить и приглашаю тебя участвовать в этом как представителя антиспейса.

— Но ведь это незаконное проникновение в чужое жилище.

— В Большом куполе уже сто лет никто не живёт, так что это не грабёж, а археология. Но если тебя это так волнует, могу попросить Келли выписать формальный ордер на обыск. Будешь понятой.

Линда наконец сообразила, что имеет дело с «космическим оккупантом», который только на днях исполнял в этом самом зале старинную песню со словами: «Нам пропишут синоптики, словно лекарство, погоду, а погоду на море, пожалуй что, делаем мы».[25] Эти люди привыкли прогибать под себя не то что человеческие законы, но и погоду, гравитационное поле, расположение планет и чуть ли не циклы активности звёзд.

— А кто ещё пойдёт?

— Само собой, Труди Карпентер. Если я отправлюсь куда-то в обществе другой девушки, а её не возьму, она будет ревновать. Хотел взять ещё Мишеля Рандью, но, прочитав вот это, засомневался, — Ким вытащил из планшетки распечатку из журнала планетологической станции Клавиус-4.

Линда прочла:

12.11.2126

11:00 GMT. Сегодня не вышел на связь дедушка Энди, персонаж непонятного гражданства, проживающий в Большом куполе и иногда поставлявший экспедиции свежие овощи в обмен на муку и запасные части к бытовой технике. Попросил Айвена и Олега съездить к нему и проверить — может быть, он заболел.

15:00 GMT. Вернулись из Большого купола Айвен и Олег. Доложили, что старик Энди сидит в кресле перед своим компьютером, холодный и окоченевший. Предложили врачу экспедиции доктору Сарно освидетельствовать труп, после чего организовать похороны.

18:00 GMT. После консультаций с Землёй по E-Mail доктор Сарно заявил, что Эндрю Таннер не значится ни в каких базах данных, так что выписать свидетельство о смерти не представляется возможным. Поэтому он предлагает не отвлекать персонал экспедиции на организацию похорон. Обсудив с ним этот вопрос, я наложил запрет на посещение членами экспедиции 4-го квартала Юго-Восточного сектора Большого купола сроком на один год. Через год тело должно мумифицироваться и перестать представлять эпидемическую опасность.

— Н-да, — только и смогла сказать Линда.

— Теперь понимаешь, почему я не хочу тащить туда мальчишку тринадцати лет от роду, выросшего в том же городе, что и ты? Вот нашего первокурсника я бы взял. Так что пойдём втроём.

Труди, которую они вытащили из спортзала (Линда вообще не очень понимала, почему эта девушка после достаточно тяжёлой физической работы в малых куполах ещё и так упахивается в спортзале — куда больше, чем её однокашники-марсиане, и даже куда больше, чем земляне), пришла в состояние какого-то неумеренного энтузиазма:

— Так там сто лет лежит непогребённый труп создателя шияаров? А может, его призрак чахнет там над чертежами астероидного харвестера?

Линда попыталась урезонить молодую коллегу: мол, нехорошо глумиться над покойниками.

— Скажи спасибо, что здесь нет никого из-под Осануэва, — заметил на это Ким. — Вот уж кто поглумился бы. Узнай они, что сохранился труп создателя шияаров, они бы точно тем или иным способом вытребовали его себе, залили в пластик, чтоб не развалился, и повесили на вечные времена где-нибудь около входа в Парк Памяти в Нуэва-Картахена.

Девушки быстро переоделись в рабочую одежду, и все трое спустились в тоннель, ведущий в Большой купол. Когда они добрались до трамвайных рельсов, Ким предложил подождать трамвая. Через несколько минут к остановке подъехал роботрамвай, ходивший тут ещё при жизни Эндрю Таннера и, обнаружив ожидающих людей, остановился и открыл двери.

Когда вагон тронулся, Труди вдруг задумчиво произнесла:

— Ким, а ведь если бы не он, мы бы с тобой никогда не встретились.

— Хуже. Если бы шияары не атаковали Землю, а арктурианцы, отбив их, не основали Порт-Шамбалу, я бы, скорее всего, вообще не стал тем, кто я есть. Сидел бы, как в тюрьме, в сиротском приюте где-нибудь в Дублине и считался умственно отсталым асоциальным злобным типом. Поэтому предлагаю, если мы действительно найдём труп, кремировать его по-человечески, пока до него не добрались осануэвцы.

— Ты же вполне взрослый парень, — удивилась Линда. — Из приютов вроде выпускают после достижения совершеннолетия.

— Это по нашим спейсианским понятиям я взрослый. А по вашим земным шестнадцать лет — ещё несовершеннолетний.

Линда ещё раз оглядела парня и задумалась. Рослый, на полголовы выше неё, мускулы слегка выпирают через идеально сидящую рабочую форму ВКФ, всегда спокойный, уверенный в себе. С того самого момента, как на пороге альпийского приюта в клубах тумана возникли четверо в камуфляже и касках, она подсознательно воспринимала Кима как ровесника. Мара и Лаура всё же выглядели помоложе, курс этак на второй-третий земного университета. Мишель как-то прошёл мимо её внимания. А Ким вёл себя совершенно по-взрослому. И когда он возился с ней, обучая её разбирать-собирать гауссовку, и здесь на Луне, когда в спортзале курировал марсиан и этих двух подростков из шварцвассеровской лаборатории, было видно, что преподаванием он занимается не впервые в жизни. Ну никак он не тянул меньше, чем на аспиранта.

— А почему асоциальным и злобным? — тем временем поинтересовалась Труди.

— Потому что земные приюты всех стригут под одну гребёнку. А я под эту гребёнку категорически не подхожу. На Земле уже лет двести нет приютов, которые готовят офицеров. В каком-нибудь кадетском корпусе XIX века, может, я и вписался бы в образ жизни. А тут… Но вообще в семье со мной возились даже больше, чем с родными детьми. На Мару могли и прикрикнуть, чтобы не капризничала, а со мной всегда старались разобраться, что не так. Ну а Келли — он вообще старший, если что, на нём вся ответственность. Пока он в юнги не ушёл.

Ким ещё долго вспоминал своё детство в Порт-Шамбале и в юнгах. С точки зрения Труди это было детство как детство. Кому-то достаётся менее интересная работа в подмастерьях, кому-то более. Пожалуй, она не променяла бы свою работу на его, хотя успела побывать только на двух планетах — родном Марсе и Фобосе, а не на десятке, которые успела посетить Солярная эскадра за те три года, пока Ким служил в юнгах. Зато она видела и хандрамиты, и купола рудничных посёлков, и Гелиум — и не так, как видит их отпущенный в увольнение космонавт, а изнутри, можно сказать, с самой изнанки. А вот для Линды это всё было совершенно не похоже на тот мир, который знала она.

Трамвай подъехал к нужной остановке, и Ким мгновенно переменился. Вместо парня, флиртующего с двумя девушками одновременно, появился рейнджер, сопровождающий гражданских лиц через малознакомое опасное место.

А место и правда было странноватым. Когда-то здесь был сельскохозяйственный пригород Клавиус-сити, маленькие домики, разбросанные среди полей. Но за сотню безлюдных лет заброшенные поля заросли кустарником и тем самым тонкоствольным клавиусским лесом, поэтому домик Таннера было не так просто найти. Киму даже пришлось кое-где прорубать дорогу.

Наконец они добрались до домика. Рядом с ним был мощёный дворик, который сумел устоять против наплыва вездесущей клавиусской флоры. Под дряхлым пластиковым навесом в углу стояли несколько насквозь проржавевших квадроциклов, и лежала куча всяких сельхозорудий. На двери домика по-прежнему болталась на стекловолоконном шнурке пластиковая печать Лунной Планетологической базы.

Ким решительно сорвал печать и шагнул внутрь. Миновав небольшую террасу, он распахнул дверь в комнату, окна которой закрывали жалюзи. В ней в полутьме перед выключенным компьютером сидел… На первый взгляд им показалось, что просто невысокий и очень худой старик. Со второго взгляда стало понятно, что это высохшая мумия.

— Труди, собери каких-нибудь сухих веток на дрова, — скомандовал Ким. — А ты, Линда, помоги мне его вытащить.

Вдвоём они выволокли почти невесомый труп на двор и аккуратно положили его на брусчатку, потом натаскали довольно большую кучу хвороста. Ким вытащил из рюкзака бутылку с какой-то жидкостью и обильно полил этот хворост. Они аккуратно положили труп на костёр, сложив ему руки на груди, и Ким, встав у изголовья, сказал короткое прощальное слово. Затем он вытащил из кармана небольшой предмет, что-то дёрнул и бросил его в дрова. Те моментально вспыхнули по всей длине костра, и через несколько минут на брусчатке остался только пепел и несколько угольков.

— Всё, печальный долг выполнен, — сказал курсант. — Теперь можно спокойно заняться сбором информации.

Дневник трансгуманиста

На столе рядом с клавиатурой лежала тетрадь в клеёнчатом переплёте. Линда тут же цапнула её и начала листать.

— Поосторожнее, — проворчал Ким, пытавшийся оживить компьютер Таннера с помощью притащенного с собой аккумуляторного блока питания размером с хороший кирпич. — Вдруг оно рассыплется в пыль у тебя в руках.

— А, — беззаботно отмахнулась она, — в XXI веке умели делать бумагу. Это далеко не первый бумажный документ, который мы находим в главном куполе, и ещё ни один не рассыпался. Смотрите-ка, это его дневник. Почему-то самые важные события жизни он писал не в компьютер, а в эту тетрадь.

— Правильно делал, — ответил Ким. — Всего сто лет прошло, а толку с того компьютера… Сейчас сниму блоки постоянной памяти, так придётся везти их на Землю, в Бордо к дяде Байку, который у вас на форуме Айзек Бромберг. Может, он сумеет что-нибудь оттуда выковырять.

— Первая запись тут сделана в 2067 году…

«14 сентября 2067 года.

Сегодня окончательно выяснилось, что на Землю мне нельзя. С мечтой поступить в MIT придётся распрощаться. Надо что-то придумывать. К сожалению, все программы дистанционного образования на Земле рассчитаны на пинг меньше 50 миллисекунд. Такой интернет там есть даже в самой глуши. А до нас — две с половиной секунды».

«2 ноября 2067 года.

Вернулся с собрания. Наконец-то хотя бы часть из нас — тех, кто родился здесь между пятидесятым и пятьдесят пятым годом, когда ввели запрет на роды на Луне — осознала, что у нас есть общие интересы, и надо объединяться».

«12 июля 2071 года.

Энн, подруга Макса, попыталась обратиться к врачу по поводу беременности. Сначала её чуть было не запихнули в ракету для отправки на Землю, как в таких случаях поступают с земнорождёнными женщинами. Но ей всё-таки удалось донести до врачей, что ей нельзя на Землю согласно справке, выданной ими же самими. Разбирательство тянулось три часа. В конце концов решили, что запрет на вынашивание детей на Луне главнее прав рождённых здесь. Энн сделали аборт по жизненным показаниям. Поскольку пребывание на Земле опасно для её жизни, а вынашивать ребёнка можно только на Земле, значит, с точки зрения официальной медицины детей она иметь не может».

«3 августа 2071 года.

Обсудили на собрании луннорождённых идею отделиться от земной колонии. Увы, не тянем. Любое стационарное поселение будет немедленно принуждено к повиновению военными средствами, а жить номадами здесь не получится. Для того, чтобы выжить на Луне, человеку нужны многогектарные купола с растительностью, а также рудники и заводы, чтобы обеспечивать всё это запчастями и техникой».

«12 мая 2073 года.

Только что по всем новостным каналам пробежало сообщение, что в Солнечную систему вернулся корабль Игоря Венёва, первого из людей, побывавшего в соседней звёздной системе. Какой-то новый физический принцип — и звёзды стали ближе. Открыта землеподобная планета в системе α-Центавра. Это явно должно как-то сказаться на нас, живущих на Клавиусе. Вопрос в том, как именно».

«20 ноября 2074.

Лина хочет завести ребёнка, невзирая на запрет. Это значит, что на протяжении всей беременности ей придётся скрываться. Мне страшно. Штудирую онлайн-курсы по акушерству, но без практики толку от них никакого. А практика возможна только на Земле».

«20 июля 2075.

Уговариваю Лину сдаться врачам, хотя бы когда начнутся схватки. Пусть на Луне и нет акушеров, но есть врачи, у которых это было в образовании, есть аппаратура для переливания крови, хирургические инструменты, да мало ли что ещё…»

«3 августа 2075.

Лина умерла родами. Ребёнок тоже не выжил. Меня арестовали прямо у её постели и будут судить за неоказание помощи. Мне уже всё равно. Что они могут мне сделать? В худшем случае — убить под гуманным предлогом, “отправлен отбывать наказание на Землю”».

«15 сентября 2075.

Приговорили к двум годам исправительных работ. Суд принял во внимание то, что везти меня на Землю нельзя, а в Клавиусе не предусмотрено мест лишения свободы».

«19 января 2076.

Джейк, идиот, решил, что наказать луннорождённых нельзя, и стал готовить самый натуральный заговор с целью отделения от Земли. Естественно, его повязали и отправили сидеть на Землю».

«3 июля 2076.

Джейк умер в тюрьме. Значит, и вправду путь на Землю нам заказан. В мире стало на одного луннорождённого меньше».

«20 октября 2077.

Официально отбыл наказание. И в качестве подарка на моё освобождение мэр Клавиуса взял и официально запретил наш Союз Луннорождённых».

«15 апреля 2082.

Интересно, скоро ли состоится первая межзвёздная война? Колонисты под другими звёздами явно ведут себя так, как будто Земли с её правительствами и законами вообще не существует».

«30 ноября 2082.

Наш Клавиус всё меньше и меньше походит на город и всё больше — на какую-то вахтовую научную станцию. Если наши родители прилетали сюда жить, если ещё 10 лет назад никого не удивляло то, что я прожил в Клавиусе всю жизнь и не собираюсь его покидать, то сейчас у вновь прилетающих все мысли о том, куда они поедут отдыхать после того, как отработают здесь несколько месяцев и получат отпуск. Даже дома у них не дома, а что-то вроде гостиничных номеров».

«5 января 2085.

Во время выхода на поверхность Луны погиб Макс. Нас, луннорождённых, теперь всего 19 человек. Бедняжка Энн осталась вдовой. Как бы она руки на себя не наложила».

«15 февраля 2085.

Прямо на сороковинах Макса сделал предложение Энн. К моему удивлению, она сразу же согласилась. Говорит, так теплее. Все сорок дней она просидела на транквилизаторах. Надеюсь, мне удастся её оттаять».

«15 марта 2085.

Когда меня увидели на улице под руку с Энн, то пригласили в HR-департамент мэрии и заявили, что тесные контакты с другими луннорождёнными будут рассматриваться как проявление нелояльности, что несовместимо с работой с жизненно важными системами купола. Энн рассказала, что ей втирали то же самое, только про секретные документы. Откуда, кстати, у нас в Клавиусе взялись секретные документы? От кого таиться?»

«24 марта 2085.

Уволились с Энн с муниципальной службы и купили домик с фермой в сельскохозяйственном секторе Большого купола. Это максимум независимости от властей, которую может позволить себе человек в Клавиусе. До нас эту ферму держал одинокий холостяк, который жил здесь с момента заселения Большого купола. И вот теперь врачи настоятельно рекомендуют ему вернуться на Землю, пока в организме не возникли необратимые изменения, делающие это невозможным. Естественно, отдавать свою ферму вахтовикам он не хотел, и мы оказались весьма кстати. Случился забавный торг: он хотел взять с нас поменьше, понимая, что другого шанса получить постоянных жителей на созданную им ферму у него не будет, а мы хотели дать ему побольше — ведь на Земле ему придётся сначала долго адаптироваться, а потом ещё как-то устраиваться. Пенсия же в ближайшие десять лет ему вряд ли светит — он ни дня в жизни не проработал на крупные корпорации, всегда был независимым фермером, значит, только государственная, по возрасту».

«1 ноября 2085.

Познакомился с космонавтом, работающим на колонизационных линиях. Посидели, пообщались. До чего же нечеловеческая психика у тех, кто называет себя, “нектон”. Неужели мы, луннорождённые, со стороны выглядим так же необычно? Прихожу к мысли, что если нельзя калечить людей жизнью при 1,6 м/с², то также нельзя калечить и работой межзвёздными перевозчиками. Кстати, у них на жилых палубах кораблей сила тяжести вполне сравнима с нашей лунной. Наверное, должна быть специальная раса, которая занимается перевозками, точно так же, как специальная раса, живущая на планетах, подобных Луне или Марсу».

«15 января 2086.

Устроился инженером на верфь, а Энн туда же в отдел продаж. Оказывается, в Клавиусе настоящий кораблестроительный бум. Никого на верфи не волнует ни моя неблагонадёжность, ни филькина грамота, которая у меня вместо диплома. Строятся в основном тяжёлые транспорты с двигателями Ангстрёма».

«7 октября 2087.

На верфь принесли заказ на самовоспроизводящийся робозавод для разработки ресурсов в поясе астероидов. Удивительно, как они рассчитывают найти инвесторов. Сейчас все с ума посходили от землеподобных планет. Но для целей создания косможивущей расы проект подходит идеально. Только оборудовать матку-завод двигателями Ангстрёма и переписать софт. На всякий случай скопировал всю проектную документацию».

«20 мая 2089.

Неожиданно набрёл в сети на тусовку единомышленников. В смысле — людей, которые считают, что для освоения космоса нужно создавать искусственные разумные расы. Они (или уже мы) называют себя трансгуманистами. Я, как живая редкость, луннорождённый, обрёл в их среде довольно большую популярность. Узнал, что, оказывается, марсианская колония сумела преодолеть тот барьер, который в своё время помешал лунной колонии стать настоящим поселением. Марсиан не остановила высокая детская смертность, и там не запретили вынашивать и рожать детей. Может быть, потому, что Марс — это слишком далеко, и отправлять беременную женщину оттуда на Землю — значит подвергать её большой опасности. Сейчас у них там перекрытые каньоны в сотни километров длиной и десятки шириной. Целая страна, не то что наш купол, которым в своё время так гордились мои родители».

«30 мая 2089.

На трансгуманистском форуме подсказали, где можно взять основу для личностной составляющей софта моих роботов. Есть такая игра, “Социотехническая лига”, там действует множество NPC, которые уже не один десяток лет конкурируют и эволюционируют».

«14 июня 2089.

Заказал на верфи несколько квадроциклов-сельхозроботов. Попробую вселить в них бессмертную душу на основе искинов из “Социотехнической лиги”. А то с этим валом заказов нам с Энн совершенно некогда заниматься фермой».

«8 октября 2090.

Эксперимент с роботами для фермы можно считать удачным. Мы с Энн обрели даже не слуг — товарищей. Единственное “но”: это не полноценные существа, они не умеют воспроизводить себя. Начал сбор средств в трансгуманистской тусовке на реализацию проекта астероидного корабля-завода-улья. По вечерам потихоньку довожу проект до рабочих чертежей».

«12 июня 2092.

Организуется колония на спутнике водного гиганта в системе Проциона. Планетка размером с Марс, но на водном гиганте нашли какую-то жизнь, некоторые даже утверждают, что разумную. Хотя другие говорят, будто это что-то вроде земных бобров, только стайные. Почти все наши луннорождённые записались в колонисты. Нас тут останется четверо — кроме нас с Энн только Феликс и Джесси».

«20 декабря 2096.

На верфь поступил очень странный заказ: серия из трёх огромных кораблей, оснащённых большим количеством малых аппаратов, способных входить в атмосферу. Похоже, арктурианские колонисты скоро дождутся своего Брендивайна[26]».

«26 августа 2098.

Боевая эскадра, которую в марте с такой помпой провожали из Клавиуса, с позором вернулась в Солнечную систему. Хорошо хоть, никого не убили. По полученным сообщениям, колонисты угрожали уничтожить корабли с помощью какой-то восстановленной древнеарктурианской штуковины. Я бы на месте их адмирала тоже не сомневался в том, что древнеарктурианские штуковины бывают. За последние пятнадцать лет мы здесь в Клавиусе построили для колоний не меньше трёх десятков кораблей-заводов, которые просто набиты арктурианскими технологиями».

«18 июля 2099.

Удивительно, как быстро опустел Клавиус после разрыва с колониями. Оказывается, все мы тут существовали только за счёт обеспечения перевозок колонистов. Больше половины мощностей верфи простаивает, количество вахтовиков сократилось раз в десять. Надо попробовать уговорить начальство на строительство астероидного завода-робота. При нынешних ценах денег, собранных трансгуманистами, может и хватить. Тем более, что инженерную проработку за прошедшие десять лет я сделал практически полностью».

«20 февраля 2101.

Ура, оно улетело! Корабль строился полтора года, и это при неполной загрузке верфей. Начали давать сбои рудники — всё-таки они рассчитаны на управление людьми, а людей в Клавиусе становится всё меньше и меньше. В качестве цели полёта я обозначил 78 Большой Медведицы. Это правда. Все пилотируемые экспедиции пока что работали не дальше 50 световых лет от Солнца, а тут 83. Прежде чем жадные люди успеют добраться до этой системы, мои творения размножатся и, может быть, даже начнут свою Экспансию. Благо для их обитания пригодно гораздо больше звёздных систем, чем для людей».

«21 марта 2108.

Сегодня мэр официально заявил нам с Энн, что Клавиус эвакуируется. Перед теми, кто остаётся, земное человечество не несёт никакой ответственности. Хорошо так нас списали. Нас тут осталось двое. Впрочем, в одном из малых куполов продолжает действовать научная экспедиция Института Солнечной системы, так что совсем без общения с людьми мы не останемся».

«28 сентября 2116.

Умерла Энн. Я остался один со своими роботами. Для планетологов я — сумасшедший старик-фермер из Главного купола. Они с удовольствием покупают у меня свежие продукты, привозят мне необходимые запчасти, но отношения как-то не сложились».

На этом записи в дневнике кончались. Из журнала планетологической станции наши герои знали, что Энди Таннер прожил ещё десять лет, но, видимо, за эти годы не случилось никаких достаточно важных событий, которые заслужили бы занесения на бумагу.

— Бедняга, — сказала Труди. — Он прожил тут больше семидесяти земных лет. За это время он мог бы стать родоначальником целого народа. А ему не дали. Результат — одинокая смерть в пустом городе, и даже не похоронили.

— Мне иногда стыдно за то, что я землянин по крови, — опустив глаза, пробормотал Ким.

— Ребята, вы что? — удивилась Линда. — Уже по его поколению было видно, что из пяти детей, родившихся на Луне, выживает один. И этот один потом не сможет вернуться на Землю.

— Линда, кому ты это говоришь? — внезапно распалилась Труди. — Я, между прочим, марсианка и прекрасно знаю, какая цена заплачена за то, чтобы вот такая я могла родиться и вырасти под плёнкой хандрамита Офир. У нас в первые десятилетия колонизации детская смертность была как в грёбаном XVIII веке. Только к тридцатым годам научились делать правильную генокорекцию детям, которые родились неприспособленными к марсианским условиям. До этого было непонятно, в какую сторону корректировать.

— Тридцатым годам какого века? — не поняла Линда.

— Нашего, марсианского. У нас он пока первый и единственный. По нашему календарю сейчас девяносто четвёртый год Колонизации, — пояснила марсианка и продолжила: — Хочешь, спроси у мастера Брукмана. Он из третьего поколения и ещё помнит живыми тех героинь, которые рожали по двенадцать-пятнадцать детей, а до взрослого возраста доживали трое-четверо, да и из тех кто-то погибал в экспедициях или на строительстве хандрамитов, не успев обзавестись своим потомством. У нас только три года назад — я уже подмастерьем была — торжественно праздновали день, когда марсиан, имевших детей, за всю историю Марса стало больше, чем умерших бездетными.

— Но ты-то собираешься на Землю.

— Собираюсь. Мы были вынуждены отработать систему подготовки к визитам на планеты с 10 м/с², потому что техническая цивилизация в четыре миллиона человек не может быть жизнеспособна сама по себе. Без контактов с другими колониями нам бы не выжить. А все остальные обитаемые миры — разве что кроме Сиэсса, но там ещё меньше народу, — почему-то планеты с кислородной атмосферой не меньше 100 кПа и гравитацией в 8-12 м/c². Я думаю, и потомки Таннера что-нибудь придумали бы. Вообще, ему надо было сбегать со своей девушкой к нам. В наши десятые годы, когда им тут запретили иметь детей, между Марсом и Землёй летали достаточно регулярно. Но, видимо, тогда у них не было денег на билет. А потом, когда он набрал денег на целый корабль-завод, уже и рейсов почти не было, и незачем стало, наверное.

Пока Линда с Труди обсуждали возможные альтернативные варианты судьбы Таннера, Ким стоял, прислонившись к косяку, и по его шее стекали капли холодного пота. До этого ему как-то не приходило в голову, что такое перебраться с Марса на Землю. Что сила тяжести, привычная для него с детства, для его Труди — двух-с-половиной-кратная перегрузка. Ким знал, что такое двух-с-половиной-кратная перегрузка — нельзя три года прослужить юнгой на военном корабле и не знать этого. Но «Лиддел-Гарт» мог развивать такое ускорение от силы несколько минут. А чтобы месяцами и годами?

На краю бассейна

Набросив халат на голое тело, Линда вышла из душевой к бассейну. С появлением в Клавиусе марсианской молодёжи, совершенно лишённой стеснительности, бассейн малого купола окончательно превратился в нудистское заведение. Вот и сейчас молодёжная компания азартно играла в водное поло.

Линда попыталась посчитать их по головам, однако они слишком быстро двигались. Но дело явно не ограничилось практикантами-экотехниками. Несомненно, Ким тоже участвует, хотя марсиане и ворчат, что, мол, курсанта ВКФ с его уровнем физподготовки ни в коем случае не следует подпускать к командным играм. И всё равно их там явно больше. Они что, шварцвассеровских подростков в игру затащили? Могли. А Мориц не там? Если его с его ростом выпустить против Кима, пожалуй, преимущества будут скомпенсированы. А вот вагабовские ребята почему-то подчёркнуто дистанцируются от экотехников…

Двое аспирантов-планетологов, Харальд и Джефф, те самые, которые в первой вылазке в Большой купол помогали Маре тащить Линду из болота, сидели на краю бассейна в шезлонгах и наблюдали за игрой, потягивая что-то из больших пластиковых стаканов.

— Привет. Что это вы пьёте?

— Марсианский сидр. Ким привёз целый контейнер вкусняшек. Присоединяйся, — жестом фокусника Джефф извлёк из-под шезлонга здоровенную, литров на восемь, пластиковую бутыль с этикеткой «Сады Герьона»[27] и стопку полулитровых пластиковых стаканчиков.

Линда взяла стакан, бросила взгляд на светящее через прозрачный купол Солнце, потом на бассейн, где явно не получится спокойно, в неспешном темпе поплавать, пока там не прекратится эта куча мала, потом решительно скинула халат и расположилась в шезлонге, стоящем боком к тем, на которых сидели планетологи. Ребята старательно сделали вид, что не смотрят в её сторону, хотя сами были одеты так же.

— А не обгоришь? — спросил Джефф.

— Не-а, главное — не увлекаться. Минут пятнадцать я сейчас могу позагорать.

— Слушай, Линда, — продолжил Джефф, — вроде ты имеешь дело с этими ребятами куда больше, чем мы. Может, ты понимаешь, почему они такие?

— Какие «такие»? Не такие, как мы? Ну чего же ты хочешь — это другая культура, уже чуть ли не десять поколений живут в других условиях. А так для пятнадцати-шестнадцатилетних ребят, увлечённых какой-нибудь наукой — вполне нормальные.

— Пятнадцатилетних? — ахнул Харальд.

— Да я тут на днях сама чуть не села на пол, когда Ким сказал, что ему шестнадцать. Я думала, уж двадцать-двадцать два ему точно есть. А если ты спросишь марсиан, сколько им, они ответят «восемь». Восемь марсианских это как раз примерно пятнадцать земных. Они тут все на практике старшего курса колледжа, даже если у кого-то он называется Военно-Космической Академией. Так что вполне нормальные мальчишки-девчонки. Купаются, видишь, в мячик играют, влюбляются друг в друга. В свободное от практики время. Мы, что ли, на младших курсах были не такие?

— Ну, насчёт влюбляться… Мы в их возрасте прилюдно целовались, ходили в обнимку у всех на виду. А они какие-то асексуальные. Вот бултыхаются сейчас в воде безо всего, хватают друг друга за руки-за ноги — и ничего.

— Не знаю… У нас в этом возрасте был какой-то привкус запретности, надо было урвать, ухватить кусочек чувственного удовольствия, пока старшие не осудили. А они уверены, что им можно. Это вообще ключевая идея их воспитания. Именно для этого нужны их пресловутые бета-листы с длинным перечнем экзаменов. Не потому, что нельзя тому, кто не сдал, а потому, что можно тому, кто сдал. Вот гуляет ребёнок лет четырёх-пяти по городу один. Естественно, взрослые поинтересуются, не заблудился ли он — а он покажет бета-лист с правом на свободное передвижение по городу. Всё, полицейский отдаёт честь, и маленький человек идёт куда-то по своим делам. К четырнадцати-пятнадцати годам они настолько привыкают, что можно всё, только получи галочку в бета-лист, что мысль заняться сексом, не сдав соответствующего экзамена, у них просто не возникает. А если галочка есть, то вопросов у окружающих по поводу «куда это ты поволокла парня» бывает примерно столько же, сколько у нас таких вопросов к молодожёнам. Если приглядеться к ним поближе, будет видно, что они все уже разбились на парочки и оказывают друг другу не меньше мелких знаков нежности, чем влюблённые у нас. Это не так бросается в глаза, но когда мы тут втроём с Кимом и его девушкой разбирались с наследством Таннера, мне периодически казалось — они прилагают явные усилия, чтобы я не почувствовала себя третьей лишней.

— С трудом могу себе представить, как наши подростки прилагают какие-то усилия, чтобы какая-то посторонняя тётка на десять лет старше не чувствовала себя третьей лишней.

— Естественно. Если всю твою жизнь взрослые ставили тебя на место, то как только у тебя появляется возможность их игнорировать, ты будешь это делать. И даже слегка демонстративно. К тому же для Кима я не посторонняя тётка, а «та девушка из антиспейса, которая не побоялась взять в руки настоящую гауссовку». Этакий забавный любимец, вроде дикой кошки, которая иногда берёт еду из рук и даже позволяет себя погладить, если есть настроение. Всё-таки Земля для них немножко зоопарк, — на миг лицо Линды омрачилось, но тут же снова разгладилось. — А вообще из них так и прёт позитивная энергия. Такое впечатление, что они непоколебимо уверены, что мир принадлежит им. Труди показывала мне один ролик про ландшафтный дизайн в Мире Осануэва, так там фоном шла такая песня про Белую землю…

— Это где «варится суп с консервами»? — перебил Джефф.

— Ну да. И ещё там альбом с гравюрами.

— Знаю я эту песню, — он дотянулся до коммуникатора, лежавшего на стопке вещей рядом с шезлонгом, и несколько раз ткнул пальцем в экран. Из аппарата раздались гитарные аккорды:

— Она? — спросил планетолог, поставив запись на паузу.

— Она, — кивнула Линда. — Ключевая фраза уже прозвучала: «Вот тебе мир, делай его, не жалуйся». Если у тебя есть мир, который можно делать своими руками, то можно вытерпеть всё, что угодно. Когда Труди под впечатлением от дневника Таннера рассказывала о первых годах марсианской колонии, я сначала не поняла, как можно было терпеть такое в XXI веке. У них там поначалу была просто жуткая детская смертность. Но потом я поняла, что если у тебя есть мир, и твои выжившие потомки его унаследуют, можно пережить даже это. Вот и эти ребята… тут важно даже не то, что у них теперь есть Клавиус. Важно то, что они росли в среде, где мир принадлежит им. У нас на Земле мир сделан кем-то, причём настолько давно, что мы забыли этого кого-то и объявили его богом. В лучшем случае легендарным отцом-основателем, почти тотемом. А они — ученики Марселя Брукмана, который в их возрасте ещё застал живого Генри Фишера, человека, создавшего само понятие «хандрамит».

— Ну и что? — удивился Харальд. — Какая разница, десять или тысячу поколений назад жили те, кто построил города? Ведь города уже всё равно построены.

— Может, дело и не в числе поколений. Вон под Арктуром, говорят, до сих пор стоят города, построенные миллион лет назад совсем другой расой. Но у нас, как правило, подросткам говорят «не трогай то, не трогай сё, испортишь, опасно». А им — можно. Можно летать, можно возиться с сельскохозяйственными роботами и станками, и никто не будет особенно придираться к испорченным заготовкам. В этой строчке важно не только «вот тебе мир», но и «делай его». Вот когда я осознала смысл того, что Труди отдала мне в первый купол в качестве теледубля свой личный экзоскелет…

— А зачем он ей на Луне-то? — не понял Харальд.

— Она на Землю хочет. Дело даже не в том, что у неё парень с Земли, а в том, что есть предлог посмотреть ещё один мир. А она росла на Марсе. Представь себе — она росла при четырёх метрах в секунду за секунду, а попадёт в мир, где десять. Вот тебя на Юпитер пустить без экзоскелета…

— Когда рейс? — хором выдохнули ребята.

А потом Джефф продолжил:

— Линда, не забывай, что мы планетологи. Поэтому, если нам дать шанс попасть в совсем новый мир, мы наплюём и на двухсполовинную силу тяжести, и на всё, что угодно. Справимся как-нибудь.

— И вы ещё зачем-то спрашиваете меня, какие они! Да в зеркало посмотрите. Такие же, как вы. Только вы привыкли считать себя чем-то особенным — Международный Институт Солнечной системы, передовой отряд человечества. А у них вся планета такая.

— Нет, мы всё же не такие. Они совсем без комплексов. Сама же говоришь, что если им нравится девушка, то они подходят и прямо говорят об этом. Словами через рот. А я вот второй месяц не могу это сказать…

Линда на секунду задумалась, затем внимательно посмотрела на залитые краской щёки Джеффа.

— Но сейчас-то сказал?

— Ну… — попытался ещё немного позаминаться тот, но всё же решился: — Давай считать, что сказал.

— Тогда я пошла плавать, — Линда встала с шезлонга. — А то ребята уже наигрались и вылезают.

Проходя мимо Джеффа, она мимоходом взъерошила ему волосы. И эта короткая ласка сказала им обоим больше, чем много-много сбивчивых объяснений.

Сделка века

Линда сидела в полутёмном каминном зале рядом с Джеффом. Вот так просто сидеть, смотреть на огонь, касаться руки рукой и ни о чём не говорить. Всё и так понятно.

В противоположном углу почти так же сидели Ким и Труди. У тех, правда, в руках были планшеты, и они что-то на них делали, каждый своё. Но тоже рядом, касаясь друг друга.

— Ой, — вдруг воскликнула на весь зал марсианка. — Это как понимать? Ким, взгляни…

Тот заглянул ей через плечо и пропел на мотив «Белой земли»:

— Пойду притащу сюда этого великого хакера, — прибавил Ким, исчезая в коридоре, ведущем к спортзалу.

Через пару минут он вернулся обратно в сопровождении Мишеля Рандью, одетого в футболку и спортивные трусы.

— Вот, смотри! И как это называется?

— Протокол о намерениях это называется. А что ты хотел? Чтобы искин, написанный для стратегической игры, не попытался самостоятельно заключить сделку на фрахт космических кораблей?

Линду разобрало любопытство, и она подошла к молодёжной компании.

— Что у вас тут такое интересное?

— Да вот, понимаешь, в своё время я написал искусственный интеллект — аватара, чтобы он общался в земных чатах вместо Труди, которая на Марсе не могла сидеть в чатах из-за времени прохождения сигнала. Пока Труди возилась тут с малым куполом, она за ним не следила. А он взял да заключил с каким-то китайцем договор о поставке на Марс земных деликатесов, — сообщил Миранду.

— Если бы с «каким-то»! — добавил Ким. — А то ведь с Ли Чангом, одним из боссов малайской мафии! Это его подручные осенью занимались морским пиратством, а Келли Лависко с Мишелем Карсаком их топили. Помнишь, Мишель показывал вам запись в Хохшвабе?

— И что вы теперь будете делать?

— Консультироваться. По крайней мере, Келли точно надо поставить в известность. Но, может, гуру тоже что-нибудь подскажет. И бабушка Тордис.

— А гуру — это кто?

— Дедушка Тадек, то есть адмирал Лависко-первый. Это такая внутрисемейная игра, что я его чела, а он мой гуру.

Ответ от бабушки Тордис не заставил себя ждать.

From: earth!gunnardottir 

To: moon!klavius!lancer 

Subject: Re: Мафиозные прожекты 

Ким! 

А вы с Труди не тушуйтесь, а попробуйте реализовать это предложение. Конечно, допускать, чтобы Ли Чанг владел долей в каких-то космических кораблях, не стоит. Но Труди явно положен бонус за то, что она придумала, как обойтись без строительства новых куполов в проекте Вейссмана. Поэтому производственными мощностями Клавиуса вы можете пользоваться вполне свободно. Возьмите в долю того, кто там сейчас работает из шварцвассеровских аспирантов, пусть он вам сделает технологическую проработку под местное производство — это процентов 15, не больше. Если команда Ли Чанга будет только обеспечивать логистику, а корабли формально принадлежат Труди, то всё в порядке: Труди как гражданка Марса попадает под Антверпенский договор, и парусная линия Земля-Марс существует примерно на тех же правах, что и Терранет. В общем, подумайте. 

Тордис 

P. S. А парнишка, который написал искин, способный на такие сделки, явно заслуживает галочки на экономическую самостоятельность в бета-листе. 

Кроме Морица, Ким привлёк к этой операции Ганса Пфельце, и очень быстро нарисовался состав будущего торгового флота линии Земля — Марс. Предполагалось, что в него войдут четыре солнечных парусника-робота, которые будут на автомате ходить между околоземной орбитой и Фобосом, шаттл-лэндер для Марса и шаттл для Земли.

Помимо этого, был предусмотрен корабль для перевозки туристов, поскольку Киму было очевидно, что тускубы, которые можно выручить, продавая на Марсе земные деликатесы, Ли Чангу низачем не сдались. Их нужно как-то обратить в земные деньги. А поскольку на Марсе нет почти никакой экзотики, которую можно взять и положить в контейнер, но зато полно экзотики, которую можно ощутить, прилетев туда, наиболее перспективным способом заработать уорлдо, потратив тускубы, была организация туризма. Из десяти миллиардов землян почти наверняка найдётся несколько тысяч, желающих слетать в отпуск на Марс и готовых это оплатить.

Конечно, можно было бы возить туристов ещё и на Луну — и ближе, и дешевле. Но, посовещавшись с Тордис и адмиралом Лависко, Ким и Труди решили этого не делать. Вот когда в Клавиусе потихоньку, по мере восстановления его промышленного потенциала, появится кое-какое население, готовое взять на себя обслуживание отелей, тогда другое дело. А пока весь обслуживающий персонал, завезённый специально под этот проект, окажется людьми Ли Чанга. Кому это надо?

Экскурсия в Мадуродам

Пинасса приземлилась в Швехате около полудня. К тому моменту, когда Ганс и Мишель добрались до дома, занятия в школе уже кончились, и Ганс отправился разыскивать Эльзу.

Та сидела на скамейке и сосредоточенно о чём-то грустила. Рут прыгал вокруг и пытался как-то развеселить её, но у него ничего не получалось.

— Привет. Ты чего такая грустная? — спросил Ганс.

— Поездка в Мадуродам накрылась.

— Какой такой Мадуродам? — удивился мальчик.

— Ты прямо с как Луны свалился! Нам уже две недели как обещали устроить поездку всем классом в Мадуродам — это в Голландии, говорят, круче Диснейленда. А сегодня я помогала маме в лавке, и тут зашла фрау Ирмгард и, пока покупала, рассказала, что в департаменте образования случилась нехватка… Да ты не слушаешь!

— А что, это так заметно? — мысли Ганса и в самом деле были о чём-то другом.

— Что «это»?

— Что я только что с Луны. Барбара обещала, что если я буду выполнять все упражнения на тренажёрах, то никто и не заметит, что я провёл на Луне две недели. А тут я прилетаю, и ты с первого же взгляда…

— Не расстраивайся, я это просто так сказала. Поговорка такая… А ты что, действительно был на Луне?!

— Ну, был. И Мишель Рандью тоже. Там вообще сейчас работает пол-лаборатории, а ещё курсанты военно-космической академии и несколько марсианских экотехников.

На следующий день Ганс подловил фрау Ирмгард в коридоре, когда этого не видел никто из школьников, и спросил, можно ли что-то сделать… скажем — подкинуть денег.

— Что, так хочется в Мадуродам? — удивилась учительница.

— Да не мне. Мне-то что — если я захочу побывать в Мадуродаме, то могу подойти в лаборатории к Маре или Киму, или кто там будет военпредом сидеть, и попросить. На флиттере до Гааги минут пятнадцать. Что, мне откажут, что ли? И даже Эльзу позволят собой взять. А то можно позвонить кому-нибудь из знакомых с первого курса ВКА — они мне почти ровесники, зато у всех них уже открыта категория «лёгкий флиттер» на всю Землю. Но весь класс я с собой взять не смогу. Обидно, что пострадают ребята, которые пока что ещё не оценили, насколько маленькая у нас Европа, и насколько легко по ней перемещаться.

— Но это довольно большая сумма. Ты же живёшь вдвоём с матерью, и у тебя, наверное, нет лишних денег.

— А, ещё заработаю! Вы же наверняка видели моего Фафнира. А это не последний мой дракон.

Фрау Ирмгард задумалась. Что-то за последнее время её ученики Ганс Пфельце и Мишель Рандью начали стремительно и неожиданно меняться. Наверное, уже можно попытаться объяснить мальчику устройство мира.

— Понимаешь, деньги, на которые можно устроить школьную экскурсию, не могут взяться откуда попало. Они должны быть официально проведены по счетам департамента образования, чтобы можно было оформить командировку сопровождающему учителю. А без командировки нельзя куда-то ехать с целым классом чужих детей.

— У-у-у, — грустно протянул Ганс, — земная бюрократия… Понятно. Попробую выяснить, какие ещё могут быть варианты, — и потащил из кармана телефон.

Мара заявила, что ВКФ по этому поводу ничего предпринимать не будет, потому что это не инвалида с дистрофией Шарко спасать. Но вот в Технологическом Университете есть какая-то программа содействия научному просвещению школьников, и экскурсия в Мадуродам туда вполне подходит. Только звонить надо не Шварцвассеру, у которого и других дел хватает, а Лотте, секретарю лаборатории.

Лотту Ганс слегка побаивался. Строгая сорокалетняя дама не то что его с Мишелем — студентов считала за несмышлёных детей, которых надо водить строем. Но он преодолел себя и позвонил. Оказалось, что проблема действительно решается таким образом. Уже через несколько минут, оказавшись в классе перед самым звонком, он подошёл к учительскому столу и показал фрау Ирмгард экран своего телефона с письмом от Лотты.

Фрау Ирмгард вздохнула. С одной стороны, она была безумно рада, что не придётся расстраивать детей, которые уже предвкушают поездку. С другой — то, как решает проблемы Ганс, несколько пугало её. И это странное письмо из Технологического Университета об освобождении от занятий на две недели…

 Дым отечества

За окнами аудитории ярко голубело предвесеннее небо, Лучи нежаркой зимней Осануэва играли на торосах Зехтерзее, вспыхивали блёстками на снегу, подсвечивали пар над огромной полыньёй гидроаэродрома, не замерзавшей даже в самые сильные морозы.

В такую погоду крайне непросто заставить четырнадцатилетних студентов думать не о лыжных прогулках и игре в снежки, а о дифференциальных уравнениях. Но Петеру Найгелю до поры до времени это удавалось.

Вдруг в аудиторию ворвался низкий гул, который нечасто услышишь над Айзенгратом. Все ребята оторвали глаза от экранов и уставились в окно. На посадку на гидроаэродром заходил межзвёздный транспорт-тысячетонник. Он медленно плыл над торосами, отбрасывая на них видимую даже в яркий солнечный день сетку лучей лазерного высотомера. Казалось, огромная машина неподвижно висит в воздухе, как дирижабль.

— Не волнуйтесь, никуда «Марианна» от вас не убежит, — сообщил Найгель ученикам. — Послезавтра пойдём туда на экскурсию, облазаете эту машину от реданов до киля. Пока что это незнакомый для вас класс техники, но, надеюсь, кому-нибудь из вас доведётся строить у нас под Осануэва примерно такие же.

— А чего нам не хватает для того, чтобы их строить? — спросил белобрысый парень с задней парты.

— Говорят, что населения. Обычно колония начинает обзаводиться собственным космическим флотом, когда её население превышает десять миллионов человек. Сейчас у нас пять — и швабов, и спано вместе взятых. Но у нас промышленные мощности на душу населения вдвое больше, чем в среднем по Галактике. После Воссоединения мы позаботились, чтобы любая технология имелась по меньшей мере в двух местах.

— А почему на этот корабль будет экскурсия, а на предыдущий не было? — поинтересовалась одна из студенток.

— Потому что на этом стармехом моя старая подруга, с которой мы вместе гайки крутили в подмастерьях на Лораверкен.

Руслану Ахметдинову крайне не нравилась идея посадки в зимнем Айзенграте. Мало того, что это озеро с глубинами не более четырёх-пяти метров само по себе отнюдь не подарочек, так оно ещё и покрыто льдом, только узкая трёхкилометровая полоса оттаяна с помощью проложенных по дну труб от термальных источников.

Однако фрахт был уж больно вкусным. Полная загрузка пассажирских кают — осануэвские выпускники трёх известных на всю Галактику бетанских школ, возвращающиеся домой, парочка специалистов-медиков по контракту и пятеро учёных, собравшихся изучать мегафауну приледниковой тундростепи. И всем надо в Айзенграт. Да ещё дюжина контейнеров какой-то бетанской биологической гадости, за которые почему-то полагалась очень большая неустойка в случае форсмажорной доставки в Нуэва Картахена вместо Айзенграта. Ради них пришлось распродать в Колонии Бета пару лишних контейнеров земных деликатесов. Впрочем, Бета ещё три раза столько выпьет и не поморщится.

Конечно, на такой рискованной посадке Руслан сам сел за штурвал, а в правое кресло посадил Джилли. Девочка, конечно, молодец и прекрасно справилась под Сигмой Дракона, но тут уж лучше старые проверенные пилоты.

«Марианна» коснулась воды у самого края полыньи, проглиссировала, окутавшись паром из дюз реверса, и замерла почти у самого причала. Знай наших. Теперь ухватиться манипуляторами за палы, и в порт.

Что вы, какой пилотский час? Пока Джилли прощается с пассажирами, а Лада с Афанасьичем разгружают контейнеры, надо успеть поговорить с местными поставщиками груза. Сейчас конец зимы, и в Айзенграте должны скопиться прямо-таки залежи известных всей Галактике местных самоцветов. Капитан специально договорился с фрахтовщиком на сто процентов оплаты в порту прибытия, в отличие от обычного 50 на 50. Впрочем, фрахтовщик оказался только за — он был из-под Осануэва, и его бетанские ресурсы крепко подорвала закупка этой биологической дряни. Да и вообще беталер — это вам не местная валюта, именуемая «пфотэ» в Айзенграте или «пата» в Нуэва-Картахена, что в переводе означает «лапа». На разменной монете здесь чеканят когтистый медвежий след.

Сейчас на корабельном счету окажется достаточно этих самых пфотэ, чтобы набить весь трюм продукцией местных копей. Даже предварительная договорённость имеется. Но только предварительная — в этих мелких колониях, с их неторопливой жизнью, не любят заключать сделки по почте. Здесь надо посидеть с контрагентом за столом, выпить чего-нибудь. К счастью, в Айзенграте варят вполне приличное пиво, не хуже, чем на Марсе, да и нуэво-картахенские вина весьма неплохи.

Карл был командирован Алиной на разгрузку:

— Иди, помоги Афанасьичу контейнеры стропить. Заодно поддержишь морально Ладу. У неё это первый опыт в роли грузового помощника, Сигма Дракона не в счёт.

— А поить будут? — поинтересовался Карл, уже зная, что в Торгфлоте успешное достижение очередного профессионального рубежа обычно отмечается ритуальной порцией какого-нибудь напитка.

— Могу сегодня вечером взять вас обоих с собой на встречу с одним старым другом. Попробуете хорошего местного пива.

Разгрузка дюжины контейнеров при наличии на причале портального крана много времени не занимает. Потом кинуть вещи в бордингауз — и вот Карл и Лада вместе с Алиной стоят в полупустом слабо освещённом зале ожидания гидроаэропорта Айзенграт, а за стеклянной стеной, выходящей на городскую площадь, сгущаются зимние сумерки.

С лёгким шипением раздвинулась автоматическая дверь, и с площади в зал почти вбежал худощавый невысокий человек в свитере грубой вязки, без шапки, с короткими светло-русыми волосами и окладистой бородой, превращающей его лицо в почти идеальный круг.

Карл поёжился, глядя на него. Торгфлотовские бушлаты довольно тёплые, но пока он возился в открытом трюме, местный морозец ощутимо пощипывал его всюду, куда доставал. А абориген ходит не только без куртки, но и без шапки.

— Peter, sie haben wude so geachtet![29] — воскликнула Алина.

— Sie sind immer noch leichtfertige, kleine Alina[30], — ответил тот, и они крепко обнялись.

Карлу потребовалось сделать над собой некоторое усилие, чтобы осознать, что они говорят на его родном языке.

— Знакомьтесь, ребята, это и есть тот самый парень, который когда-то подарил мне ту самую логарифмическую линейку, — сказала Алина Карлу и Ладе. — Его зовут профессор Петер Найгель. Это Карл, это Лада.

— Случайно не твоя дочь? — спросил Петер, указывая глазами на Ладу.

— Нет, это наш второй помощник капитана. Кончала ту же космоходку, что и я, но на тридцать толиманских лет позже. Там короткие годы. Какое-то внешнее сходство есть, я знаю, но это, наверное, этническое — Ладины предки тоже из России.

— Пошли, — скомандовал Петер, и они вышли на площадь.

Их окружили темно-синие морозные сумерки, приправленные кисловатым угольным дымком. Внезапно Алина остановилась, глубоко втянула носом воздух, подняла лицо к небу и, казалось, пошатнулась.

— Что с тобой? — Петер немедленно подхватил её под локоть.

— Воздух… Нигде во всех пятидесяти мирах нет такого воздуха, колючего, чуть с кислинкой. Только в Айзенграте. Запах детства…

Мгновение сентиментальности прошло, и они двинулись дальше. Около стены аэропорта было припарковано штук пять разных машин, Петер решительно повёл гостей ко второй от входа.

Машина была странная. Карл остановился, пытаясь понять, что это такое, и видел ли он когда-нибудь что-то похожее. Капота у машины не было, с переднего конца вертикально вверх поднимались две половинки ветрового стекла, соединённые под тупым углом. Зато ниже днище полого уходило вниз, как корпус лодки. С каждого бока имелось по четыре огромных, почти по пояс, колеса, занимавших почти весь борт, а спереди висели в воздухе колёсики поменьше. Сверху всё это хозяйство было прикрыто общим крылом, прямым как полка. Дверь начиналась только над этим крылом и была крайне невысокой, продолжаясь в виде люка в потолке. Открывалась она вверх, складываясь с этим люком.

Спереди, рядом с водительским местом, над крышей торчала метровая труба, из которой вился лёгкий дымок, а внутри просматривалось что-то внушительное.

— Здесь должны быть гусеницы! — наконец сообразил Карл.

— Совершенно верно, молодой человек, — кивнул Петер, который уже открыл дверь, спустил из неё небольшую лесенку и помогал Алине и Ладе забраться внутрь. — Это колёсно-гусеничный вездеход. Обычно гусеницы в снятом виде крепятся на эту полку. Только сегодня я их не взял, поскольку не собирался никуда выезжать из города.

Карл забрался в машину. Петер последовал за ним в салон, закрыл дверь и пробрался на водительское сиденье, протиснувшись между ним и стоящей справа конструкцией, напоминавшей печку. В процессе он коснулся каких-то рычагов, и послышалось гудение огня.

Внутри салон напоминал не легковую машину, а скорее микроавтобус какой-нибудь ремонтной службы. Один длинный диванчик был расположен вдоль левого борта от спинки водительского сиденья, второй вдоль заднего, и ещё одно сиденье — спереди от входной двери, не доходя до топки. Судя по размерам, сзади было нечто вроде крытого кузова, куда вела дверь, полускрытая за спинкой заднего сиденья.

Со странным пыхтением вездеход тронулся с места задним ходом, выезжая из ряда припаркованных машин. Потом Петер сделал что-то, совершенно не похожее на вращение рулём, отчего машина лихо развернулась на месте, рванула так, как будто в ней был двигатель от флиттера, и бодро покатилась по утоптанному снегу.

— Оно что, паровое? — выдохнул Карл.

— Ага, — улыбнулся Петер, на долю секунды обернувшись к пассажирам. — Сверхкритический прямоточный котёл на твёрдом топливе и две машины Добла, каждая на свой борт. Никаких трансмиссий, всё управление клапанами подачи пара. У нас тут, под Осануэва, мир непобеждённого стимпанка.

— Почему непобеждённого?

— Потому что шияары так и не смогли заставить нас одичать и превратиться в кочевых мамонтовых пастухов. Когда они лишили нас возможности делать технически продвинутые машины, мы стали строить вот такие паровики. Но миром победившего стимпанка нас, увы, назвать нельзя. Алина, может, сводим твоих ребят в Dampfmaschinenmuseum?

— А это что? — удивилась Алина. — В моё время такого не было.

— Само собой, не было. Ты же усвистела с планеты сразу после Воссоединения. А музей организовали чуть позже, когда наладили производство высокотехнологичной техники, и кое-какие машинки времён нашего детства стали выходить из употребления. Это в Миллербахе, там у Ахтенмейлебергверк был огромный ангар. Вот в нём это дело и собрали. Зимой оно вообще-то не очень работает, но я постоянно таскаю туда студентов, так что меня все знают, договорюсь.

С этими словами Петер затормозил около огромного навеса, из-под которого вырывались клубы пара.

— Это Паузетка, лучший в городе хайзесбад.

— Что, уже совсем никто не помнит, что правильно говорить не Паузетка, а Паужетка? — удивилась Алина.

Петер что-то сделал с заслонками на топке котла и полез из машины наружу через водительскую дверь.

— А вода в котле не замёрзнет, пока мы будем там сидеть? — поинтересовался Карл, выбравшись из машины.

— Не замёрзнет. Я сейчас переключил топку в экономичный режим. В нем она на одной закладке угля часов двенадцать поддерживает в кабине плюсовую температуру.

Они вошли в стеклянные двери и оказались между двумя стеклянными стенками. За той, что внутри, блестели два ряда круглых бассейнов. В большинстве из них сидели люди, а посредине плавал круглый плотик, на котором стояли тарелки и бокалы.

— Снимайте с себя всё прямо здесь, и бегом туда, — пояснил Петер инопланетянам. — Здесь не слишком жарко, но там внутри очень влажно, и одежда сразу отсыреет, в чём нет ничего хорошего. Наш бассейн двенадцатый, единственный пустой.

Внутри и правда было тепло — не так, как в бане, но всё же. Однако, потрогав ногой воду в бассейне, Карл предпочёл пока остаться снаружи.

— Что такое? — спросил подошедший Петер. — А, воду перегрели? Ничего, сейчас мы это поправим, — он протянул руку к заслонкам, торчавшим на краю бассейна. Через пару минут в воду действительно можно было влезать.

Горячая расслабляющая ванна — как раз то, что нужно после возни с контейнерами на морозе. Вода в бассейне была солоновата на вкус и слегка пузырилась. Карл и Лада уселись на дно, прислонившись к стенке, и расслабились, почти потеряв представление о времени. Более привычные к такому времяпрепровождению Петер и Алина вели неспешную беседу.

— Ну как, ты нашла свою пылинку дальних стран?

— Ты про что?

— Помнишь свои любимые стихи детства?

Вот ты тогда решилась вырваться из нашего захолустья — и как оно?

— Не жалею, это уж точно. Хотя на самом деле большой разницы нет. Для фермера мир — это его огород, для таксиста город, для лётчика — планета. А для меня сейчас мир — это пять десятков планет. Ну и что? Подними глаза в небо, и ты увидишь миллиарды звёзд, до которых нам ещё тянуться и тянуться. Отдать эти пятьдесят миров обратно я не хочу — пробовала уже, когда с Максимом сидела. За пять лет совершенно извелась каждый день видеть на небе одно и то же солнце. Но я прекрасно понимаю, что между одним и пятьюдесятью разница небольшая.

— А что с мечтой о военной карьере?

— Сначала не хватило умения пилотировать. Потом пошла в торговый флот, надеясь, что рано или поздно случится набор добровольцев из Торгфлота. Такое в ВКФ иногда бывает, когда где-нибудь сдают много новых кораблей, и на их укомплектование не хватает выпускников академий. Но один раз такой набор случился, когда я сидела с ребёнком. А второй раз, года три назад, меня отговорил Торвальдыч. Я уже была вторым механиком на «Марианне», а он — стармехом, и хотел передать корабль мне. И передал — четыре скачка назад. А ты тут как?

— Учу студентов помаленьку и мечтаю начать строить здесь свои корабли. Ты мечтала о Пространстве для себя, и ты его получила. А я хочу Пространства для своего мира. Но пока не получается.

— Пространство… как иронично это звучит! Нет другой профессии, где приходится столько времени проводить в тесном помещении без возможности выйти. Зато каждые два месяца — новый мир. Но зачем тебе Пространство для мира? Ради тех цветных кружочков, в которые превращаются три точки на небосводе, которые мы в детстве разглядывали в телескоп? Боюсь, ты вряд ли их достигнешь. Ни в одном из пятидесяти миров не занимаются активным исследованием внешних планет, не то что их освоением. Даже под Арктуром, где от Древних нам достались два пригодных для жизни спутника Супера, этот самый Супер — не более чем большой зелёный круг в небе Двух А, то есть Атлантиса и Авалона. Только в Солнечной системе немножко занимаются изучением своих внешних планет. Но их там десять миллиардов, они могут себе это позволить. А мы — взлетели с планеты, подошли поближе к звезде, в скачковую зону, перепрыгнули к другой звезде — и скорей обратно, под кислородную атмосферу. Я тут под Сириусом смотрела фильм, снятый землянами из МИСС про историю исследования спутников Юпитера и Сатурна. Удивительно красивые миры. И таких под каждой звездой по несколько штук рядом с обитаемой планетой. Но человек там жить не может, — Алина невесело усмехнулась. — А вот шияары бы смогли. Чем больше я узнаю про то, как устроена Вселенная, тем меньше их понимаю. Мы с ними прекрасно ужились бы в этой системе, не стремись они лишить нас возможности летать. Сейчас все эксперты убеждены, что нашу промышленность они уничтожили по ошибке. Колония была молодая и просто не успела создать себе других промышленных мощностей, кроме того корабля-завода, который пригнали с Авалона при её основании. А его уничтожили не потому, что он завод, а потому, что он корабль. Когда они атаковали Землю, то ограничились уничтожением исследовательского корабля на космодроме Лунной базы.

— Заметь, ты опять сводишь всё к «летать». Попытка помешать летать в твоих глазах оправдывает войну на уничтожение против целой расы. А когда я говорю, что хочу, чтобы здесь строилось что-то летающее, ты спрашиваешь — «зачем?»

— А чего ты хотел? Любая свобода — она в первую очередь «для», а не «от». Что дадут Миру Осануэва собственные космические корабли, чего не дают сейчас регулярно заходящие корабли Торгфлота? Все знания Галактики мы к вам возим. Если кто захочет отправиться в другие миры набираться ума-разума, он может это сделать. Если кому-то невтерпёж летать самому, как когда-то мне, это тоже не слишком большая проблема. Даже всякую ерунду вроде земных деликатесов, и то регулярно привозим. Во всей Галактике нет такого понятия, как «свои корабли» какого-то мира. Сильверхавн и Лерна строят корабли не для Авалона и Беты, а для Торгфлота или ВКФ. Зачем миру свои корабли, если любой подросток в этом мире может пристроиться юнгой на приходящий корабль? А миры и сами неплохо умеют летать по своей орбите, — Алина протянула руку к стакану, стоящему на столике-плоте, и сделала пару глотков из него. — Лучше бы ты организовал здесь производство флиттеров. При здешнем климате это крайне полезная вещь. Это и пассажирские рейсы в Нуэва Картахена за двадцать минут, и спасательные операции в такую погоду, когда ни один самолёт не оторвётся от полосы, и обслуживание спутниковых сетей.

— А откуда ты знаешь, что у нас нет флиттеров?

— На планетах, где есть флиттеры, проходящим кораблям не предлагают разовых контрактов на замену спутников СНМ.

Абитуриенты

Жанна Рандью нажала на телефоне кнопку «ответить», поднесла аппарат к уху и услышала взволнованный женский голос:

— Здравствуйте, вы мама Мишеля Рандью?

— Да, а что случилось?

Мишель ещё пять минут назад спокойно сидел в своей комнате за компьютером и, как обычно, делал что-то абсолютно непостижимое для родителей.

— Вы понимаете, я мама Ганса Пфельце, вместе с которым ваш Мишель подрабатывает в Технологическом Университете. И вот сегодня он тут выдумал такое… такое…

Жанна поняла, что по телефону от фрау Пфельце толку не добиться.

— Лучше приходите ко мне. Я вас напою чаем, а вы всё расскажете мне с глазу на глаз. По телефону явно не получается.

Через пять минут Эмилия, наспех накинув куртку на домашний халат, позвонила в дверь Рандью. Ещё минут через десять, после второй чашки марсианского иван-чая, притащенного Мишелем из Клавиуса, Эмилия наконец смогла описать, что произошло.

— Вы знаете, Ганс сегодня заявил, что хочет поступить в инопланетный колледж. Ваш Мишель ничего подобного не предлагал?

— Мишель, — позвала Жанна. — Иди сюда.

Когда её сын появился на кухне, она спросила:

— Ты в курсе, что Ганс собирается поступать в какой-то инопланетный колледж?

— Конечно. В Корадский технологический. Я тоже хотел обсудить с вами такую идею, но всё как-то повода не появлялось.

— Та-а-ак… И какие у тебя аргументы?

— Мама, а какой мне смысл ещё пять лет таскаться в земную общеобразовательную школу, если за это время я вполне могу получить специальность, совершенно не потеряв в качестве образования? Ты же знаешь Мару и представляешь себе, какой уровень общеобразовательной подготовки даёт ВКА. Приличные инженерные колледжи в этом плане не хуже.

— А почему именно в этот?

— Ким вообще предлагал отправиться в Сильверхавнский судостроительный. Он говорит, что это лучшая инженерная школа в Галактике. Но Сильверхавн под Арктуром, значит, писать письма домой можно только с попутным кораблём. А Корада — это Марс. Письмо идёт от десяти до сорока минут, и писать можно в любой момент. Опять же, на Марсе у меня знакомые.

— Какие знакомые?

— Ребята из Соацерского экотехнического, которые работали с нами в Клавиусе. Они почти все возвращаются на Марс, когда у них кончится практика. Только Труди остаётся на Земле, потому что любит Кима. Она как раз обещала поговорить со своими родителями, чтобы мы с Гансом пожили у них, а то ещё полтора года назад там было трое детей, а теперь её старший брат женился и уехал куда-то в Копрат, и сама Труди тоже фактически вышла замуж. Остался только её младший братик.

— А позвонить этим самым родителям можно?

— Ты что, это же Марс! Как ты будешь звонить, когда сейчас задержка сигнала полчаса? Можно разве что написать письмо по E-Mail.

Эмилия взяла со стола ярко раскрашенную алюминиевую коробочку и стала машинально вертеть её в руках. Точно такую же коробочку привёз с Луны Ганс. Марсианский чай. Только на том был портрет какого-то грузного мужчины на фоне книжных полок и надпись довольно удобочитаемой кириллицей XX века «Иван Ефремов», а здесь был явно в какой-то народной художественной традиции изображён парень в средневековой одежде верхом на волке, а надпись была таким старинным шрифтом, что глаза сломаешь.

— Это «Иван-царевич», в переводе с русского «принц Иван» — традиционный герой русских сказок, вроде как у нас странствующий рыцарь, — заметил Мишель её затруднения. — Вообще у них очень любят рисовать на пачках чая каких-нибудь русских Иванов, потому что по-русски та трава, из которой делают марсианский чай, называется «иван-чай». А поскольку кириллицы на Марсе толком не знает никто, кроме пролетающих мимо космонавтов, то шрифт выбирают лишь бы покрасивше, на удобство чтения не смотрят.

— А сколько лет этой вашей Труди? — поинтересовалась фрау Пфельце, отставляя чайную коробочку.

— Марсианских что-то в районе девяти. То есть по нашему счету лет шестнадцать, как и Киму с Марой.

— И в этом возрасте она выходит замуж на другую планету?

— А что? Специальность есть, работа для экотехника по купольным городам в Порт-Шамбале найдётся. Всё, что надо для самостоятельной жизни, у неё в бета-листе сдано.

Жанна вспомнила беседу с Келли про систему экзаменов в бета-листе.

— А у вас-то с Гансом сдано то, что надо?

— А как же! Как марсиане в Клавиусе узнали, что у нас с Гансом нет бета-листов, они насели на Кима, как на военного коменданта, то есть вообще единственную спейсианскую власть на Луне, что это непорядок. Пришлось ему организовать нам сдачу экзаменов. У меня даже экономическая самостоятельность проставлена, хотя вообще-то в тринадцать лет она мало у кого бывает сдана. Но после того, как написанный мной для Труди искин отличился на почве предпринимательства, мне эту галочку поставили автоматом. Хотя для того, чтобы учиться в колледже, экономическая самостоятельность не обязательна. Назначат опекуна, который будет присматривать, чтобы правильно тратил стипендию и приработки. Можно вот родителей Труди попросить.

— Так назначат или можно попросить? — не поняла Эмилия.

— Ну, если приходишь вместе со взрослым и говоришь «это мой опекун», никто не будет от добра добра искать. А так назначат кого-нибудь.

— Вот что с ты с ними будешь делать? — вздохнула Эмилия.

— Что делать, что делать? Отпустить, — не менее тяжело вздохнула Жанна. — Всё равно ведь вылетят из гнезда. Не сейчас, так через пять лет, не через пять, так через десять.

— Вам хорошо, вас всё равно двое. А я с кем останусь?

— Так, Мишель, иди в свою комнату, — сказала Жанна. — Тут у нас начинается слишком взрослый разговор.

— В смысле, для тех, у кого сдано родительство? — нахально поинтересовался подросток уже в дверях. — Но у вас же тут не останется ни одного эксперта по спейсианским обычаям. Шварцвассеру, что ли, позвоните.

— Вот, вырастила эксперта на свою голову, — вздохнула Рандью, когда дверь за её сыном закрылась.

— Мой такой же. Они как-то внезапно выросли. Когда Ганс приволок ту страховку, я ещё не понимала, что весь мой мир переворачивается. А теперь… Была мать-одиночка, инвалид, а теперь превратилась в какого-то совсем другого человека. И это всё сделал Ганс.

— Но ведь мир для тебя перевернулся с головы на ноги. Ты теперь молодая, здоровая женщина, которую ничто не связывает. Можно начинать жизнь заново. Может, тебе тоже поступить в какой-нибудь марсианский колледж? У них там вроде берут взрослых, желающих получить новую специальность, и переобучают за год-два.

— Это как-то уже слишком. Вроде мои старые навыки ещё не совсем заржавели. Но что же это получается — родной сын выступил по отношению ко мне с позиции старшего, родителя?

Жанна охнула, но тут же взяла себя в руки:

— Кстати, это ещё одна причина его отпустить. Насколько я помню курс психологии, нет ничего хорошего в том, чтобы в таком возрасте брать на себя роль родителя. Потом это может плохо сказаться на его отношениях со сверстниками. Так что лучше пусть поживёт отдельно.

Ильма Линдсней, профессор этнографии

За столом в кают-компании «Ариадны» собрался весь экипаж, за исключением двоих вахтенных. Это был, вероятно, последний обед в этом рейсе. Через несколько часов корабль ляжет на орбиту вокруг Лемурии, надо будет сворачивать жилую палубу и садиться.

Члены экипажа уже испытывали радостное возбуждение от предстоящей встречи с родной планетой. И тут капитан Захариос задался вопросом: а как быть с пассажиром? Всё же хочется показать землянину-журналисту свою родину во всей красе.

— А может быть, попросим Ильму? — спросил радист. — Ей, наверное, самой интересно будет.

— Да она небось сидит в какой-нибудь очередной глуши, — отозвался старпом.

— А ты ей напиши. Может, успеет ответить до посадки.

— Кто такая Ильма? — заинтересовался Анджей, поскольку речь шла о его дальнейших планах.

— Ильма Линдсней, двоюродная сестра жены Серго, — капитан показал на старпома. — Она профессор этнографии в Университете и постоянно мотается по всей планете, да и по Двум «А» тоже. Если кто и знает на Му все места, которые стоит посмотреть, то это она.

— А мы все с нею знакомы, — добавил радист. — Нектон она тоже изучает, и мы как-то ей попались в качестве подопытных кроликов. Вот это женщина…

Ильма ответила на письмо довольно быстро. Как оказалось, она была дома, в Хиппе, университетском городке в трёх часах езды на мотриссе от космопорта Му-сити, и в ближайшие три-четыре дня никуда в экспедицию не собиралась. В часовом поясе Му-сити в это время был вечер, поэтому она так быстро отреагировала на письмо — сидела за компьютером в момент его прихода.

Когда корабль совершил посадку, по корабельным часам был поздний вечер. А над бухтой Венёва, на берегах которой была расположена столица Лемурии, восходил Арктур.

Менять часовой пояс таким способом — отгулял целый день, и тут опять утро — Анджей любил меньше всего. Тем более, что поспать в космическом корабле перед посадкой совершенно нереально — аврал, сворачивают жилую палубу, через салон то и дело проскальзывают члены экипажа, радиообмен с диспетчерами выведен на громкую связь. Потом атмосфера, перегрузки.

В какой-то довольно низкокачественной арктурианской книжке про первые межзвёздные перелёты, которую Анджей нашёл у боцмана и от нечего делать читал во время полёта, была такая фраза:

«Когда расстояние до планеты превращается в высоту, и её атмосфера наваливается на грудь всей миллионнотонной тяжестью…»

Сейчас Анджей имел возможность испытать это самое ощущение.

В общем, когда «Ариадна» уцепилась манипуляторами за палы пирса в порту Му-сити, он был готов к чему угодно, но только не к подвигам. А весь экипаж, похоже, почему-то ожидал от него именно этого.

В результате ему пришлось не ждать автобуса, везущего к бордингаузу, как всем, а топать между штабелями контейнеров к каким-то боковым воротам порта, где прямо рядом с забором была пассажирская железнодорожная станция. Ему даже посмотрели в Сети расписание и любезно сообщили, что ближайшая мотрисса до Университета отходит всего через пятнадцать минут.

Мотрисса оказалась здоровенным четырёхвагонным сооружением, которое в Нижней Австрии вполне заслужило бы название поезда. Устроившись на мягком бархатном сиденье, Анджей поставил будильник в наладоннике на момент за пять минут до прибытия и заснул.

Проснувшись, он почувствовал себя несколько бодрее, но и обстановка вокруг изменилась. Вместо бодрящей предрассветной прохлады в безоблачном небе висел огромный шар Арктура, раза этак в два с половиной больше привычного Солнца, и заливал платформу станции своими ослепительно белыми лучами. То есть, конечно, лучи Арктура должны быть чуть желтее и чуть прохладнее солнечных, но глаза уже привыкли, и разница была незаметной. А тепла их вполне хватало на то, чтобы питать буйную субтропическую растительность вокруг.

Анджей сверился с планом на экране своего наладонника и решительно направился по узкой, посыпанной щебнем дорожке, петлявшей под кронами редких деревьев среди аккуратно подстриженного газона.

Стоило ему отойти немного от станции, как среди деревьев начали мелькать небольшие домики. Даже по сравнению со старинными европейскими Лемурийский Университет в Хиппе производил впечатление какого-то игрушечного — возможно, потому, что маленькие корпуса не теснились вокруг узеньких средневековых улочек, а были рассеяны по огромному пространству, покрытому редкими деревьями.

На газоне, как это водится в таких местах, располагалось множество народу — кто читал новости, кто работал, кто общался, усевшись в тесный кружок, кто играл в мяч. Правда, если на газоне вблизи венского университета обычно можно увидеть лишь студентов, то здесь возможностью рассесться или улечься на открытом воздухе пользовались люди всех возрастов.

Вот наконец и двухэтажный корпус с индексом GG4. Вот комната 112 — небольшая семинарская аудитория, наполовину заваленная всяким экспедиционным снаряжением. За столом сидела девушка в платье с открытыми плечами и читала новости на огромном экране, висящем на стене вместо доски.

— Доброе утро. Где я могу увидеть профессора Линдсней?

Девушка повернулась к нему. У неё был слегка продолговатый овал лица, наводящий на мысли о примеси восточной крови, персидской или бухарской, кожа светлая, хотя и загорелая, а иссиня-черные волосы были собраны в две тонких косы, спускающиеся на грудь.

— Вы Анджей Краковски? Очень приятно. Ильма Линдсней — это я.

Ещё несколько ничего не значащих реплик, и Ильма развила бурную деятельность. Сумка Анджея была отправлена в кучу экспедиционного барахла, на двери появилась стандартная рельефная табличка, отпечатанная на термопластовом фаббере «профессор завтракает у Джошуа», и преподавательница потащила своего гостя куда-то через газон. Не прошло и пяти минут, как они приземлились в небольшом кафе.

— Джошуа, подай нам чашечку обычного капуччино и кружку предзащитного кофе! — скомандовала профессор Линдсней.

Заказ появился на столике почти мгновенно. Бармен, видимо, был неплохим физиономистом — изящную фарфоровую чашечку он поставил перед Ильмой, а огромную керамическую кружку перед Анджеем, глаза которого опять начинали слипаться.

— Пей, это местный фирменный рецепт, — Ильма перешла на «ты» уже на третьей реплике. — Тут часто бывает, когда человек претендует на бакалавра, магистра или доктора, что за три дня до защиты ещё ничего не готово, и надо вкалывать круглые сутки. Вот для этой цели Джошуа варит свой фирменный кофе. Выпьешь, и двенадцать часов как новенький. Главное, не ездить на таком горючем больше трёх суток, а то может плохо кончиться.

Тут в кафе появилась высокая крепкая мулатка, почему-то с рыжими волосами.

— Ильма, я вас нашла, — воскликнула она.

— Знакомьтесь: это Урсула, моя магистрантка, а это Анджей. Давай, Урсула, быстро определи, откуда он.

— Ну… — задумалась девушка. — Наверное, «откуда» должно начинаться с предлога «из-под».

— Уже неплохо.

— Он горожанин. На планете есть ярко выраженная смена сезонов, причём его город явно находится в умеренном поясе. Последних несколько месяцев там была зима. А это уже раз-два и обчёлся. Ой, чёрт, неужели Старая Земля?!

— Угадала, — кивнул Анджей. — Земля, Вена, примерно сорок восемь градусов северной широты. Но как?

— Насчёт Земли — это была гипотеза на грани фола. У вас на футболке портрет Эллери Релгарта в роли Голана Тревайза. Это четвёртый сезон телесериала «Основание». Майка не новая, причём заношена не от того, что её непрерывно носили не меняя. Значит, куплена не менее нескольких месяцев назад. Добавляем время космического перелёта, добавляем зиму, которая почти однозначно определяется по отсутствию загара, и получаем не менее полугода назад. У нас на Лемурии четвёртый сезон начали показывать только два месяца назад, и, насколько я знаю, из всех крупных миров — первыми. А значит, полгода назад майки с его персонажами могли продаваться только на Земле.

— Смотри, какие у меня ученицы, — просто лучилась гордостью Ильма. — Земля — это практически самый невероятный вариант ответа на вопрос, откуда может быть человек, сидящий за столиком кафе в Хиппе, но в течение буквально минуты все остальные варианты были исключены, а оставшийся стал основной рабочей гипотезой, каким бы невероятным он ни являлся.

«Интересная наука — этнография колоний,» — подумал Анджей.

Магистрантка достала планшетный компьютер и начала что-то обсуждать со своей руководительницей. Анджей тем временем пил принесённый ему напиток. По вкусу это было нечто странное: кофе там, несомненно, присутствовал, но кроме него явно были какие-то травы и, может быть, даже фрукты.

Выпив чашку, он почувствовал, что сонливость куда-то делась. Тем временем Ильма закончила беседу со своей студенткой, и та убежала, размахивая планшетом.

— Вроде на сегодня у меня больше встреч не намечено, — сказала Ильма. — А если буду кому-то срочно нужна, пусть вызванивают. Так что могу устроить экскурсию по Сити. Сейчас только зайдём, уберём табличку, что я в кафе, и захватим твою сумку.

Пройдя буквально пару сотен метров от факультетского корпуса, они оказались перед увитым виноградными лозами таунхаусом, перед одним из подъездов которого был припаркован небольшой яйцевидный аппарат.

— Кидай сумку за сиденье и помоги раскрыть несущий винт, — скомандовала Ильма, откинув ветровое стекло — нечто среднее между дверцей и фонарём самолётной кабины.

Через несколько секунд лопасти несущего винта щелчком встали на место, и машина была готова к полёту. Персональный транспорт Ильмы оказался двухместным автожиром. Развивать скорость больше автомобильной он не мог, но зато и топлива потреблял не намного больше, чем автомобиль.

Ильма заложила круг над университетским городком. Городок Хипп располагался на пологих холмах, окружённый перелесками, полями и деревнями. В десятке километров к северу от него холмистая равнина неожиданно обрывалась прямым тридцатиметровым обрывом, за которым по широкой долине извивалась огромная река. Километрах в тридцати она впадала в море, образуя огромную дельту, на островах которой сверкал темно-фиолетовыми крышами-солнечными батареями и зеленел бульварами город.

В воздухе над долиной двигались во всех направлениях разнообразные летательные аппараты — от двухместных автожиров вроде того, в котором летели они, до четырёхмоторных грузопассажирских самолётов.

Ильма щёлкнула тумблером и убрала руки со штурвала.

— Над городом всегда такое движение, что пилотам-любителям лучше положиться на автоматику. Так что пускай пилотирует железяка кремниевая, а мы можем спокойно разговаривать. Ты, как я понимаю, не хочешь ограничиться однодневной экскурсией по Му-Сити?

Анджей согласно кивнул.

— Я послезавтра собираюсь отправиться в небольшую экспедицию. Примерно на месяц. Нужно посетить десяток точек на скэттере. В принципе, ничто не мешает спланировать маршрут так, чтобы по дороге попасть в наиболее интересные места гэзера и побывать на фронтире.

— Что такое фронтир, я более-менее понимаю. Но скэттер и гэзер?

— Это наша лемурийская терминология, но и в других старых колониях, по-моему, тоже её используют. А в не-старых нет скэттера, и альтернатива фронтиру рассматривается как нечто единое, кантрисайд. А у нас есть гэзер. Это что-то вроде того, что под нами — освоенная сельская местность, человек этак двадцать-пятьдесят на квадратный километр, поля почти смыкаются. Люди, живущие в гэзере, ощущают себя единым обществом. Ездят в город на ярмарку чуть ли не еженедельно, в свободное время торчат в тех же чатах, что и горожане, смотрят те же видеоканалы. В общем, местность, абсолютно неинтересная с этнографической точки зрения. Космонавты или моряки и то интереснее, — Ильма заложила за ухо прядку, выбившуюся из косы. — А вот скэттер — дело другое. Это люди, предки которых полтораста лет назад, до Инцидента, прилетели под Арктур с целью построить мир по своему вкусу. Они забивались куда-то в труднодоступные места — в горы, в глубины лесов, даже в болота, и создавали там небольшие изолированные поселения. Ведь тогда, до Инцидента, не было очевидно, что земные государства не смогут подчинить себе новозаселённые планеты. Говорят они там на смеси какого-нибудь старинного земного языка с кучей Древних терминов, описывающих окружающую их жизнь. Нет, они не порвали с цивилизацией окончательно, пользуются современной медициной, их дети учатся в школе по общим программам, а часть детей, подрастая, уходят в города или на фронтир. Но те, кто остаются, ведут своеобычное хозяйство и живут по собственным традициям. Вот их-то мы в основном и изучаем.

Пока она говорила, глаза Анджея разгорались и разгорались, и он прекрасно знал, что Ильма это замечает.

— Так что вот. Могу предложить оклад рабочего в двести лемуриков в месяц, не считая билетов на общественный транспорт, место в палатке, которую ты сам же и потащишь, и много-много тяжёлой экспедиционной работы.

— Где расписываться? И кстати, чего это оклад такой маленький?

— Ну так этнографы и экологи — самые бедные из полевиков. От нас, в отличие от геологов и ботаников, никакого прибытка ни бизнесу, ни муниципальным властям, одно беспокойство — то не тронь, это сохрани. Потому и гранты у нас маленькие. На должность рабочего обычно берётся студент, соискатель степени бакалавра или в крайнем случае магистра, которому лишь бы на еду хватало, а работает он за интерес. Впрочем, я полагаю, у тебя тот же случай? — она ехидно улыбнулась и подмигнула.

Автожир закладывал пологую дугу над городом. С высоты птичьего полёта Ильма показывала Анджею достопримечательности:

— Вот с этого места начиналась наша колония. Вон тот каменный шатёр стоит на месте первого лагеря археологической экспедиции Сильмы Типпельберг. А вон та колонна — на месте раскопа, где впервые удалось отрыть артефакты Древних. Вот этот замок в стиле рококо с башенками — Опера. А мы сейчас пойдём на посадку возле Приморского рынка. Там большая парковка.

Вдруг в поясной сумочке у Ильмы зазвонил телефон. Она вытащила аппарат, поднесла к уху:

— Да, конечно. Я сейчас в городе. Башмитианин? Это я тебе сходу не скажу. Мне нужно время на подготовку. Давай через два часа в «Перепёлке»?

Она нажала кнопку отбоя, убрала аппарат и обратилась к Анджею:

— У меня тут возникло срочное дело. Нужна консультация по теме, по которой я без подготовки много не скажу. Придётся освежить кое-что в памяти. Всё равно мы собирались в музей Планеты — вот он стоит, походи там без меня, там и так всё расскажут. А потом подходи вот в это кафе, — она показала рукой на навес с несколькими столиками около двухэтажного дома из дикого камня.

Анджей направился в музей, который занимал довольно большое трёхэтажное здание и делился на три отдела: «Геологическая история», «Дочеловеческая история» и «История колонизации». Разумеется, больше всего его интересовала дочеловеческая история. Но тут он столкнулся с небольшим затруднением: надписи древнеарктурианским алфавитным письмом, как правило, не сопровождались переводом, примерно так же, как надписи латиницей где-нибудь в Сербии. Видимо, считалось, что уж этот-то алфавит знает каждый образованный человек. Пришлось взять напрокат аудиогид.

В отделе истории колонизации Анджей обратил внимание на скэттер. Тут были описаны десятки разных народов с разными обычаями. В общем и целом это напомнило ему средневековую историю Земли: какие-то примитивные племена с разными специфическими традициями земледелия и скотоводства, а некоторые даже охотничье-собирательские. И всё это люди, предки которых пересекли космос, а до этого жили в земных высокотехнологических городах?

Выйдя из музея, Анджей направился к кафе. Однако, подойдя к столику, он был вынужден остановиться и протереть глаза. «Что же они добавляют в этот свой диссертационный кофе?» — ошарашенно подумал он.

За столиком сидели две Ильмы и оживлённо о чём-то спорили, тыча пальцами в экран планшетного компьютера. Одинаковые чёрные волосы, заплетённые в две косы, одинаковые черты лица, одинаковые фигуры, даже платья одинаковые. Только цвет кожи слегка разный: одна явно европеоидной расы, но хорошо загорелая, вторая похожа на мулатку или квартеронку.

Наконец та, что посветлее, подняла голову:

— О, Анджей! Знакомься, это моя дочь, Тайка Линдсней. Тайка, оторвись от экрана. Это Анджей Краковски, журналист с Земли.

Вторая женщина подняла голову. Анджей ещё раз посмотрел на них и подумал, что не может с ходу сказать, какая моложе, какая старше.

— Ильма, извини за нескромный вопрос, сколько вам обеим лет?

— А что, у вас на Земле это до сих пор считается нескромным вопросом? Мне — сорок два, Тайке — двадцать три.

Ильма открыла дверь, и они вошли в её секцию таунхауса. Анджей и представить себе не мог, что существуют такие узкие дома. Коридорчик шириной около метра вёл от парадной двери до выхода во двор. Вбок из него вели двери в гостиную, шириной не более двух с половиной метров, зато длиной добрых пять, и маленькую кухоньку. Между гостиной и кухней была крутая лестница наверх, ведущая в спальню и ванную, расположенные над гостиной. Широкая площадка над лестницей, с выходом на балкон, служила Ильме кабинетом. В общем, по фасаду вся эта конструкция занимала не более трёх с половиной метров. Соседние отсеки, похоже, были гораздо больше.

Ильма провела гостя во внутренний дворик, такой же маленький, как и сама секция таунхауса, и кончавшийся живой изгородью — вернее, двумя живыми изгородями параллельно друг другу, образующими зигзагообразный проход. Этот проход выводил на берег довольно длинного то ли пруда, то ли бассейна, протянувшегося вдоль всего таунхауса, вернее, между двумя таунхаусами. Похоже, этот бассейн был общим для пары десятков секций.

Рядом с выходом с её двора на краю бассейна стояла пара выцветших пластиковых кресел и круглый столик. Арктур уже опустился довольно низко, и тёплый вечерний свет не вызывал желания спрятаться в тень.

Лемурийка поставила на столик запотевший мельхиоровый кувшин, неизвестно откуда взявшийся в её руках, а на спинку одного из кресел бросила большое мохнатое полотенце.

— По-моему, после всех этих экскурсий самое время искупаться.

Она сбросила одежду и прыгнула в воду. Анджей последовал её примеру.

Энергично проплыв несколько раз вдоль бассейна туда и обратно, профессор выбралась на берег и, не одеваясь, уселась в шезлонг, налив себе что-то из кувшина в высокий стеклянный бокал на тонкой ножке. Журналист сделал то же самое.

В обнажённом виде Ильма вела себя совсем не так, как Мара или, скажем, Труди Карпентер. Те просто не обращали внимания на то, что на них кто-то смотрит. Им было удобно и естественно без одежды, и они естественно двигались. Пока Ильма плавала в бассейне, она делала то же самое — её тело нуждалось в большем количестве движения, чем предоставила городская прогулка. Но теперь, когда потребность в движении была удовлетворена, и она села за стол рядом с гостем, чувствовалось — она осознает, что является объектом эротически окрашенного мужского внимания, и наслаждается этим. Впрочем, это совершенно не мешало им обоим вести светскую беседу.

— Почему мой дом такой маленький? А куда мне больше? Вполне хватает, чтобы кинуть рюкзак между экспедициями. Дети выросли, у Тайки свой дом в Сити, а Дар где-то мореходствует, обслуживает китовые фермы. Когда он бывает в городе, то скорее у сестры остановится, чем у меня.

— А их отец?

— О, история моей личной жизни — это такая баллада! Я обязательно рассказываю её студентам в курсе методики полевых исследований. Чтобы знали, как не надо заниматься этнографией, — Ильма усмехнулась, но как-то не совсем весело. — Любить объект своего исследования нужно. Любить народ, его культуру, может быть, даже его обычаи. Спать со случайно встретившимися в скэттере симпатичными знакомыми можно. Если знать обычаи и делать это так, чтобы ничьей чести не было урона. Но упаси вас боги Древних влюбиться в объект исследования и пытаться создать семью! А со мной случилось именно это. Давно-давно, когда я была ещё только бакалавром и отправилась в Тагарские горы собирать материал для магистерской диссертации. Там очень интересная культура горных пастухов. Леон влюбился в меня с первого взгляда, я выдерживала его ухаживания дня три, а потом сдалась. Мы прожили вместе шесть лет, я родила от него двоих детей и набрала по окрестным скэттерным поселениям материала не только на магистерскую, но и на докторскую диссертацию. Там в предгорьях довольно близко сходятся несколько разных культур, и, оставаясь примерной супругой горного пастуха, можно изучать не только своё племя, — она машинально намотала на палец кончик одной из кос и вздохнула. — А потом я не выдержала и сбежала. Не по мне это — в течение двух тысяч дней просыпаться и видеть на горизонте одну и ту же гору. Правда, сначала я сбежала не совсем. Каждые несколько месяцев я появлялась там на недельку, и каждый мой приезд был феерией любви. Мы всё никак не могли поверить, что у нас слишком мало общего, и мы не можем ужиться вместе. Охлаждение началось, когда подросли дети. Сначала Дар пошёл в юнги на торговое судно. Тогда Леону стало ясно, что он весь в меня, такой же бродяга, и не останется на его любимых яйлах. Но окончательный разрыв случился, когда Тайка выбрала себе специализацию после медицинского училища. Надо сказать, что и я сама была почти шокирована, когда она выбрала секс-суррогатную психотерапию.

— Что, это такое шарлатанство?

— Нет, вполне научно обоснованная методика. Но она подразумевает интимные контакты терапевта с клиентами. Я, конечно, иногда сплю с представителями изучаемых народов — но чтобы делать секс неотъемлемой частью работы?! Леон обвинил в этом меня и, наверное, в чём-то был прав — когда Тайка была подмастерьем, она ездила со мной коллектором по скэттеру и насмотрелась на то, насколько разными бывают людские представления о приличиях и нравственности. Поэтому у неё не было причин счесть этот род занятий безнравственным или неприличным. Она считает себя горожанкой, а горожане принимают любое поведение, которые считает приличным хоть кто-нибудь. В общем, последние лет пять в гости к тагарским родственникам появляется только Дар. Он, конечно, непоседа, перекати-поле, и вообще по его примеру уже пятеро подростков сбежали в моряки, но он хотя бы остаётся в рамках приличий.

— Знаешь, Ильма, — вдруг перебил собеседницу Анджей, — тот коктейль, которым с утра с твоей подачи напоил меня Джошуа, уже прекращает своё действие. Ещё немного, и я засну прямо в шезлонге.

— И правда, будет непорядок, — согласилась она. — Хватай своё барахло в охапку и пойдём, покажу тебе кровать.

Почему-то обыкновенная кровать с довольно жёстким тонким матрасом, да при нормальной гравитации, показалась Анджею безумно привлекательной по сравнению с надувным матрасом при минимальной тяжести в каюте «Ариадны». Едва успев натянуть на себя одеяло, он заснул, хотя до заката оставалось ещё не меньше часа.

Сознание вновь вернулось к нему в предрассветных сумерках, когда небо уже начало светлеть, но Арктур ещё не поднялся над горизонтом. Проснулся он свежий и бодрый — и вдруг обнаружил, что в кровати он не один.

Ильма спала чутким сном опытного путешественника, поэтому, как только проснулся сосед по кровати, проснулась и она. И не говоря ни слова притянула его к себе.

Позднее, когда рассветные лучи Арктура уже проникли в окно, а наши герои просто лежали рядом друг с другом, Анджей наконец спросил:

— Ну и зачем было это делать в первую же ночь под одной крышей?

— Знаешь, Анджей, вчера мы согласились отправиться вдвоём в достаточно длительную экспедицию. Это подразумевает несколько больший уровень взаимного доверия, чем случайный секс. А то, что мы симпатичны друг другу в этом смысле, стало видно сразу. И есть ещё одна тонкость. Я, конечно, не такой профессиональный психолог, как Тайка, но кое-что понимаю в этом деле. У тебя вчера чувствовался комплекс нового мира. Ты оказался в новом месте, где всё для тебя новое, чужое. А рядом я, которая прожила тут всю жизнь. Если бы мы не стали любовниками, то ты запросто мог бы в общении со мной занять позицию младшего, ученика рядом с учителем, если не сына-подростка рядом с матерью. А вот этого мне совершенно не надо. Если бы мне нужен был младший спутник, я всегда могла бы взять подмастерье-коллектора, а раз уж беру в напарники взрослого мужика, он нужен мне в позиции равного. А женщину, которая занимается с тобой любовью, ты будешь воспринимать как равную независимо от каких-то знаний и умений в конкретных областях.

— Но у меня могли быть какие-то обязательства перед оставшимися в Солнечной системе.

— Ой, ладно, вчера ты уже успел мне всё рассказать. У тебя была девушка из старинной нектонной семьи.

— Да, она говорила про себя «нэви в третьем поколении, космонавт в седьмом».

— Ого, уже и третье поколение бывает? Как быстро летит время. Впрочем, мои дети тоже уже выросли, а я училась вместе с детьми первого поколения, которые ещё не стали вторым. Вспомни, как ты расставался с ней на Марсе — наверняка она отпустила тебя. В таких семьях прекрасно понимают, что это такое, когда людей разделяет межзвёздное расстояние, а у каждого из них свой путь. И даже если ваши пути когда-нибудь снова пересекутся, я уверена, что она не поставит этого утра в вину ни тебе, ни мне.

Dumpfmaschinenmuseum

— Алина, ты точно уверена, что вам надо ехать за двести километров на этом плоде извращённой любви локомобиля XIX века с танком начала XX? — поинтересовался капитан. — Вот эта хрень на свежих спутниковых снимках мне крайне не нравится, — он ткнул пальцем в похожее на осьминога облачное образование, наползавшее на Айзенграт с запада.

— А что ты переживаешь? Ну, посыпется снежок немножко — что с нами сделается на оживлённой трассе в самом обжитом месте на планете? Вот если бы мы самолёт взяли… Нелётная погода от этого облачка запросто может быть. Ты ещё учти, что я родилась и выросла именно здесь, Карл происходит из местности, где горы ещё выше и снег зимой тоже лежит, да и у Лады в бета-листе отмечены путешествия по зимней тайге.

— Так вы ещё Пита с собой тащите.

— Кстати, ему было бы неплохо сдать здесь этот зачёт. Но, пожалуй, не успеем. Это неделю только подготовки, а ты вроде не собирался столько здесь рассиживаться.

В общем, отговорить Алину от путешествия в Dumpfmaschinenmuseum капитану не удалось. Когда будущие путешественники вышли из капитанского номера в бордингаузе, Карл спросил Ладу:

— Откуда у тебя зачёт по выживанию в зимней тайге?

— С Солярной эскадры. Имея такое прикольное место всего в трёх тысячах километров к северу от базы, грех не дать подмастерьям поприключаться там.

— Ну, под Бетой вон есть Лег-энд, но что-то я не заметил у тамошней малышни поголовного умения выживать в зимнем лесу.

— Ты же не общался с юнгами Бетанской эскадры. Там наверняка тоже у всех. Просто люди из ВКФ намного мобильнее, чем даже торгфлотовцы. Для нас отдых на планете — это пара часов на самолёте от космопорта, а в ВКФ для досуга пользуются флиттером.

Выезд был назначен на два часа до рассвета. Всё-таки двести километров по заснеженным дорогам — это много.

Около выхода из аэровокзала их ожидал уже знакомый паровик. На этот раз на полках крыльев были аккуратно закреплены металлическими защёлками ленты нешироких гусениц. Петер кивнул своим пассажирам и тут же резко рванул с места.

В салоне обнаружилась парочка девушек-подростков.

— Это студентки нашего Техникума, — пояснил Петер. — Они родом из Миллербаха, а съездить домой на один выходной общественным транспортом у них не получается. Расписание автобусов у нас заточено не под студентов, а под фермеров, желающих попасть в город на рынок. Поэтому, раз уж мы едем в их родной посёлок, грех не подвезти.

Как только деревянные домики окраин Айзенграта остались позади, он резко прибавил скорость. Карл с удивлением увидел, что неуклюжая на вид машина прекрасно держит 80 километров в час на снегу, укатанном до твёрдости асфальта.

Несмотря на то, что был выходной день, и Осануэва ещё не взошла, на дороге было не слишком пустынно. То Петер обгонял грузовики и трактора, в основном чадящие угольными трубами (однако попалась и парочка совершенно огромных монстров, ехавших совсем без дыма, видимо, на тиэни), то, наоборот, его вездеход обгоняли блестящие разноцветной эмалью джипы, явно разработанные инженерами с других планет.

Когда ночь сменилась синими предрассветными сумерками, на дороге попалось нечто совсем уникальное: огромный холм рыжей шерсти, неторопливой трусцой тащивший сани. В зеркале заднего вида мелькнули длинные клыки и хобот.

— Это мамонт, — пояснила Алина. — Тут к северу от Айзенграта километров на триста, до самого ледника, тундростепь, а в ней пасутся разные звери вроде этого. Можно потом в зоопарк сходить, посмотреть вблизи. Вроде на Земле двадцать тысяч лет назад тоже такое было, но когда ледники растаяли, этот ландшафт исчез, и звери повымерли.

Сначала Карлу казалось, что дорога прямо от окраин Айзенграта идёт через сплошной лес. Потом он понял, что это всего лишь довольно неширокие полоски деревьев вдоль дороги, а так в стороне за ними поля и деревеньки, к которым ведут регулярные съезды вправо и влево.

Постепенно местность становилась всё пересечённее. Горы, которые можно было увидеть на горизонте из Айзенграта — собственно, тот самый Железный хребет, который и дал название городу — всё приближались, и дорога уже начала карабкаться по крутым холмам предгорий.

Алина и Петер продолжали вчерашний разговор про необходимость строительства под Осануэва собственного космического флота — не слишком серьёзно, скорее в порядке дружеской пикировки. Вдруг Петер решил расширить круг участников разговора:

— Карл, ты ведь вроде судостроитель по основной профессии? Может, останешься тут, займёмся с тобой этим делом?

— Я бы, может, и остался, — попытался отшутиться Карл. — Но как же Лада?

— А вы заведите ребёнка, — предложила Алина. — Ребёнок — это минимум пять лет перерыва в дальних полётах. За это время ты построишь здесь Петеру его любимый флот, а Лада наладит куда более полезную для мира спасательную службу на флиттерах и обслуживание спутниковой группировки.

— Не, — неожиданно серьёзно ответила Лада. — Я ещё не налеталась. Вот через сотню мегасекунд…

Впереди показался арочный мостик, пересекающий дорогу. По мостику электровоз тащил длинный состав думпкаров.

— О, к Шварцвадеру подъезжаем, — отвлёкся от разговора Петер. — Здесь самая дешёвая бункеровка на всей трассе.

Прямо за железной дорогой начинался городок. Выглядел он примерно так же, как Айзенграт: бревенчатые срубы, крытые черепицей, узорчатые металлические заборы палисадников, засыпанных снегом по самые окна домов. Шоссе обходило городок по самому краю, делая широкую петлю.

В конце этой петли Петер затормозил и свернул под знак, изображающий кучу угля с воткнутой лопатой. Вездеход въехал под широкий бункер, поднятый над землёй наподобие крыши, от которого вниз спускались широкие прямоугольные трубы. Петер выскочил из машины, открыл довольно большой люк в правом борту где-то в районе заднего сиденья и вставил туда отогнутый в сторону конец трубы, после чего обернулся в сторону небольшого домика-кассы и показал два пальца. Лязгнула какая-то заслонка, и по трубе в бункер вездехода посыпался уголь. Петер наблюдал за процессом, вооружившись извлечённой непонятно откуда совковой лопатой. Дождавшись, пока всё высыплется, он вынул трубу из люка, слегка разровнял уголь в бункере, убрал лопату и пошёл расплачиваться.

Когда он вернулся, Лада поинтересовалась:

— А что значит два пальца?

— «Насыпь мне два центнера угля». Поскольку меньше центнера никто не берет, а больше тонны берут редко, тут все на пальцах показывают.

Как только вездеход отъехал от Шварцвадера, в ветровые стекла начали биться снежинки. Ещё через полчаса на дороге, пересекавшей широкую и почти безлесную речную долину, стали появляться перемёты, перед которыми Петер снижал скорость.

Вдруг Петер съехал с дороги куда-то вбок и остановил машину.

— Пора гусеницы надевать. Карл, пошли, поможешь.

Карл и Пит выбрались из машины. За ними было сунулась Лада, но Петер остановил её:

— Сиди, у нас патриархальная планета. Если мы можем избавить девушку от ворочанья тяжёлых железяк, мы это делаем.

Машина стояла на расчищенной площадке рядом с отходящим от дороги ответвлением, уходящим в узкую долину, прорезающую горы. Здесь была будка, больше похожая на избушку, чем на навес, на которой висело автобусное расписание. Рядом была сложена поленница дров. Из избушки торчала железная печная труба.

Стащить с полок гусеничные ленты, довольно тяжёлые, хотя и сделанные из какого-то лёгкого сплава, и расстелить их сзади машины параллельно друг другу — для этого требовалась грубая мужская сила. Зато потом вездеход вдруг двинулся с места и заехал на эти ленты всеми восемью колёсами. Оказалось, что Агата, белокурая девочка-студентка со смешными косичками, вполне в состоянии справиться с профессорской машиной.

Потом Петер произвёл ещё какие-то хитрые манипуляции с тросами и снова дал отмашку Агате. Машина опять двинулась назад и втащила половину гусеничных лент на верхнюю сторону колёс. Осталось забить пальцы, скрепляющие гусеницы в кольцо, и проехать на корпус вперёд, чтобы освободить тросы, намотанные на ведущие катки.

В целом вся операция заняла минут двадцать. После этого вездеход свернул на боковую дорогу, которую никто не чистил как минимум с начала снегопада.

Естественно, на гусеницах машина передвигалась намного медленнее, да и дорога стала более узкой и извилистой. Прошёл почти час, прежде чем сжавшие дорогу горные склоны расступились, и впереди блеснули черепичными крышами домики Миллербаха.

Петер подъехал к одному из домиков и остановился. На шум на крыльцо вышел старик. Пока Петер чего-то с ним выяснял, Алина выбралась из машины, внимательно вгляделась в него и воскликнула:

— Мастер Михель, это вы?

Старик наморщил лоб, припоминая.

— Я же всех своих учеников помню, — пробормотал он. — А, двадцать три года[32] назад. Лина, Каролина… нет, Алина. Помню ещё!

Он вытащил из дома пару канистр, которые Петер помог ему закинуть в машину, и забрался в салон сам. Тем временем Агата и Лотта уже выбрались из машины и собрались разбежаться по домам.

— Не забудьте, сегодня моя мама приглашает всех вас на обед, — сказала Лотта на прощание.

По дороге, которую этой зимой явно чистили, но не после последнего снегопада, они выехали из посёлка и подъехали к огромному сооружению, стоявшему у самого склона гор. Мастер Михель отпер ворота и набросил привязанный к ним трос на буксировочный крюк в носовой части вездехода. Петер сдал назад, и створка ворот открылась, отгребая снег. Медленно двинувшись вперёд, вездеход въехал в ангар, после чего ворота закрыли уже руками.

— Пошли запускать систему отопления, — сказал Петер Карлу, вытаскивая канистры из кабины.

Когда Карл подхватил переданную ему канистру, та была ощутимо горячей.

— Что это?

— Котельная вода. Сейчас нам раскочегаривать промороженный котёл, который крутит вентиляторы, а его лучше заливать горячей водой, — с этими словами Петер нырнул обратно в кабину и выбрался оттуда с совком горячих углей.

Скоро в топке отопительно-вентиляционной системы весело пылал огонь, а стрелка манометра уверенно ползла вверх. Здесь был примерно такой же сверхкритический водотрубный котёл, как у Петера в вездеходе, только топка побольше, а над котлом был смонтирован огромный теплообменник с вентиляторами. К тому моменту, как давление поднялось до рабочего, он уже раскалился почти докрасна, и когда вентиляторы завертелись, то начали разносить по всему помещению потоки тёплого воздуха. Петер отставил в сторону лопату и включил шнековый углеподатчик.

— Вылезайте, пойдёмте смотреть, — позвал он Ладу и Алину, всё ещё сидевших в кабине вездехода. — Пока будем ходить, оно постепенно согреется. Вот это самая старая из сохранившихся паровых машин, — начал он экскурсию, показывая на джип-багги, у которого котёл был смонтирован на месте правого пассажирского сиденья. — Переделка из двигателя внутреннего сгорания, сделанного ещё до шияарского нашествия. Исходно двигатель, видимо, был инжекторный, поэтому вся система парораспределения кустарная, сделанная чуть ли не в деревенской кузнице. Автоматической топливоподачи нет. Машина требовала кочегара.

Потом пошли машины уже специальной постройки, в основном тяжёлая карьерная и лесозаготовительная техника.

Около очередного грузовоза стоял большой стенд, изображающий устройство топки.

— Первая машина с необслуживаемым котлом, — пояснил Петер. — Эта разработка была сделана в первые годы Изоляции. Если бы не она, мы, возможно, вернулись бы к двигателям внутреннего сгорания. Но появление необслуживаемых котлов привело к тому, что паровики сравнялись с карбюраторными двигателями по эргономике. Поэтому их мелкие преимущества вроде простоты запуска в мороз привели к тому, что здесь, на Севере, они до сих пор широко применяются, хотя сейчас нам доступны все современные технологии.

Карл внимательно изучил плакат и окончательно осознал, что утверждение, будто шияары вбомбили Мир Осануэва в XIX век, следует считать художественным преувеличением. Конструкция вращающейся колосниковой решётки, которая обеспечивала равномерное горение угля, была крайне простой и базировалась на примитивных физических эффектах. Но чтобы её создать, требовался уровень инженерии конца XXII века, то есть явно не без привлечения опыта древних арктурианцев, да к тому же немаленькие объёмы компьютерного моделирования. Зато тиражировать раз изобретённую форму можно было и в деревенской кузнице.

После этого изобретения в ряду помимо карьерной техники появились более компактные сельскохозяйственные трактора и вездеходы-микроавтобусы, вроде машины Петера. Ещё один стенд показывал, как местные инженеры уменьшали размеры котла и конденсатора, делая возможными не только огромные бульдозеры, но и легковые машины или малогабаритные погрузчики вроде того, который сейчас раскочегарил мастер Михель. Эта машинка явно была построена после Воссоединения, поскольку обладала роботизированной системой управления и теперь, пока старик сидел около тепловентиляторного агрегата и пил чай, полностью самостоятельно натаскивала гору снега в какое-то огромное корыто, где этот снег довольно быстро таял, подогреваясь топочным дымом.

А в дальнем углу Ладу ждал сюрприз. Там стояли два самолёта — одновинтовой биплан и довольно большой двухмоторный моноплан, размером примерно с PS-17, но не летающая лодка, а обыкновенный сухопутный самолёт с нижним расположением крыла и лыжным шасси.

— Что, и это тоже паровое? — удивилась она.

— Да, — подтвердил Петер. — Только оно всё же на жидком топливе. Все-таки у твердотопливных котлов КПД низковат. Биплан — с двигателем Добла, а моноплан — с турбинами.

— Ух ты! Интересно было бы попробовать…

— Увы, погода сегодня нелётная. А так охотоведы в тундростепи до сих пор используют такие машины для учёта Большой Дичи. Они гораздо тише бутанольных и меньше распугивают зверей. Аккумуляторные, конечно, ещё тише, но их у нас почему-то не любят.

— И даже симулятора тут нет?

— Нет. На симуляторе разница почти незаметна. Это не наповерхностные машины, у которых с двигателем Добла на малых скоростях совершенно другая динамика, чем с двигателем внутреннего сгорания. Здесь разве что поведение на большой высоте — нечто среднее между аккумуляторным и поршневым.

Тем временем мастер Михель возился с двумя машинами, стоявшими справа от входа — огромным бульдозером на трёхметровых железных колёсах и странной приземистой машиной на таком же шасси, как вездеход Петера. Эта машина куда больше походила на оригинальную задумку виргинца Кристи, чем мирный вездеход-микроавтобус — в её передней части была смонтирована рубка, сваренная из толстых железных листов, из которой вперёд торчал длинный ствол.

— А это что ещё за танк? — удивлённо поинтересовался Карл.

— Противолавинная пушка, — объяснил Петер. — Иногда для того, чтобы обезопасить дорогу, бывает нужно спустить снег, накопившийся в лавиносборе. Расстрелять лавину из пушки безопаснее, чем посылать туда людей закладывать подрывные заряды. А вот этим здоровым бульдозером расчищают дороги, засыпанные лавиной. А вообще… — он нахмурился. — Не нравится мне, что Михель сейчас приводит эти машины в боевую готовность. Полсуток снегопада вполне могут создать лавиноопасную обстановку, и дорогу закроют для проезда.

Мозаика летнего полдня

Они вошли в тот же дом, из которого утром забирали мастера Михеля. Входная дверь вела на большую застеклённую веранду, на которой было не сильно теплее, чем на улице. Летом здесь, возможно, собиралась вся семья, а сейчас было что-то вроде холодного склада. Следующая дверь привела их в полутёмный коридор с несколькими дверями слева, одной справа и лестницей в мансарду. Здесь уже было гораздо теплее.

— Это типичный осануэвский дом, — пояснил Петер. — Слева мастерские, гараж и скотина, справа — жилые помещения.

Карл принюхался, но не обнаружил никаких признаков того, что вплотную к коридору примыкает коровник или там мамонтятник. Вообще осануэвские двери внушали уважение: тяжёлые, в толстых коробках, врезанных в бревенчатые стены, они закрывались настолько плотно, что, кажется, могли бы использоваться в шлюзовых камерах космических кораблей, а открывались совершенно бесшумно.

Гости повесили верхнюю одежду на обширную вешалку, занимавшую почти всю правую стену, поставили под ней обувь, надев в изобилии валявшиеся под вешалкой войлочные тапочки, и через ещё одну столь же внушительную дверь вошли в жилую часть дома.

Первое, что их там встретило — огромная печь, излучающая тепло. Ее стенка, обращённая к входной двери, была превращена в большую картину, которую Карл сначала принял за витраж, но потом оказалось, что это мозаика, сложенная из идеально подогнанных друг к другу кусочков полупрозрачных поделочных камней.

На картине была изображена зеленеющая, слегка пожелтевшая от зноя степь. С белёсого неба ярко сияла Осануэва, на фоне далёких темно-зелёных гор прогуливались несколько мамонтов и носорогов, а полосатый саблезубый тигр крался за большерогим оленем. Всё это, казалось, источает жар летнего полдня.

— Моя работа, — похвасталась Лотта, выскочившая откуда-то встречать гостей и обнаружившая их интерес к картине.

— А почему она прямо светится изнутри? — поинтересовалась Лада.

— Так я в Техникуме учусь или где? Лампа подсветки от старого монитора — и ура, картина сияет как настоящий летний день. Она тут специально такая, для борьбы с зимней меланхолией.

— Вот тебе типичный пример тех самых осануэвских самоцветов, которыми Руслан мечтает набить полный трюм, — заметила Алина. — Так-то поделочные камни не стоят того, чтобы возить их с планеты на планету. Но осануэвская техника мозаики очень ценится в Галактике.

— А у тебя ещё есть? — поинтересовалась Лада.

— Пошли, покажу, — Лотта потянула третьего пилота «Марианны» в один из многочисленных небольших закутков, на которые было разгорожено отапливаемое печкой пространство.

В этом закутке стояла двухэтажная кровать и небольшой столик со стационарным монитором и клавиатурой. Нырнув под кровать, девочка вытащила оттуда громоздкий деревянный ящик, в котором, аккуратно переложенная толстым картоном, лежала пачка мозаик в рамах из тонкой рейки.

— Вот это наш Миллербах весной, — комментировала Лотта. — А это рододендроны цветут на альпийских лугах. Вот, — она показала пейзаж явно субтропического вида, — морской берег под Нуэва-Картахена. Мы туда ездили отдыхать два года назад. А это коралловые рыбки там же. А это сказочный сюжет: Зигфрид, побеждающий дракона.

— И здесь Фафнир, — усмехнулся Карл.

— А где ещё? — заинтересовалась Лотта.

— А это парочка моих учеников, вернее, учеников моего учителя, делала Фафнира для постановки в Венской опере как раз перед тем, как я ушёл в космонавты. Хочешь, скину запись?

— Хочу.

Лада тем временем рассматривала мозаики.

— А почему у тебя сплошные весенние и летние пейзажи? Совсем нет зимы…

— Потому что мозаика — это зимнее занятие. А зимой хочется помечтать о тепле, о лете — вот и сидишь перед камнерезным кругом, подбирая тёплые тона. А ещё почему-то мозаики с зимними пейзажами очень хорошо покупают. За летние дают куда меньше.

— А ты делаешь это по памяти? — cпросил Карл.

— Нет, конечно. У меня уйма фотографий, — Лотта села за компьютер, на который уже переливались с наладонника Карла записи «Кольца Нибелунгов», вытащила на экран фотоархив и очень быстро нашла среди множества фотографий прототипы своих картин, комментируя их фразами вроде: «Правда, вот это дерево не отсюда, а вот оттуда».

— Слушай, — спросила Лада, постоянно переводившая взгляд с экрана на мозаики и обратно, — у тебя тут везде рисунок травы, или водяных струй, или облаков, передан натуральной фактурой камня. Как ты это делаешь? Это ж сколько камней надо разрезать, чтобы получился подходящий рисунок?

— Есть такая машинка, которая делает трёхмерную модель камня по рентгеноструктурному анализу. Все камни, которые добываются, попадают в неё, и на сайте рудника выставляются модели. Их там можно покрутить как угодно, порассекать любыми разрезами и, если понравилось, заказать именно этот камень. Разве что кто-то другой успеет раньше. Поэтому сначала набираешь рисунок из срезов моделей на компьютере и только потом уже делаешь из настоящего камня. Это как машина. Та ведь тоже сначала рождается в воображении, потом в чертежах на экране и только потом обрастает железом.

— Лотта, куда ты дела гостей? — раздался громкий женский голос. — Все уже за столом, идите сюда.

Когда молодёжь присоединилась к остальным за столом, Лада спросила:

— Слушай, Лотта, а почему ты с такими талантами пошла в Техникум, а не в художественный колледж?

Девочка замялась.

— Понимаешь, Лада, — ответил за неё Петер, — невозможно жить под одной крышей с мастером Михелем и не проникнуться поэзией Горячего железа. Поэтому, когда умерла бабушка Грета, и мастер Михель переехал в дом своего внука Хельмута, судьба детей Хельмута была решена. Все они либо уже попали, либо скоро попадут ко мне на факультет паросиловых установок. Элен Гоозе из Художественного до сих пор дуется на меня за то, что для Лотты мозаика была и будет на втором месте после конструирования машин. Как будто я могу тут что-то изменить.

Лавинная опасность

У выезда из Миллербаха вездеход уткнулся в небольшую очередь грузовиков — штук пять машин стояли прямо на дороге и чего-то ждали.

— Что, опять лавинщики перекрыли дорогу? — поинтересовался Петер, высунувшись из кабины.

— Да, — коротко бросил один из водителей, столпившихся кружком.

— Странно, — вслух подумал Петер. — Вроде снегопад был небольшой и уже почти кончился… Пошли, что ли, посмотрим, — обратился он к своим пассажирам.

Карл и Лада, которым здесь было интересно абсолютно всё, последовали за ним. Алина осталась в машине, студентки тоже.

На самом краю посёлка, рядом с опущенным шлагбаумом, перекрывавшим дорогу, стоял небольшой домик. В нем перед пятидесятичетырехдюймовым монитором, на котором светилась карта долины, сидел довольно молодой, чуть постарше Карла, человек с рыжей бородой.

— Что, Курт, будешь спускать что-нибудь? — поинтересовался Петер.

— Не знаю ещё. В принципе снега выпало не очень много, но в последний час температура резко поднялась. Это меня и настораживает. Надо бы посмотреть, что на лавиносборе четвёртой, да дрон пилотировать некому. У нас тут в Миллербахе два приличных пилота — Макс да я. Но Макс застрял где-то за Айзенгратом из-за нелётной погоды, а я… — он показал висящую на перевязи левую руку. — Позавчера возвращался с осмотра лавиносборов и неудачно упал.

— А спутник что показывает?

— Что он покажет в такую погоду? Облака слоистые он показывает. Клаус обещал помочь, но сначала, конечно, облетит свои лавиносборы.

— Значит, — внезапно влезла в разговор Лада, — в операторы рекогносцировочного дрона нужен профессиональный пилот? Такая квалификация пойдёт? — она протянула Курту свои судоводительские права.

— Толиманская космоходка, Лада Пантелеева… Слушай, ты, что ли, и есть та самая девчонка, которая делала кобру на винтовом гидросамолёте? В sky.pilotage писали в прошлом году…

— Ну, я, — смутилась Лада.

— Позволь пожать твою героическую лапу! — Курт протянул здоровую руку. — Что ж, тогда пошли выкатывать дрон.

Дрон оказался обычным радиоуправляемым самолётиком примерно двухметровой длины, с бутаноловым движком. Завели мотор, проверили управление, проверили какие-то приборы с антеннами под днищем и вернулись в домик, чтобы взлететь. Управление было организовано довольно стандартным способом — штурвал, педали, огромный экран, куда выводилось изображение курсовой камеры и показания приборов.

— А что он у тебя летает с ручным пилотированием? — спросил Карл. — Поставил бы автономную систему управления, будет возить тебе снимки по расписанию.

— Горы. Тем более летать обычно приходится в пакостную погоду. В хорошую я его пускаю на автопилоте, а в такую робот не справляется.

Тем временем Лада вывела дрон к нужному лавиносбору. Облака в этом месте почти касались гор, и изображение на экране ощутимо покачивалось. Но как только Курт включил локатор, и на соседнем экране появились расплывчатые картины, чем-то похожие на данные УЗИ, самолётик пошёл как по струнке. Хотя Карл заметил, как на лбу у Лады выступили капли пота.

Они прошли лавиносбор на высоте не больше пятнадцати метров вдоль, потом поперёк, затем ещё раз поперёк, но уже пониже.

— Порядок, лети на базу, — скомандовал Курт. — Можно открывать дорогу — реструктуризация снега ещё не дошла до опасного предела.

Он потянулся к кнопке, открывающей шлагбаум. С улицы донеслось нестройное «Ур-ра-а-а!», потом в дверь просунулся один из водителей грузовиков:

— Кого качать?

— Обожди минут пятнадцать, — остановил его Курт. — Надо ещё привести дрон назад.

— Тогда мы поехали, — водитель послал Ладиной спине воздушный поцелуй и скрылся за дверью.

Через несколько минут в дверях появилась Алина:

— Чего вы тут застряли? Все уже разъехались, один твой вездеход стоит как сиротинушка.

— Погоди, пусть Лада доведёт беспилотник обратно.

Тем временем стремительно сгущались серые сумерки. Снег стал сыпать чуточку чаще, огни посёлка на экране перед Ладой стали мигать и пропадать.

— Куда тут, если что, на запасной уходить? — бесцветным голосом поинтересовалась девушка.

— Какой запасной? — удивился Курт. — Это же беспилотник. Не такой у него радиус, чтобы долететь до места, где заметно другая погода. Если что, роняй в глубокий снег: вытащим — починим.

— Полосу бы подсветить.

Петер вытащил из кармана телефон и позвонил Агате. Через пару секунд загорелись дальним светом фары вездехода, освещая дорогу на добрую сотню метров.

— О, спасибо, уже что-то, — бросила Лада, не отрываясь от пилотирования.

За окном уже был слышен стрекот движка беспилотника. Карл быстро надел бушлат и выскочил на улицу. Почему-то он почувствовал себя механиком этого борта, который обязан его встретить, принять от пилота и загнать в ангар.

Через несколько секунд после того, как остановился воздушный винт, Лада появилась в дверях домика в расстёгнутом бушлате и с кружкой чего-то дымящегося в руке. Она явно чувствовала рейс незаконченным, пока машина не водворена на штатное место, и вылезла проконтролировать этот процесс. Впрочем, уборка машины в сарай, где помимо неё стояли несколько снегоходов, десяток пар лыж, всякие ручные буры и прочее снаряжение, не заняла много времени.

Вернувшись в домик, Карл застал середину довольно жаркого диалога.

— …Что с девочкой сделали, ироды? — патетически вопрошала Алина. — Она аж вся серая.

— Это метеоусловия такие, — вступилась Лада за ни в чём не повинных мужчин. — Почти как тиссинская глиссада.

Слово «тиссинский» Карлу доводилось слышать уже неоднократно. В основном в устойчивых идиоматических выражениях. «Тиссинская миля» значила что-то очень большое, расстояние, уже не слишком подходящее для пешей прогулки. А вот «ростом в тиссинскую сажень» — это было что-то вроде «лилипут, вообразивший себя если не великаном, то гренадёром». Теперь вот ещё «тиссинская глиссада». Карл дал себе обещание в процессе предстоящей долгой поездки разобраться, что значит это слово.

— Но на Тиссинэ же есть робоавиация, — вдруг заявила Алина. — Как сейчас помню, мегасекунд семьдесят назад мы заходили под Процион с каким-то крупногабаритным грузом, поэтому садились не на космодром, где там обычно садятся трампы, а как раз на тот, откуда работают дроны мониторинга Тиссинэ. Небольшие такие, вроде ВКФ-овских полуатмосферных истребителей. Они летают с Сиэсса, проходят ту самую глиссаду, которой так любят мучить курсантов преподаватели космоходок, несколько дней патрулируют в нижних слоях атмосферы Тиссинэ, потом где-то в укромном месте приводняются, набирают воды в качестве рабочего тела и уходят на Сиэсс на техобслуживание.

— Обрати внимание, Курт: где-то в распоряжении человечества есть робопилоты, способные работать в таких условиях, — пояснил Петер. — Поищи информацию по тиссинским дронам. Скорее всего, она будет не в sky-что-то-там, а в space.pilotage.athmosphere или где-нибудь в этом роде. Может, и нароешь там себе код, который избавит тебя от необходимости пилотировать лично.

Пустив эту парфянскую стрелу, Петер покинул домик и полез на водительское место вездехода, который Агата подогнала к самым дверям. Остальные тоже поспешили занять место в машине. Лада свернулась клубочком на сиденье, положив голову на колени Карлу, и тихо приходила в себя.

Карл тем временем занялся информационным поиском. Он так и не перенял у своей подруги привычку всегда и везде таскать с собой ноутбук, но почитать статьи из глобопедии можно и на коммуникаторе.

«Тиссинэ — вторая планета Проциона, класс тёплый водный гигант, диаметр 50 тысяч километров, ускорение свободного падения 12 м/с². Единственная известная планета, на которой в настоящее время обитает отличная от людей разумная раса, называемая тиссинцами. Название взято из одного из распространённых местных языков. Уровень развития наиболее высокоразвитых народов, по мнению разных исследователей, соответствует то ли античности, то ли эпохе Великих Географических открытий. Имеет 12 спутников. На крупнейшем из них, Сиэссе (см.) основана человеческая колония, обитатели которой занимаются в основном изучением Тиссинэ».

Про милю стало понятно. Про глиссаду — не очень. С другой стороны, планеты-гиганты Солнечной системы отличаются зверскими ветрами. Помнится, даже песня была с такими словами: «Я ракеты сажал на Сатурне, мне плевать на земные ветра». Может быть, тёплым гигантам это тоже свойственно. К тому же очень кстати Карл вспомнил про такую вещь, как барометрическая ступень.

Однако ясности по поводу происхождения выражения «ростом в тиссинскую сажень» это не прибавило. Пришлось продолжить изыскания.

«Тиссинцы — автохтонные обитатели планеты Тиссинэ. Относятся к классу млекопитающих, по размерам и форме тела похожи на бобров, но чешуёй у них покрыт не только хвост, но и всё тело, как у панголинов. Обитают на биогенных плавучих островах, плавающих в океане, которым покрыта вся поверхность Тиссинэ. Некоторые народы обладают весьма высокой культурой обработки различных биогенных материалов. С металлами тиссинцы познакомились только в ходе контактов с людьми, поскольку твёрдое ядро планеты находится на глубине не менее нескольких тысяч километров, и заниматься разработкой полезных ископаемых у них нет возможности».

Тем временем Алина с Петером продолжали спор, начатый в «Паузетке».

— Вот именно для этого и нужны космические полёты, — напористо объясняла Алина. — Перекрёстное опыление идеями. Как иначе свести в одной беседе Курта, которому нужен робот, умеющий летать над горами в мерзкую погоду, Ладу, которая сравнила этот полёт с посадкой на Тиссинэ, и меня, знающую, что на Тиссинэ способны работать дроны? Перекрёстное опыление идеями — единственный смысл, ради которого Галактика содержит Торгфлот.

Вездеход выбрался из узкой горной долины на трассу, и Петер остановил машину, чтобы снять гусеницы. В окнах избушки на автобусной остановке сверкали отблески пламени от топящейся печи, из трубы валил дым. Петер сунул нос в дверь:

— Ребята, вам куда? Мы до Айзенграта.

— Троих возьмёте? Прекрасно. А то рейсового три часа ждать, — автостопщики оперативно затушили печку, помогли прикрутить на крылья гусеничные ленты и полезли в салон.

Это были три крепких бородатых мужика среднего возраста с ружьями и короткими лыжами, подбитыми мехом. В салоне сразу стало тесно.

— Ну как зверьё? — спросил Петер, выезжая на дорогу.

— Зверьё нормально, — ответил один из мужиков. — Сильных оттепелей не было, наста нет, олени нормально докапываются до чего надо, мелкие хищники мышкуют, медведи спокойно спят. Хотя мы на этом маршруте всего две берлоги посетили. Но в целом идиллия. Можно было не ходить в эти горы. Но в степь на учёт крупного зверя в ближайшее время не полететь — погода… У вас, кстати, есть кипяток? А то мы не успели почаёвничать на остановке.

Чем хороша паровая техника, так это тем, что даже из сверхкритического водотрубного котла с рабочим давлением в пятьдесят атмосфер всегда можно сцедить пару кружек кипятка. Тем временем Лада, видимо, немного отдохнула, а может, просто учуяла запах свежезаваренного чая, поскольку приняла нормальное сидячее положение.

Услышав рассказ Алины о сегодняшних приключениях девушки, один из охотоведов полез куда-то в карман рюкзака и вытащил мешочек, откуда вытряхнул горсть розоватых ягод с примесью хвои и тающего снега.

— Угощаю! Сегодня выследили, где олени её копают, и набрали себе немного.

— А что это?

— Лосеника, — объяснила Алина. — Бери, пока дают. Под Осануэва не найти лучшего тонизирующего средства, чем лосеника из-под снега, собранная в районе весеннего равноденствия. Раздави ягоды в чай.

Отпив пару глотков чая с лосеникой, Лада вдруг обвела взглядом всех пассажиров и спросила:

— А скажите, откуда вообще взялось всё это?

— Что это?

— Вот этот ваш северный очаг цивилизации. На всех нормальных планетах люди живут в основном в субтропиках, где растения растут круглый год. Даже на Марсе вся цивилизация сосредоточена в экваториальных каньонах. Тепла мало, но оно равномерное. Если где-то и строят город там, где зимой лежит снег, вроде Лег-энда под Бетой, то это рудничный посёлок, который обслуживается чуть ли не вахтовым методом. А у вас тут крупный город, который великоват даже для столицы планеты с пятимиллионым населением. Огромный гидроаэропорт, искусственно очищаемый от льда с помощью труб с горячей водой, десятки рейсов в день, тысячетонник посадить можно, хотя и стрёмно. В городе инженерный колледж, художественный колледж, горно-геологический колледж, а наличие старшей школы — верный признак того, что люди пришли сюда жить. Отъезжаем от города — фермы, поля, сани, запряжённые местной зверюгой. Ста километров не проехали — ещё один крупный город. Тут вот музей… В общем, если под Бетой Лег-энд существует только для того, чтобы снабжать Лерну и окрестности редкоземельными металлами, то у вас тут, по-моему, Нуэва Картахена существует для того, чтобы снабжать Айзенграт чайным листом и виноградным вином.

— Круто! — выдохнул охотовед помоложе.

— Я бы поставил зачёт по экономической географии, — пробурчал Петер с водительского места.

— Что ж, фройляйн, если вы и вправду тут только три дня, у вас хорошие способности к экономическому анализу, — подвёл итог старший из охотоведов.

— Вообще-то в космоходке этому учат, — Лада скромно потупила глазки.

— В общем, — начал рассказ старший охотовед, — в этой странной ситуации виноваты звери. Та самая мегафауна приледниковой тундростепи, представитель которой попался вам на дороге. Как и любая другая, колония на Осануэва начиналась поселением в субтропической зоне, первой её столицей была Нуэва Картахена. Однако в душе многих североевропейцев почему-то живет неистребимая любовь к мамонтам, шерстистым носорогам, махайродам и пещерным медведям. Видимо, сказываются неандертальские гены. Поэтому через некоторое время после того, как выяснилось, что на этой планете обитают животные, очень похожие на тех, которые вымерли на Земле в конце последнего ледникового периода, образовалась куча желающих поселиться как раз в окрестностях их мест обитания. Договорились с мэром Нуэва Картахена, который справедливо полагал, что ближайшие несколько веков его людям эти места не понадобятся, и высадились. Правда, за двенадцать лет спано не больно-то развили промышленность, занимаясь в основном сельским хозяйством и пользуясь мощностями корабля-завода. Поэтому в первые годы существования Айзенграта между двумя колониями даже возникали трения по поводу использования ограниченных мощностей высокотехнологичных производств. Но поскольку у нас тут весьма неплохие залежи всяких полезных ископаемых, мы начали потихоньку наращивать собственные промышленные мощности. К моменту, когда шияары объявили нам о своём прибытии в систему, расстреляв с орбиты корабль-завод, у нас не было только производства полупроводников, высокотехнологичных аккумуляторов и продвинутой фармацевтики. Но гораздо хуже было то, что почти вся технологическая информация не была растиражирована за пределы дата-центра корабля-завода, поэтому изобретать технологии пришлось заново. Так что за одиннадцать лет, пока шияары контролировали систему, мы не так уж далеко продвинулись — слишком мало людей могли выделить на это дело. В молодых колониях всегда не хватает рук и голов.

Там, в маленьком кафе

Над Веной светило яркое весеннее солнце. Пожалуй, было ещё слишком прохладно, чтобы наслаждаться времяпрепровождением в летнем кафе, но троих мужчин, оккупировавших столик на только что открывшейся после зимы веранде на Роттентурмштрассе, это не смущало. Тем более все трое были одеты по погоде: один — в офицерский китель ВКФ с погонами капитана второго ранга, второй — в тёплый свитер из исландской шерсти, третий — в строгий костюм.

— Ваши ребята очень хорошо поработали, Айзек, — сказал капитан, обращаясь к человеку в свитере. — Выводите их на защиту, я готов взять на себя оппонирование… наверное, у троих. Больше мне не потянуть, у меня ещё свои курсанты есть.

— Скажите спасибо Гансу, — ответил тот. — Если бы его аспирант не догадался, что диспетчерская Клавиуса прямо-таки набита работоспособным оборудованием, совместимым с модулями памяти из компьютера Таннера, вряд ли мы сумели бы решить эту задачу так быстро — пока бы ваш курсант привёз это на Землю, пока бы мы тут его прочитали…

— Но ведь большая часть материалов взята не оттуда, а из архивов земной Сети, — возразил самый молодой из участников встречи, одетый в костюм. — Так что не надо переоценивать роль Морица.

— Там было самое главное, мсье Шварцвассер, — возразил Бромптон. — Таннер очень аккуратно вёл список своих публикаций. Так что почти всё, что нашлось на Земле, мы искали по ссылкам, обнаруженным на Луне.

— Выводить на защиту, — задумчиво пробормотал себе под нос Шварцвассер. — А для защиты обитаемых миров от творений Таннера выйдет какая-то польза от этой находки?

— Увы, — разочаровал его Гонсалес. — Всё, что можно было узнать о шияарах из материалов Таннера, мы и так уже знали, изучая их как абсолютно чуждую внеземную форму жизни.

— Но почему они получились такими враждебными? Вроде бы Таннер задумывал их как симбионтов человека.

— Так иначе и не могло быть. Понятно, какую пользу могут принести людям существа, обитающие в открытом космосе, но непонятно, что они могут получить от людей взамен. А если за основу взять модели интеллекта, выжившие в стратегической игре, они неизбежно получатся параноиками. Отсюда это их «обезьяна должна сидеть на дереве».

— Забавно другое, — сменил тему Бромптон. — Доступ к исходным текстам шияаров ничего не дал нам в плане развития робототехники. Оказалось, всё, что могло быть полезным, Таннер уже опубликовал, и эти его статьи сейчас считаются классикой.

— Кстати, Мигель, а откуда тогда взялись тиэни? — спросил Шварцвассер. — Все материалы, связанные с термоядерными генераторами весом меньше двадцати тонн, восходят к вашему осануэвскому отчёту, но у Таннера ничего похожего нет. У него все внутрикорабельные роботы — аккумуляторные.

— Наверное, шияары сами их изобрели, — пожал плечами Гонсалес. — Как мы сейчас знаем, окрестности красных карликов обычно очень бедны литием. Соответственно, в системе Gliese 556 и ещё много в каких заселённых ими системах шияары испытывали явный дефицит литий-ионных аккумуляторов. Вот и исхитрились втиснуть тиэни в габариты мобильного внутрикорабельного робота. Правда, их варианты были увешаны процессорами — так же, как у высших животных всё пронизано нервами, у шияаров в каждой подсистеме торчат процессоры и датчики. Поэтому современные аварийные тиэни, которые весят полцентнера и почти лишены электроники — это уже человеческая разработка. Причём арктурианская, на базе древнеарктурианских банков физэффектов. Можно сказать, это совместное творчество всех известных разумных рас, поскольку форма акустического резонатора, создающего в плазме стабильную стоячую волну, была слизана с тиссинского музыкального инструмента.

— Так значит, вы считаете шияаров разумной расой?

— Конечно. Потому мы и называемся Военно-Космическим флотом, а не какой-нибудь бригадой зачистки космической нежити. Они — вполне разумная раса, но, к сожалению, состоящая из абсолютно независимых роёв. Нету у них центрального правительства, с которым можно было бы заключить мир. Поэтому приходится чистить от них систему за системой.

Обсудив ещё ряд менее животрепещущих вопросов, преподаватели собрались расходиться.

— Прогуляйтесь до лаборатории Ганса, — посоветовал Гонсалес Бромптону. — Там наверняка сидит Мара, она подкинет вас в Бордо. А я уже староват работать баллистическим извозчиком. Эх, когда же у вас появится нормальная малая авиация?

— Будто вы, Мигель, сами не знаете, когда, — буркнул тот. — Когда вы бросите цацкаться с нашими так называемыми правительствами и завоюете нас по-человечески.

— Ну уж нет, — невесело усмехнулся старый капитан. — Мы, конечно, не столь меркантильны, как шияары, но на такой альтруизм не способны. Взваливать себе на шею администрирование десяти миллиардов людей, которые привыкли к патерналистским правительствам… В своё время наши предки предпочли покинуть Землю и искать новую родину, а не пытаться переустроить старую. Впрочем, и сейчас никто не мешает вам это делать. В наличии есть не менее десятка запаркованных планет — в смысле уже исследованных, пригодных для колонизации, на которые пока не набралось колонистов. А если выкупить патенты колонизации на этот десяток, у планетологов прибавится денег, и они за пару лет разведают ещё столько же. Но расшевелить вашу инертную массу… За последний год желание отправиться в Галактику изъявили лишь пятеро землян: Карл Кроппке, Анджей Краковски, Сильвио Джанелли, Мишель Рандью и Ганс Пфельце.

— Погодите-погодите, — перебил его Шварцвассер. — Трое из перечисленных — мои сотрудники. Анджея я тоже знаю. Но кто такой Джанелли?

— Преподаватель вокала из Милана. Как только он узнал от Андреа Фаррани, что на Лемурии нет ни одного преподавателя итальянской школы, так сразу собрал чемодан и купил билет на первый же корабль под Арктур. Видимо, быть первым в Му-Сити лучше, чем вторым в Риме, точнее, в Милане.

— Интересно, а сколько спейсиан за это время посетило Землю?

— По большому счету, одна Фаррани, — вздохнул Гонсалес.

— А эта девочка-аниматор, Гертруда Марсианская?

— Труди не в счёт. Она прилетела не на Землю, а конкретно в Порт-Шамбалу. Ну влюбилась девушка в бравого курсанта и променяла довольно крупный город на военную базу, это случается сплошь и рядом. Но, кстати, как раз спейсианскому туризму на Землю земные законы сильно мешают. Фаррани жаловалась мне, что как-то неудобно прикрываться Антверпенским договором, если люди, с которыми ты общаешься, не имеют подобной защиты.

Хчыагнул

Второй день пребывания Анджея на Лемурии прошёл в сборах. А на третий день с утра пораньше они с Ильмой взвалили на спины не слишком тяжёлые рюкзаки и отправились на станцию мотриссы.

Анджей удивился, почему они не воспользовались автожиром, но Ильма объяснила, что парковка около аэровокзала дорогая, а гонять машины этого класса совсем без людей в кабине не разрешается. Поэтому пусть машина постоит около дома.

На станции, несмотря на раннее утро, было многолюдно. Группа молодёжи, одетая более-менее одинаково в немаркие костюмы, напоминавшие полевую форму какой-нибудь армии, окружила кучу рюкзаков и ящиков. Вторым кругом стояла ещё одна группа людей, одетых куда более разнообразно — вероятно, провожающие. В руках у одного из них была гитара. Как раз когда Ильма и Анджей вошли на платформу, вся толпа дружно подхватила припев:

— Технологи археологов провожают, — заметила Ильма. — В отличие от нас, этнографов, археологи ездят в экспедиции большими командами. А технологи постоянно работают вместе с археологами, разгадывая загадки всяких артефактов Древних, а то и применяя в современной промышленности найденные Древними рецепты. Поэтому отношения очень тесные. Естественно, возникают дружеские связи, романы. Вот сейчас отряд археологов куда-то отправляется. О, это команда Свантессона, значит, в Затагарье, а ребята пришли их проводить.

К остановке подошла мотрисса. Команда археологов загрузилась в вагон, а вслед за ними и Ильма с Анджеем. Ехать было не слишком далеко.

То, что здесь называли аэровокзалом, оказалось намного ближе к Хиппу, чем морской порт, где швартовались космические корабли. Справа от здания аэровокзала стояли более-менее привычные Анджею по земным аэропортам винтовые двух- и четырёхмоторные самолёты, а слева парковались флиттеры размером с автобус.

До посадки в нужный флиттер оставалось ещё несколько минут, и Анджей попытался разобраться, куда и на чём здесь летают. Самолёты обслуживали в основном линии средней дальности, где слишком далеко для машины или автожира, который садится прямо в городе, но ещё недостаточно далеко для того, чтобы использовать флиттер. Впрочем, в некоторые города можно было долететь за четверть часа на флиттере или за два часа на самолёте, при этом самолёт стоил чуточку дороже. Видимо, не все пассажиры хорошо переносили суборбитальный полёт.

Однако в Хчыагнул летали только флиттеры, причём, судя по времени в пути, расстояние было примерно как от Вены до Порт-Шамбалы. Похоже, маршрут был достаточно популярным, во всяком случае, рейсы в расписании стояли каждые пятнадцать минут.

Анджей ещё никогда не летал в тяжёлых флиттерах размером с автобус. Но Мара достаточно много катала его в «легковом» флиттере, поэтому ничего необычного в суборбитальном полёте он не заметил.

Флиттер приземлился в широкой долине, по обеим сторонам которой поднимались заснеженные горные хребты, сияющие в свете солнечного дня. Здесь тоже был большой аэропорт, практически такой же, как в Му-Сити, только почти без самолётов. Ту часть порта, где не было флиттеров, оккупировали вертолёты и автожиры.

Пассажиры потянулись к зданию аэропорта, но Ильма направилась куда-то вбок, к полосе густого кустарника, огораживающего стоянку флиттеров. Там оказалась натоптанная тропинка, ведущая вниз по довольно крутому склону. Десятком метров ниже огромной речной террасы, на которой был расположен аэропорт, пролегала неширокая дорога с твёрдым покрытием, а на небольшом столбике висело расписание автобусов.

— Автобусы из аэропорта — для туристов, — пояснила лемурийка. — Кто не знает, что тут к чему, переплачивает примерно втрое. Да и толкучка там. А мы сейчас дождёмся местного пригородного автобуса и спокойно доедем на нём до Нового города.

Не прошло и десяти минут, как из-за поворота показался небольшой, мест на тридцать-сорок, обшарпанный автобус, негромко тарахтящий двигателем внутреннего сгорания. Билет в нём стоил двадцать пять центов — действительно недорого, а за рюкзак отдельных денег не требовали. Правда, свободных сидячих мест не было, и нашим героям пришлось усесться на собственные рюкзаки, поставленные в проход.

Автобус обогнул по дуге аэропорт, следуя вдоль русла весело скачущей по камням реки, углубился в светлый редкий лес, состоящий из деревьев, похожих на сосны, потом опять выскочил на открытое место, почти полностью покрытое возделанными полями. Здесь горы заметно сблизились, сжимая речную долину.

Вдруг впереди долину перегородил земляной вал, покрытый густой зелёной травой, вершина которого была украшена внушительной крепостной стеной с башнями из тёмного, почти чёрного камня. Река вырывалась из большой арки у подножия этого вала, сложенной из огромных камней. В другую такую же арку, ощетинившуюся по верху коваными зубцами опускной решётки, уходила дорога.

Автобус нырнул в тоннель, освещённый развешенными по стенам фонарями, стилизованными под факелы, и начал с натугой взбираться вверх по довольно крутому подъёму. Примерно через километр тоннель превратился в выемку, а там и выбрался на поверхность.

Внезапно автобус оказался на улицах города с совершенно необычной архитектурой: первые этажи зданий были образованы рядами стройных, немножко заострённых к верхней части арок, вторые заметно выступали над улицей, третьи — ещё сильнее, а выше дома отступали обратно, и пятый этаж был не больше первого. Узкие, часто расположенные окна, застеклённые синеватыми стёклами, придавали домам вид огранённых сапфиров.

— Здесь застройка позднеимперского периода, — пояснила Ильма. — От того города, по которому ходила Харисса, пожалуй, уцелела только крепостная стена. А эти дома — современники Ри Сагыха, того композитора, который её воспел.

— Сколько же лет назад это было?

— Около миллиона. По сравнению с тем миллионом лет, который прошёл со времён Перемещения, те жалкие века, которые разделяли Хариссу и Ри Сагыха, или их обоих и Ираха Хыкага, архитектора Перемещения, — такая мелочь, погрешность в третьем знаке после запятой.

— Удивляюсь, как всё это могло сохраниться.

— Во времена Перемещения город уже давно был музеем под открытым небом, и для консервации зданий были использованы технологии, намного превосходящие те, которые сейчас доступны людям. Технологии расы, умеющей двигать планеты. То, что удалось раскопать нашим археологам — пока лишь крупицы того, что умели Древние. Чем больше развивались технологии, тем более совершенными делались процедуры повторного использования. Если от строителей вот этих домов остались громадные свалки, где временами можно найти вполне исправные технические устройства, то те, кто жил на триста-четыреста земных лет позже, не оставили почти ничего. Кроме разве что того, что они специально хотели сделать вечным.

Тем временем древнеарктурианские здания по бокам улицы кончились, и после неширокой полосы парка автобус въехал в район, застроенный явно человеческими двух-трёхэтажными домами. На очередных остановках народ стал массово выходить из автобуса, пришлось вставать, пропуская его. Наконец Ильма тоже засобиралась к выходу.

Когда они выбрались из автобуса, вокруг расстилалось какое-то промышленное предместье — глухие заборы, огромные площадки, заставленные грузовиками. Ильма решительно направилась к бензоколонке, за которой возвышалось трёхэтажное здание с черепичной крышей и мансардами.

— Это шофёрская гостиница, — пояснила она. — Сейчас мы кинем здесь рюкзаки и пойдём смотреть Старый город. Потом здесь переночуем, а утром поймаем попутку, потому что автобусы в Порт-Маккавити ходят только раз в неделю, и ждать три дня нет никакого резона.

— Макавити? Это же кот из известного мюзикла про кошек?

— Ну да, тот самый, который «breaks the law of gravity». Ещё первая экспедиция обнаружила там на берегу моря удивительную выветренную скалу, похожую на кошку, выгнувшую спину, которая, как кажется, стоит вопреки притяжению планеты. Вот её и прозвали именем чудо-кота, нарушающего законы гравитации. А потом там образовался город, который назвали Порт-Маккавити. Кстати, в сам порт флиттеры летают четыре раза в день. Но нам нужно не туда, мы сойдём примерно на полдороге.

Они быстро сняли номер, бросили рюкзаки, и Ильма энергичным шагом двинулась куда-то в сторону центра. Анджей еле поспевал за ней. Свернув с главной улицы, она решительно направилась через какие-то кварталы двухэтажных таунхаусов, утопающих в зелени деревьев, прошла пару кварталов и позвонила в калитку одного из блоков.

Дверь открыла женщина — на взгляд Анджея, моложе Ильмы. Впрочем, с определением возраста спейсианских женщин на глаз он откровенно путался — шестнадцатилетняя выпускница профессиональной школы могла выглядеть вполне взрослой, а Ильма казалась не старше своей дочери. Одета она была в идеально подогнанный по фигуре камуфляжный комбинезон с разнообразными нашивками.

— О, госпожа полковник! — приветствовала её Ильма. — Ещё не на службе?

— О, госпожа профессор! — в тон ответила та. — Наконец-то ты добралась до нашего захолустья.

— Знакомьтесь, — представила хозяйку и своего спутника «госпожа профессор». — Это Анджей Краковски, журналист с Земли, которая под Солнцем. А это Сесилия Инедрис, начальник следственного отдела региональной полиции. А Джерри дома?

— Дома, кофе пьёт, — ответила «госпожа полковник». — Ты же знаешь — учёные, в отличие от нас, полицейских, имеют возможность вести размеренный образ жизни.

— Ну, я, как видишь, уже давно на ногах.

— Так у вас в Хиппе Арктур встаёт на шесть часов раньше. Вы, небось, уже проголодаться успели. Пошли в дом, накормлю завтраком и вас заодно.

Она провела гостей на маленькую кухню, где за столом с чашкой кофе в руках сидел бородатый мужчина в застиранной футболке. Он тоже обрадовался появлению Ильмы, как старой знакомой. Сесилия быстро метнула на стол ещё две тарелки и навалила в них какого-то овощного рагу с мясом. Вкусно, но совершенно непонятно, из чего сделано.

За едой Ильма выспрашивала у Сесилии новости из жизни каких-то общих знакомых, судя по всему, не известных не только Анджею, но и Джерри.

— А Майк как поживает?

— Подался в планетарные силы быстрого реагирования. Теперь водит там что-то среднее между флиттером и пинассой. Смылся от нас в Порт-Лобофф.

— А Руслан?

— Погиб в феврале в поисково-спасательной операции. Был большой циклон…

— Пер?

— Теперь моя правая рука. Женился на Бетси — помнишь эту светленькую девочку-диспетчера? Мы думали, чуточку солиднее станет, а он ничуть не изменился. Но к майору его не представлю, пока не остепенится. Пусть в капитанах походит.

— А у вас в музее как дела? — переключилась Ильма на Джерри.

— Да как всегда. Интересных находок уйма, денег не хватает, археологи вечно норовят увезти всё самое интересное в Музей планеты в Му-Сити, приходится костьми ложиться, чтобы поделить хотя бы поровну. А у них гранты от муниципалитета Му-Сити на пополнение Музея. И что я могу сделать? У нас небогатый горный район, наш регион не может выделять таких субсидий. А поступлений от билетов еле-еле хватает на поддержание музея и реставрацию тех экспонатов, которые уже есть в коллекции.

— А что, разве музей финансирует не государство? — удивился Анджей.

— А государство-то тут при чём? — не в меньшей степени удивился Джерри. — Государство — оно в Боотисе, на другом берегу Картайского моря. Нет, конечно, король Аслан II не чужд меценатства и благотворительности, но у него свои краеведы и археологи, с какого перепуга он будет вкидывать деньги в Хчыагнул?

— Ничего не понимаю, — растерялся Анджей. — Я, видимо, как-то забыл ознакомиться с политическим устройством Лемурии.

— Очень просто, — сказала Сесилия. — Как и во всех мирах. Есть локальные муниципалитеты, которые собирают налоги, содержат медицину, полицию и т. п. Часть налогов отстёгивают в регион, он содержит следственную полицию, высокотехнологический медицинский центр и кое-какую транспортную инфраструктуру. Регионы отстёгивают часть налогов в планетарную полицию, которая занимается в основном контролем крупных компаний и реагированием на чрезвычайные ситуации вроде планетотрясений. Ну и, естественно, планетарная полиция следит за региональной, региональная за муниципальной и наоборот. Науку же финансируют в основном неправительственные фонды, которым понемногу отстёгивают и муниципалитеты, и регионы, а в основном — частные пожертвования.

— А при чем здесь какой-то король?

— А при том, что на Лемурии всё есть. Если ты спросишь про государство под Бетой или Толиманом, да даже и на Атлантисе, то собеседники сделают большие круглые глаза и скажут, что когда их предки улетали с Земли, то государство прихватить с собой забыли. А у нас вот не забыли. Нашёлся тип, который объявил себя королём всего созвездия Волопаса. Управлял он на самом деле довольно неплохо, и вокруг его дворца постепенно вырос процветающий город и здоровенный кусок густонаселённой сельскохозяйственной местности. Вот к нему и приклеилось название Боотис[34]. Потому что король именуется Rex Bootis, а значит, то, чем он реально правит, Боотис и есть.

— Кстати, это мысль, — сказала Ильма. — По плану после Агнульского хребта мне всё равно надо посетить долину Далии. А от Боотиса туда добираться ничем не хуже, чем от Вакрахамнена.

— А ты, кстати, знакома с королём? — поинтересовалась Сесилия.

— Не хуже, чем с тобой. У него в королевстве тоже полно скэттера, и в моих консультациях он нуждается не меньше, чем хчыагнульская региональная полиция.

— А религиозные фундаменталисты у вас на Лемурии есть? — поинтересовался Анджей.

По результатам посещения Музея планеты он составил впечатление, что скэттер в основном слишком близок к природе, чтобы представлять собой сколько-нибудь организованные религиозные общины, а про гэзер Ильма прямо сказала, что тот варится в одном информационном супе со спейсианскими городами.

— А как же! — гордо ответила Сесилия. — У меня в регионе целых две общины — пастафарианцы и джайны. А у короля есть даже эти, исповедующие софизм… нет, суфизм.

Дальше непонятным образом мужчины были выпихнуты на экскурсию по древнему городу, а Сесилия с Ильмой остались обсуждать какие-то проблемы хчыагнульской региональной полиции, связанные с этнографией скэттера.

Теперь Анджей получил возможность рассмотреть строения позднеимперского Хчыагнула не из окна автобуса, а вблизи. Почему-то они напомнили ему не имперские столицы Земли, в одной из которых он вырос, а скорее внезапно разбогатевшие на нефтяном буме конца XX — начала XXI веков бедуинские монархии Аравии или, может быть, Москву, которую в начале XXI века точно так же изуродовало нефтяное богатство, свалившееся в постсоветский период.

Всё-таки обычно древние города куда более гармонично сочетают застройку разных эпох. Даже Лелистад и Бразилиа, возникшие на чистом месте в середине XX века, три столетия спустя приобрели определённый шарм древности. А здесь вся застройка относилась к одному периоду. И никаких следов того, что раньше или позже этого периода здесь тоже жили.

Как объяснил Джерри, примерно за поколение до Ри Сахыга город был начисто уничтожен землетрясением и селевым потоком. Уцелела только крепостная стена. При этом Империя была настолько богатой, что восстановила город по последнему на тот момент слову архитектурного искусства на то число жителей, которое он имел до катастрофы. Таким образом, потребности в новом строительстве в городе так и не возникло вплоть до того момента, как планета была перемещена на новую орбиту, и население стало куда-то исчезать. В результате получился очень забавный контраст между величественной, но застывшей древнеарктурианской архитектурой, покой которой нарушался только достаточно почтительными экскурсантами, и живым, зелёным, но эфемерным человеческим городом, полукольцом охватившим исторический центр.

По этому поводу Джерри на память процитировал эссе современного литератора Питера кхе-Чьоля. Анджей восхитился безупречным слогом и ядовитостью сарказма и поинтересовался, кто это вообще такой.

— Никто толком не знает, кто это и где он живёт, — пожал плечами Джерри. — Только в Сети периодически появляются тексты с однозначно узнаваемым стилем. Нет ни одного события, вызвавшего резонанс в блогосфере, на которое он бы не откликнулся. Даже по вашему сериалу «Основание» уже успел проехаться, — Джерри ткнул пальцем в портрет на майке Анджея.

(Вечером в гостинице Анджей нашёл в Сети эту рецензию и прочитал. Чувствовалось, что автор успел не только посмотреть сам сериал, но и прочесть книгу-первоисточник, и скорее полемизировал с идеями Азимова, чем критиковал игру актёров и работу сценариста. От лежащей в основе эпопеи идеи погружения в варварство при распаде централизованной власти он вообще не оставлял камня на камне.)

Обедать археолог повёл гостя в кафе, приютившееся на самом краю исторической части, мотивировав тем, что побывать в Хчыагнуле и не попробовать древнеарктурианскую кухню — это просто упустить всё на свете.

Обстановка в кафе была совершенно необычной — сиденья подвешены к потолку на манер качелей, а вместо вилки подавалось нечто, похожее на большой пинцет. Фирменное блюдо представляло собой что-то вроде спагетти, перемешанных с тонкими колбасками, по толщине сравнимыми с макаронами. Все это предлагалось наматывать на пинцет и отправлять в рот. В общем, при необычности формы это блюдо имело довольно банальное содержание. Зато напитки показались Анджею куда интереснее. До сих пор на Лемурии он пил в основном обычные земные чай и кофе, в крайнем случае сидр, а тут подавались настои из каких-то типично лемурийских трав.

Лемурийские горы

Машина притормозила у незаметного перекрёстка, где в лес, поднимающийся по склону, уходила малонаезженная колея. Ильма легко спрыгнула из кабины, Анджей подал ей оба рюкзака и выбрался следом. Водитель крикнул на прощание что-то неразборчивое и рванул с места, оставляя шлейф пыли.

Ильма взглянула на наручные часы, потом на небо, где сиял оранжевый диск Арктура, и шёпотом выругалась.

— Придётся поторопиться, — пояснила она. — Уже почти полдень, а до хыгра Айол не меньше двадцати километров. Хорошо бы дойти до темноты. А мы ещё и не акклиматизированные.

До заката оставалось ещё минимум часов семь. Вроде рано начинать волноваться, но неизвестно, какая там дорога.

Ильма распределила груз по рюкзакам так, что оба весили почти одинаково, килограммов по пятнадцать. В принципе, за свою жизнь Анджей таскал и не такое. Он вскинул рюкзак на плечи и пристроился вслед за Ильмой, стараясь поддерживать выбранный ею темп.

Первое время идти было легко. Дорога вилась под сенью высоких деревьев, поднимаясь по покрытому лесом склону. Минут через сорок хода рядом с дорогой показалась полянка со скамейкой под дощатым навесом и кострищем, выложенным камнем. Рядом из скалы бил небольшой родник, и маленький ручеёк журчал по камням, пересекая дорогу. Здесь Ильма объявила привал.

Сбросив рюкзак и потянувшись, Анджей обнаружил, что слегка запыхался, но вовремя вспомнил дыхательные упражнения, которым научил его бармен в Офире-восточном. Там это была стандартная практика, помогавшая пришельцам с планет с нормальным атмосферным давлением привыкнуть к разрежённому воздуху хандрамитов.

— Интересная медитативная техника, — прислушалась к его дыханию Ильма. — Это где на Земле практикуют такое? Памир, Непал, Кунь-Лунь, Анды?

— На Марсе научился, — ответил Анджей, завершив комплекс. — У них там давление по каким-то техническим причинам в четыре раза ниже нормального, хотя процент кислорода выше. Поэтому там уже привыкли адаптировать прилетающих.

После этого обмена репликами они замолчали. Просто сидели под навесом и впитывали в себя окружающую красоту, чистый горный воздух, звуки леса. Анджей не был в горах, наверное, уже года полтора. Он заметил, что Ильма тоже наслаждается окружающей обстановкой, как после долгого перерыва.

Вдруг у неё в голове как будто будильник сработал.

— Время, — бросила она, поднеся часы к глазам. — Встали и пошли.

Вскоре после перевала от дороги ответвилась неширокая тропинка, уходившая почти строго вверх по склону. Около развилки стоял столб, к которому была прибита доска с вырезанной ножом надписью «Айольский перевал».

Анджей поглядел под ноги. Отметок краски на камнях, распространённых в австрийских Альпах, здесь не было. Зато между камнями в земле попадались следы подков.

Подъём по этой тропе дался намного тяжелее, чем движение по дороге. Пришлось сделать ещё один привал до перевала. Здесь тоже было оборудовано место с очагом, правда, скамейка была сделана из слегка подтёсанного камня, выступающего из земли, а вместо родника в паре метров от места привала журчал стекающий по склону ручей. Здесь деревья уже не росли — начались альпийские луга.

Следующая остановка была уже на перевале, откуда открывался совершенно шикарный вид в обе стороны. Назад — широкая долина, покрытая лесом, где-то далеко внизу синеют озёра и вьётся река, в другую сторону — нагромождение ущелий и хребтов.

Через полчаса после перевала тропа упёрлась в колоссальный скальный обрыв, поднимавшийся над тропой не меньше, чем на пару сотен метров, и простиравшийся вниз куда-то совсем далеко. Около конца тропы стояло странное сооружение, напомнившее Анджею старинную телефонную будку: врытый в землю столб, накрытый небольшой двускатной крышей из грубых досок, а под крышей к столбу прибит прямоугольный металлический ящик с прорезью, в верхней части которой торчал десяток металлических палочек. Далее прорезь спускалась на несколько сантиметров вниз и, повернув на 90°, выходила на боковую стенку аппарата. Ильма нажала кнопку, подёргала нижнюю палочку, но та не шелохнулась.

— Придётся подождать, — бросила лемурийка. — Перегон занят.

— Это как?

— Тут дальше очень узкая тропа. Даже не тропа, а овринг. Разминуться на ней практически невозможно, особенно если кто с вьючной лошадью или ослом, поэтому поставлены такие аппараты, как на старинных железных дорогах. Выйти на овринг можно, только взяв жезл из аппарата. А аппарат отдаст его только в случае, если никто не вышел на участок тропы с жезлом из аппарата с той стороны. Будь жезл у человека, идущего в ту же сторону, что и мы, после нажатия вот этой кнопки аппарат бы отдал жезл и нам. В общем, развьючивайся, ждём встречного.

Скинув рюкзак, Анджей подошёл к началу овринга. Всё-таки Лемурия — это не древний Памир, чувствовалась технологическая цивилизация. Овринг держался не на кривых сучьях можжевельника, вбитых в трещину в скале, а на вполне приличных балках из литого базальта, дырки под которые явно высверливались в камне каким-то механизированным инструментом. Да и сам настил тоже был из вполне приличных досок. И тем не менее это был овринг — узкая полоска шириной не больше письменного стола, без всяких перил, висящая над пропастью глубиной во много сотен метров.

Анджей проследил цепочку серых досок, тянувшихся вдоль светло-розовой скалы, и увидел, что вдалеке, там, где дорожка уходит за изгиб скалы, появилось какое-то бурое пятно.

— Вроде уже кто-то виден.

Ильма вгляделась.

— Ну да, мужик с вьючной лошадью. Хорошо, значит, ждать не больше двадцати минут.

— Интересно, какие у вас есть способы проверить остроту зрения? — полюбопытствовал Анджей. — Ты ведь не пользовалась никаким оптическим прибором, а до того поворота явно не меньше километра.

— Ну, увидеть Алькор отдельно от Мицара — задача где-то такой же сложности, как на Земле. Можно ещё попытаться разглядеть невооружённым глазом Авалон или Атлантис. Примерно то же самое, что увидеть с Земли спутники Юпитера. Или фазы Асты.

— И как?

— Что как?

— Тебе удаётся разглядеть Алькор невооружённым глазом?

— Удаётся.

Через некоторое время встречный путник выбрался с овринга на место привала. Все-таки Ильма ошиблась: это был не мужик, а женщина, ведшая в поводу гнедую лошадь с довольно лёгкими вьюками. Определить на глаз её возраст Анджей бы не взялся. Если жить на открытом воздухе и не злоупотреблять защитной косметикой, такое морщинистое обветренное лицо может быть и в двадцать пять лет. С другой стороны, такая стройная фигура и уверенная походка при регулярных прогулках по этой дороге могут быть и в шестьдесят.

Она протянула руку под навес и воткнула в щель сверху аппарата небольшую металлическую палочку. Раздался громкий щелчок, и другая палочка упала по щели вниз, повиснув в точке изгиба.

Ильма приветствовала случайную встречную достаточно витиеватой фразой. Анджей просто сказал: «Добрый день». После этого женщина несколько минут делилась с Ильмой какими-то новостями про совершенно неизвестные ему местные события и пыталась выяснить, что происходит в деревеньке по другую сторону перевала. В этом ни Анджей, ни Ильма ей помочь не могли, потому что просто не заходили туда.

Потом она спросила:

— У вас оружие есть?

— Духовушка, — ответила Ильма. — А что?

— Там за двести метров от следующего пикета нигароч свил гнездо в расщелине. Еле удержала лошадь от прыжка в пропасть, когда он оттуда заухал. Будете мимо проходить, шлёпни его, что ли, а то так и человек от неожиданности может улететь.

Наконец фонтан красноречия встречной иссяк, она вскочила на лошадь поверх вьюков и поехала вверх по тропе.

— Ух, я уже и забыла, каково встречаться здесь на дороге с местными, — картинно вздохнула Ильма, вытаскивая жезл из аппарата. — Обязательно надо обсудить все местные новости. Скэттер…

Она сунула жезл в кожаный кошелёк, висящий на верёвочке у неё на груди и, прежде чем вскинуть на плечи рюкзак, извлекла оттуда несколько металлических частей и собрала их в короткое ружьё с полым металлическим прикладом.

— Подкачай раз двести, — она протянула эту конструкцию Анджею. — Нигароч — это серьёзно, лучше действительно иметь оружие наготове.

Это была забавная магазинная конструкция, стреляющая восьмимиллиметровой картечью. Воздушного резервуара в прикладе хватало на несколько десятков выстрелов.

Густая тень от противоположного склона уже поднялась по скале почти до уровня овринга. Если впереди ещё километров десять такой дороги, следовало поторопиться.

Уже через несколько минут Анджей сумел заставить себя смотреть не в пропасть, а на скалу и под ноги. После этого двигаться по оврингу было ничуть не сложнее, чем по городскому тротуару.

Через пару километров скалу рассекала небольшая расщелина. Ильма жестом приказала Анджею остановиться, сняла с плеча ружьё и, не снимая рюкзака, стала бесшумно подкрадываться к расщелине. Хлопнул выстрел, потом ещё один, потом ещё. После этого Ильма засунула руку в расщелину и вытащила оттуда довольно здоровую птицу, похожую то ли на большого сыча, то ли на ястреба.

Ещё через пару сотен метров в скале обнаружилась расщелина пошире. Около края она была расширена, явно с использованием взрывчатки, отчего образовалась небольшая площадка, где можно было поставить пару лошадей. В нише на скале висели два жезловых аппарата. Ильма воткнула жезл в левый и нажала кнопку на правом. С щелчком вывалился новый жезл.

— Ну что, пройдём следующий блок-участок без привала? — спросила она.

— Пройдём.

Ильма прикрепила тушку нигароча, которую до того тащила в руках, к рюкзаку Анджея, и они двинулись дальше.

Ближе к концу участка Анджей пожалел о том, что отказался от привала: эта чёртова птица весила почти столько же, сколько остальной рюкзак. Его уже начало слегка покачивать, а идти по оврингу в таком состоянии явно не рекомендуется. Но тут как раз скала превратилась в чуточку более пологий склон, а овринг перешёл в тропу, идущую по полке, местами вырытой в склоне, а местами явно проложенной взрывами.

— А что, это тут так запросто — взять и застрелить представителя местной фауны? — спросил Анджей во время очередного привала.

— Эта тварь создавала реальную опасность для путников. Это где-нибудь в городах возможны споры, что важнее — человеческая деятельность или какая-нибудь редкая экосистема. А когда у нас выбор между человеческой жизнью и жизнью какой-нибудь птицы, тут без вариантов. К тому же нигароч совершенно не редкая птица, его мясо — регулярное блюдо в меню местных жителей. Конечно, в любом другом месте никто не стал бы убивать самку на кладке. Но здесь при попытке защитить своё гнездо она действительно могла скинуть кого-нибудь с овринга.

— Удивительно, что люди довольствуются такой узкой тропой, даже без перил. Сейчас-то ладно, а зимой каково?

— Зима здесь последний раз была миллион лет назад, — рассмеялась Ильма. — Тогда эти горы были много ниже, а река ещё не прорезала ущелья. Со времён Перемещения смены сезонов на Лемурии нет, поскольку теперь оборот планеты вокруг Арктура длится тридцать лет, и жизнь, привыкшая к продолжительности года, сравнимой с земной, вряд ли приспособилась бы к таким условиям. Именно поэтому мы здесь можем позволить себе такие технические решения, на которые ни за что не решились бы под Толиманом, под Бетой и тем более под Осануэва.

То ли тропа спустилась глубже в ущелье, то ли Арктур опустился по небосводу, но тень противоположного склона уже затопила тропу, и только где-то высоко над головой сияли освещённые вершины.

В конце следующего перехода узкое ущелье внезапно распахнулось, влившись в огромную широкую долину, идущую с запада на восток. На одном уровне с тропой на склоне оказался пологий уступ, на который и повернула тропа. Лучи заходящего Арктура отбрасывали длинные тени перед идущими путниками.

— Это Большой Трог, — откомментировала Ильма.

Ещё немного, и вдруг справа открылась полукруглая долина с плоским дном на уровне тропы. На дне среди ярко-зелёного луга белели несколько домиков.

Хыгр Айол

— Вот мы и пришли, — выдохнула лемурийка.

Посреди долины в довольно широком каменистом русле бежал узкий ручеёк и срывался водопадом вниз, в глубину Большого Трога. Тропа немного отклонялась вверх, в сторону домиков, и пересекала ручеёк по плотине, сложенной из дикого камня, выше которой голубело в наступающих сумерках небольшое озеро.

Перейдя плотину, Ильма спустилась к самой воде по пологому каменистому пляжу, сняла рюкзак, немного порылась в нём и, сбросив с себя футболку и шорты, резко прыгнула в воду. Буквально через несколько секунд она выскочила из воды как ошпаренная и принялась растираться приготовленным полотенцем.

Анджей последовал её примеру. Вода действительно была ледяная, но усталость длинного перехода смыло начисто. Надев чистую одежду, они были готовы встречаться с местными жителями.

Деревня, казалось, уже заснула — только гуси в нескольких ближайших дворах подняли гогот при появлении чужаков. Через несколько минут на этот гогот из крайнего дома выглянула пожилая женщина в чём-то типа халата, с волосами, закрытыми платком. Ильма перекинулась с ней несколькими фразами на совершенно непонятном языке, та указала куда-то рукой.

Спутница Анджея сбросила с себя рюкзак на краю ровной лужайки и жестом поманила его сделать то же самое.

— Ставь палатку, а я пока добегу до местного башкани.

Палатка у Ильмы была весьма недешёвая. Сделанная из чего-то типа плёнки марсианских хандрамитов, она весила не больше килограмма вместе с кольями и насосом, но при накачивании превращалась в трёхкомнатное сооружение размером чуть ли не больше, чем квартирка Ильмы в университетском кампусе.

Анджей внимательно осмотрел лужайку, убедился, что острых камней на ней нет, потом аккуратно вбил восемь достаточно длинных кольев, растянув дно, и взялся за насос. Небольшим недостатком этой палатки было то, что она рассчитывалась на туристов, имеющих моторизованное средство транспорта и пользующихся электрическим компрессором, а тут приходилось качать ножным насосом, тем же самым, каким у овринга он накачивал резервуар духового ружья. Так что к моменту, когда Ильма вернулась с довольно-таки длительных переговоров с местным начальством, Анджей только-только успел накачать палатку до рабочего давления.

Они быстро втащили рюкзаки в первую комнату, игравшую роль гостиной или Ильминого кабинета, расстелили спальники во второй и оборудовали кухню в третьей. Быстренько вскипятили чай, перекусили практически молча, и Анджей отправился спать. Количество впечатлений за этот день было для него каким-то запредельным. Ещё утром — нечеловеческие постройки древнеарктурианского Хчыагнула; потом горы, какими они, наверное, были здесь задолго до того, как первый птицечеловек поставил один камень на другой, и будут после того, как уйдут потомки землян; и вот теперь — эта деревня, как провал в земное прошлое.

Ильма ещё что-то делала. Он и не заметил, когда она улеглась рядом с ним.

Проснулся Анджей рано. Арктур только-только позолотил вершины первыми лучами, а в долине лежала глубокая тень. Ильма ещё спала, совершенно безмятежно посапывая. Он тихо, чтобы не потревожить её, выбрался из спального отсека палатки, оделся и вышел прогуляться по деревне.

Заборов здесь не признавали. Вокруг домиков торчали шпалеры, по которым вился виноград, а кое-где даже висели грозди, зеленели грядки и стояли широкие, примерно три на три метра, не то лежанки, не то столы высотой от силы по колено. На лавочке около одного из домиков сидел старик. Анджей вежливо поздоровался с ним по-английски, старик что-то ответил на непонятном языке.

— I don’t understand you, sir! — только и смог сказать Анджей.

Старик поднялся и быстро исчез в доме. «Неужели я нарушил какой-то местный этикет?» — подумал журналист, но тут старик вернулся с планшетным компьютером в руках. Корпус компьютера был из розового пластика с цветочками.

— Извини, я давно забыл эту вашу городскую речь, — перевёл компьютер ответ старика. — Вот, приходится пользоваться железякой. И то что-то сослепу свой планшет не могу найти, взял правнучкин.

В этот момент кто-то потёрся о ногу Анджея где-то на уровне середины бедра. Анджей обернулся и увидел кота бело-чёрной мраморной расцветки размером с хорошую лайку. Пушистый хвост трубой поднимался где-то до уровня плеча Анджея. Неподготовленного человека такая зверюшка с дюймовыми клыками могла бы напугать, но Мара в своё время познакомила Анджея с котом семейства Джоунсов в Порт-Шамбале, поэтому журналист уже имел представление о том, что такое тагарская пастушья кошка.

Он почесал кота за ухом. Тот милостиво подставил щёку, но до мурлыканья не снизошёл.

— Ну что, Анмар, познакомился с новым человеком? — спросил кота старик. — Теперь, пожалуй, и на работу пора. — Он перевёл взгляд на Анджея: — Если интересно, приходи на пастбище. Оно тут недалеко, километра два выше деревни. Только захвати какой-нибудь переводящий компьютер. Пасти отару — работа нехитрая, время на поговорить остаётся.

Старик отложил планшет на лавочку, взял прислонённый к стене длинный посох с кривым концом и отправился выгонять овец из овчарни.

В этот момент из дома выскочила девушка — или девочка? — нет, всё-таки девушка старшего студенческого по спейсианским меркам возраста, в футболке и шортах:

— Дедушка Парвиз, ты зачем уволок мой планшет?

Планшет послушно перевёл эти слова на понятный Анджею язык. Девушка сделала стойку, обернулась на синтезированный голос и схватила лежащий на лавочке аппарат.

— Он тебе больше не нужен? Давай я лучше твой найду.

Старик что-то буркнул в ответ, махнув рукой. Поскольку он был уже слишком далеко от планшета, тот не счёл нужным это переводить.

— А вы новый аспирант доктора Линдсней? — обратилась девушка к Анджею на вполне чистом городском диалекте, смеси европейских языков, на которой говорили в Му-Сити. — Меня зовут Нэсрин. Вообще-то я учусь в Хчыагнуле, в горном техникуме, а к родичам приехала на каникулы.

— Анджей, — представился тот. — И я не аспирант, а журналист. Прилетел тут посмотреть, как живут люди в системе Арктура, и мне посоветовали пристроиться в экспедицию к доктору Линдсней.

— Тогда вам точно надо подкатить к дедушке Парвизу, чтобы он порассказывал вам своих историй. Анмара не бойтесь, он добрый. А то я ещё могу наш рудник показать. Подходите часа через два, как раз вертолёт придёт за недельной добычей.

— Спасибо за предложение. Пожалуй, я пойду, а то Ильма, наверное, скоро проснётся, хочу сварить ей кофе.

— Ой, — воскликнула Нэсрин, — подождите секундочку!

Она исчезла в доме и через минуту выскочила обратно, таща полбуханки ещё горячего хлеба, кусок овечьего сыра и маленькую пластиковую бутылочку с чем- то белым.

— Вот вам с Ильмой на завтрак. Ей очень нравится мой хлеб.

Когда Анджей вернулся в палатку, Ильма ещё безмятежно спала. Раскочегаривая примус и ставя на него джезву, он то и дело поднимал глаза, чтобы полюбоваться её лицом, по-детски беззащитным во сне. Однако запах свежесваренного кофе моментально разбудил её, и через несколько секунд она уже была на ногах.

Ильма быстро сбегала к водохранилищу искупаться, и к тому моменту, когда её спутник нарезал принесённый хлеб, уже устраивалась за импровизированным столом, распустив по плечам мокрые волосы.

— О, ты уже познакомился с Нэсрин, — заметила она, принюхавшись к хлебу.

— А что, здесь у каждой хозяйки неповторимый уникальный рецепт?

— Не у каждой. Но Нэсрин — отдельное явление, она ещё в возрасте подмастерья обожала кулинарные эксперименты. А поскольку она не совсем скэттерлинг, то не особенно чувствует себя связанной традициями.

— А кто тогда она, если не совсем скэттерлинг? Вроде дом, типичнейший для Агнульских гор, и типичнейший традиционный прадедушка-пастух.

— На самом деле все Агнульские горы — не совсем скэттер. Тут что ни хыгр, то какая-то нетрадиционная связь с внешним миром. Ихран, например — горный перевал, дорожная служба. Вайкен — вообще наполовину театрализованная деревня, аттракцион для туристов. Кермак — контора природного резервата. А Айол — рудник редкоземельных элементов. Этого практически не видно — бактериальное выщелачивание не та технология, которая требует огромных горных разработок и кучи народу, весь рудник обслуживают три-четыре семьи, но на самом деле родственники Нэсрин — горнопромышленники, а вовсе не пастухи или фермеры. Потому она и учится на горного инженера.

— Она обещала показать мне рудник.

— Так сходи, посмотри. Я тут буду заниматься совершенно скучными и неинтересными опросами, а ты лучше погуляй по окрестностям. К Нэсрин на рудник сходи, к старому Павризу на пастбище.

— Ты тут всех знаешь?

— А то! Я тут уже скоро пятнадцать лет веду ежегодный мониторинг.

В назначенный момент Анджей подошёл к дому дедушки Павриза. Нэсрин уже была готова к походу на рудник и ждала на завалинке. Теперь она была одета не в футболку и шорты, как утром, а в брюки и куртку, вызывавшие представление о какой-то форме. На рукав была нашита эмблема, изображавшая гору, усеянную разнообразными химическими символами, с надписью «Ayol sällsynta jordartsmetaller gruvor». Офицерская планшетка, висевшая через плечо, замечательно дополняла этот почти милитаристский образ.

По горам Нэсрин бегала с такой скоростью, что к тому моменту, когда они поднялись по узкой тропинке к руднику, Анджей совершенно запыхался. Рудник представлял собой довольно большую пещеру, закрытую металлическими воротами, перед которой располагалась вертолётная площадка. Девушка открыла маленькую дверцу в воротах и пригласила гостя внутрь.

Внутри оказалось более-менее обычное индустриальное помещение. Грубые стены со следами камнерезного инструмента, ровный бетонный пол. Вдоль стены тянулся ряд каких-то странных аппаратов, связанных системой разноцветных труб, уходивших куда-то вглубь горы по узким штрекам. Посреди пещеры стоял автопогрузчик, а у противоположной стены — невысокие штабеля металлических слитков на паллетах.

Нэсрин пробежалась вдоль аппаратов, извлекла из трёх из них по слитку размером с кирпич и бросила их на соответствующие штабеля, потом вытащила из сумки планшетный компьютер и, видимо, внесла эти слитки в какие-то ведомости.

Тем временем за воротами уже раздавалось гудение вертолёта. Когда оно изменило тональность, свидетельствуя о том, что машина прочно угнездилась на площадке, девушка вытащила засовы и жестом попросила Анджея помочь открыть ворота.

Хвостом к воротам стоял весьма немаленький вертолёт. Открытые створки кормового люка открывали салон размером примерно с автобус. Нэсрин подошла к пилоту, стоявшему у люка, и стала с ним что-то обсуждать. Тем временем автопогрузчик совершенно самостоятельно подцепил штабель слитков и потащил его к люку, потом следующий, потом ещё один.

— Да, привёз, — расслышал Анджей реплику пилота через шум винта, работавшего на холостых оборотах. — Нет, ты же сказала, что полная загрузка. Поэтому сюда — в последнюю очередь.

Когда погрузчик затолкал в брюхо вертолёта четвёртый штабель, пилот вдруг воскликнул:

— Ох, моя центровка! — и, прервав разговор на полуслове, полез в салон переставлять груз по каким-то своим соображениям.

Минут через десять погрузка была закончена. Пилот закрыл задние двери, уселся на своё место в кабине и, помахав рукой Нэсрин, прибавил оборотов.

— Бежим в пещеру, а то сейчас нас нафиг сдует! — девушка схватила Анджея за руку и поволокла в чёрную дыру на боку горы.

Прикрыв большие створки ворот, они наблюдали через маленькую дверцу, как потяжелевшая машина грузно оторвалась от площадки и поплыла к Большому Трогу над самой землёй, несколько даже теряя высоту.

— Ну всё, здесь больше делать нечего, — подвела итог Нэсрин. — А если интересно, какое здесь геологическое строение, я лучше дома на профиле покажу. Пошли обратно в деревню.

За обедом Анджей спросил у Ильмы:

— А зачем мы добирались сюда таким сложным путём — на попутке, потом пешком целый ходовой день? Могли бы дождаться этого вертолёта и прилететь из Хчыагнула за час.

— Ну и кем бы мы здесь были? Ты заметил, как Нэсрин вела себя с пилотом? Как будто они люди совершенно разных даже не социальных слоёв, а чуть ли не биологических видов, и кроме торговли редкоземельными металлами, между ними нет ничего общего. Но уверяю тебя, встреть она этого же самого пилота на дискотеке в Хчыагнуле, у них бы был совсем другой разговор. Просто здесь и сейчас пилот — пришлый, городской, а она деревенская, — Ильма ненадолго замялась, словно подбирая слова. — Ты обратил внимание, что перед отлётом с планеты космонавты идут в Храм космоса? Им просто необходимо сбросить с себя планетарное настроение и настроиться на полётное. Точно так же и мне необходимо переключиться из режима университетского профессора и эксперта-этнографа в режим полевого наблюдателя, человека, который здесь для всех свой. Вот овринг Айольского перевала и служит мне вместо Храма скэттера.

Маяк на краю Агнула

Анджей только начал втягиваться в этот странный ритм — день в деревне, где Ильма ведёт какие-то беседы с местным населением, совмещая свои профессиональные задачи с ранней медицинской диагностикой, несложной психотерапией или ещё чем-то в этом роде, день перехода до следующей деревни, — как Агнульские горы кончились. С очередного перевала перед путешественниками открылась безбрежная синь океана.

Вдоль берега, круто обрывавшегося в море, тянулась вьючная тропа, пробитая в скалах в нескольких десятках метров над волнами. Пройдя по ней добрый десяток километров, что было несравненно легче, чем лазить по горам вверх и вниз, они оказались на мысу, заметно выдававшемся в море. Впереди на причудливо обточенной ветром и волнами скале поднималась полосатая башенка маяка.

У подножья склона, прикрытая скалами от волн, располагалась небольшая гавань, где к дощатому пирсу были пришвартованы довольно солидный полунадувной катер и маленький одномоторный гидросамолёт. А справа от дороги, где склон отступал от берега амфитеатром, в зелени каких-то явно культурных растений прятался домик.

— Это дом смотрителя маяка, — объяснила Ильма. — Тут мы сделаем дневку и будем ловить попутку.

— Какую попутку? — удивился Анджей, не видевший ни малейших признаков дороги.

— Лучше летающую. Впрочем, на худой конец устроит и плавающая. Смотри, — она достала коммуникатор, вывела на экран карту и ткнула куда-то пальцем. — Я отмечаю на карте желаемый пункт назначения. Пункт отправления он пометит сам. И все, кто едет или летит мимо, будут знать, что здесь есть два пассажира в Боотис. А теперь пошли здороваться со смотрителем маяка.

Впрочем, смотритель уже сам появился в проёме своей живой изгороди. Это был худощавый невысокий человек, одетый только в полинялые шорты и сандалии. По расе он был, похоже, европеоид, но настолько дочерна загорелый, что так сразу и не скажешь. Судя по морщинам на лице, лет ему было не меньше пятидесяти. С Ильмой он обнялся и расцеловался в обе щёки, как со старой приятельницей, Анджею же крепко пожал руку и представился:

— Тим.

Какие корни скрывались под этим кратким именем — англосакс Тимоти, славянин Тимофей или тюрк Тимур — определить было решительно невозможно.

Через несколько часов общения Анджей понял, что и не нужно. Маяк на мысу Алуг явно относился не к скэттеру, где национальные традиции предков-колонистов ещё могли играть какую-то роль, а к фронтиру. За чашкой зелёного чая, замечательно утолившей жажду в такую жару, здесь обсуждались не только и не столько виды на урожай и состояние горных перевалов, сколько последние постановки оперы в Му-Сити, начало разработки месторождения железно-никелевых руд в Хьоктере (руду из которого, впрочем, собирались возить по морю в Боотис) и поведение глобальной системы течений.

Образ жизни смотрителя и архитектура его дома казались компиляцией всех возможных субтропических культур Земли — что-то от Испании, что-то от Италии, что-то от Средней Азии, а что-то и от Китая.

На следующее утро Ильма попросила Тима устроить Анджею мастер-класс по управлению лодкой с шестом и одиночным веслом. Зачем ей это понадобилось, ни учитель, ни ученик не поинтересовались, но прекрасно провели время, маневрируя по узким проливам между скалами.

Аэростоп

Арктур клонился к западу, заливая ярким светом с безоблачного неба покрытое лёгкой зыбью море. Анджей окинул взглядом горизонт, потом глянул во двор домика смотрителя маяка. Ильма сидела на дастархане в тени виноградной лозы, сложив ноги по-турецки, и делала на ноутбуке что-то жутко научное — то ли писала отчёт о состоянии скэттерных поселений Агнульских гор, то ли рецензировала работу какой-то из своих учениц, то ли сочиняла статью. Во всяком случае, она была увлечена этим процессом на все сто процентов.

Самому Анджею заняться было нечем. Репортажи про Хчыагнул и скэттер ещё вчера ушли по межпланетному E-Mail непонятно куда. Наверное, за время, прошедшее с момента отправки, систему Арктура покинуло не меньше пяти кораблей, и каждый из них увозил копию его репортажей в надежде, что на другом конце скачка окажется корабль, собирающийся под Солнце.

Так работает межпланетная почта: каждое письмо расползается во всех возможных направлениях, пока одна из копий не достигнет системы назначения. Тогда точно так же начинает расползаться квитанция, что такое-то сообщение доставлено. Любой межзвёздный корабль носит в своих компьютерах сотни миллионов таких квитанций, которые устареют только через триста гигасекунд.

Анджей развернулся и пошёл в дом. Домик смотрителя маяка представлял собой трёхэтажную башенку. На первом этаже гостиная и кухня, на втором личное жильё смотрителя, а на третьем — большая застеклённая комната, служившая чем-то вроде диспетчерской локального воздушного и морского траффика. Как раз там сейчас и находился хозяин. Анджей тихо устроился на диванчике в углу, чтобы не мешать.

На большом экране светилась карта окрестностей мыса Алуг, где небольшими значками изображались кораблики и самолётики. Время от времени хозяин брал микрофон и перебрасывался несколькими фразами с пилотом или судоводителем. Ответы были слышны через динамики — возможно, потому, что сидеть в наушниках в такую погоду было жарко.

— Джон, привет, — услышал один из таких разговоров Анджей. — Ты что это летишь, не залогинившись на ridesharing.org?

— Да лень что-то с попутчиками связываться.

— А Дара Линдснея ты знаешь?

— Кто ж не знает Рыцаря Весёлого Безобразия! Говорят, ему на днях снабженец дают. Два года назад был самый молодой старпом, теперь будет самый молодой шкипер во всём оффшорном флоте.

— Прикинь, у меня третий день сидит его мама с ассистентом и ждёт попутки в Боотис. А ты тут рассекаешь с выключенным райдшерингом.

— Погоди-погоди, Дар же откуда-то из Тагара. Что тагарская скэттерная тётка забыла в Боотисе?

— Тёмный ты, и не следишь за новостями социальных наук. Дарова мама не просто тётка из скэттера, а профессор этнографии, ведущий эксперт по этому самому скэттеру в Университете. У меня она появляется не реже раза в год с тех пор, когда ещё Дарова старшая сестра ездила с ней подмастерьем-коллектором. В общем, тыкай уже в иконку на своём терминале и заворачивай ко мне. Айольского кумыса налью.

— Откуда у тебя айольский кумыс? Айол — это же рудник на полпути между Хчыагнулом и Порт-Маккавити.

— Так доктор Линдсней и притащила. Она ж от самого Айола досюда через все скэттерные поселения шла.

— Ладно, конец связи.

Через несколько минут в диспетчерскую вбежала Ильма, размахивая закрытым ноутбуком:

— Анджей, собирайся. Нашёлся нам попутный рейс, через полчаса сядет. Райдшерская этика — нельзя заставлять транспорт ждать.

Она просто сияла от радости. Маяк на мысу Алуг, конечно, прекрасное место для отдыха, но третий день ждать у моря погоды, когда столько всего в планах… Смотритель, полуотвернувшись от карты, смотрел на неё и исподтишка ухмылялся в усы, подмигивая Анджею.

И вот уже к маленькому пирсу у дома смотрителя подруливает двухмоторный винтовой гидросамолёт довольно внушительных размеров. Из стеклянного фонаря кабины на носовую палубу, поднимавшуюся над водой почти на высоту человеческого роста, выскочил молодой парень в рубашке и форменных пилотских брюках и подал на пирс швартов, после чего критически оглядел короткий пирс и волны, набегавшие на пляж у его начала.

— Не, до пирса дверь салона не дотянем, — сделал он вывод. — Залезайте по штормтрапу через кабину.

— А я и не обратил внимания, Джон, что ты отхватил себе PS-17, — вместо приветствия сказал смотритель маяка. — Стал ещё большим пижоном, чем был. Раньше только пилотской формой пижонил при любых обстоятельствах, а теперь уже и самолётом.

— Ну, дядя Тим, таким самолётом через полгода никого не удивишь. Сейчас все, кто как-то связан с дальними перелётами, всеми правдами и неправдами копят на семнашку. Всё экспертное сообщество в панике. Семнашка продаётся тысячами экземпляров, а все другие модели больше шести и меньше шестидесяти мест вообще никто не берёт. Почему-то снижение разнообразия парка самолётов пугает авиаэкспертов.

Продолжая непрерывно болтать, Джон принял у Анджея оба рюкзака, а потом скинул на пирс верёвочную лестницу, по которой наши герои поднялись на борт.

— Хельга, заводи! — крикнул он, как только нога Анджея ступила на металл самолёта, и принялся выбирать швартов.

Так что когда журналист, пригнувшись, вошёл в кабину через дверь между пилотскими креслами, машина уже сдавала назад, отходя от пирса.

В правом кресле сидела поглощённая управлением девушка с длинными русыми волосами, собранными в две косы, похожие на те, что носила Ильма. На левом боку, обращённом к проходу, у неё на ремне форменных пилотских штанов висели весьма внушительные ножны, из которых торчала вычурная костяная рукоятка.

— Мой второй пилот, Хельга Сильвер, — представил её Джон, захлопывая дверь. Повернувшись, он взглянул на Ильму, которая ещё не успела спуститься в салон: — А вы правда мама Дара Линдснея? Тогда понятно, почему он всё время клеится к Хельге — она на вас похожа. Унаследованная от отца генетическая программа, наверное. А ещё у нас в экипаже есть Жерар Сомнер, штурман-наблюдатель. Он сейчас в салоне обед готовит. Но метод Сомнера не он изобрёл. В общем, садитесь там в салоне на лавку и пристёгивайтесь, Хельга уже почти вырулила на взлёт.

С этими словами словоохотливый командир корабля плюхнулся в своё кресло.

Жерар Сомнер являл собой весьма упитанный экземпляр то ли полинезийца, то ли карибского мулата. Как только самолёт оторвался от воды, он отстегнулся от сиденья и начал орудовать у маленького кухонного столика, напевая:

Тесаки в этом самолёте наблюдались — один висел на боку у второго пилота, вторым штурман сейчас нарезал на кусочки какую-то довольно крупную рыбину. Шкипер Джон — тоже. «О боже, куда я попал?» — подумал Анджей.

Впрочем, понятно, куда, так что эту шутку даже не стоило высказывать вслух. Обыкновенный разведчик рыбы, попутно доставляющий грузы и людей на рыболовные суда.

Король, он и голый — король

Самолёт описал круг над полукруглой бухтой, берег которой обрывался в океан довольно крутым откосом. Вероятно, когда-то это была кальдера вулкана, но потом половина её откололась и затонула.

Весь склон был усеян темно-фиолетовыми блёстками крыш, просвечивающих через зелень садов, и переплетён ниточками улиц. Внизу белая полоска прибоя протянулась по краю жёлтой полоски пляжа, упираясь в тёмно-серые волнорезы порта, обросшие, как осенними листьями, разноцветными лепестками разнообразных судов.

Таким впервые предстал Боотис перед глазами Анджея.

Самолёт коснулся лазурной воды бухты, пробежал, подпрыгивая на пологой зыби, и медленно подполз к пирсу между двумя такими же. Анджей и Ильма попрощались с экипажем, подхватили свои рюкзаки и направились вдоль набережной.

Ильма ещё из самолёта позвонила каким-то знакомым и договорилась о ночлеге, но от гидроаэропорта туда нужно было топать почти через весь город. Впрочем, Анджей был не прочь размять ноги после почти трёхчасового перелёта.

Они шли по набережной, отделённой от пляжа белокаменным парапетом, регулярно прерывавшимся довольно широкими лесенками из тёмного камня. Несмотря на будний день, на пляже было много народу. Видимо, эта бухта привлекала отпускников.

Вдруг один из отдыхающих, полулежавший в шезлонге, надвинув на глаза широкополую шляпу, и, казалось, не замечающий ничего вокруг, сорвал эту шляпу с головы.

— Профессор Линдсней! Ильма! — закричал он, размахивая ею.

Ильма обернулась на зов:

— Вот так встреча! Ваше величество! — и, обращаясь к Анджею: — Пошли, с королём познакомлю.

Король оказался весьма упитанным мужчиной в полном расцвете сил. Расы он был, несомненно, европеоидной, но что-то в его внешности заставляло отнести родину его предков куда-нибудь в Юго-Западную, а то и Южную Азию. Из одежды на нём наблюдалась только уже упомянутая шляпа.

— Где ты остановилась?

— У Сейбертов.

— Которые боотисских норных разводят?

— Ну да.

— Это хорошо. Будет повод заглянуть туда вечерком не то чтобы инкогнито, но без больших церемоний. Как же — кошки, имеют право посмотреть на короля. А то есть парочка вопросов, которые я хотел бы обсудить с тобой без лишнего шума и лишних ушей.

— Давай сюда свои вопросы, — Ильма моментально извлекла планшетный компьютер из полевой сумки, которую она никогда не убирала в рюкзак и носила на боку даже под рюкзаком. — А то знаю я вас, регионалов — к ответу на каждый ваш вопрос по два часа надо готовиться. Тем более, что ни на Ортеговское плато, ни в джунгли Арланы я не собиралась, поэтому не освежала эти общины в памяти. А у тебя, по-моему, больше никого и нет.

— А куда же ты собиралась? Не верю, что ты появилась в Боотисе исключительно для того, чтобы искупаться в нашей лагуне и потрепаться с Эмили Сейберт.

— Да думала сесть в мотриссу до Вакрахамнена и доехать в ней до Далийского моста.

— Ишь куда тебя понесло! Хотя… Журналисту надо показать товар лицом. А долина Далии — всем скэттерам скэттер. Ладно, вот мои вопросы.

Анджей не стал вслушиваться в те задачи, которые ставит Ильме король. Он уже знал, что если кто-то, будь то полиция или психотерапевт вроде Тайки, обращается за консультацией к специалисту по этнографии, значит, имеется проблема с какой-то конкретной судьбой, человеком, обычаи которого вступили в конфликт со средой, в которой он решил поселиться. Любая консультация Ильмы — проникновение в чью-то личную тайну.

— А теперь давайте быстренько искупнёмся, да мне уже пора, — сказал король, когда Ильма убрала свой планшет. — Скоро дневной развод караула, надо обязательно присутствовать. У меня в регионе две достопримечательности, привлекающие туристов, и дворцовые церемонии — одна из них.

Когда король, надев вполне обычные джинсы с футболкой и опустив шляпу на глаза, скрылся где-то в лабиринтах узких переулков-лестниц, ведущих вверх по склону, наши герои продолжили свой путь по набережной.

— И вот так у него всегда, — вздохнула Ильма. — Приезжаешь в Хчыагнул или там Вакрахамнен — там начальник региональной полиции просто начальник полиции. А здесь он и начальник полиции, и играет главную роль в театрализованных представлениях для туристов, и ещё возглавляет какой-то совет экономического развития региона. А тут ещё тиссинцев на него скинули.

— Каких тиссинцев?

— Чешуйчатых. Тут за сто с лишним лет изучения Тиссинэ в первый раз удалось уговорить её обитателей отправить что-то вроде посольства в другую звёздную систему. А тиссинцы — ребята простые, уровень развития у них, как везде написано, соответствует то ли античности, то ли эпохе Великих Географических открытий. В общем, высадились они в Му-Сити и заявляют: «Хотим быть представленными ко двору вашего государя». А двор и государь — только здесь, в Боотисе.

Via de Catta

Улица в Боотисе, по большому счету, была всего одна, и шла она плавным зигзагом, серпантином взбираясь по склону кальдеры. Однако для пешеходов существовали переулки, зачастую представлявшие собой лестницы.

Пройдя по набережной почти через весь город, Ильма и Анджей поднялись по таким лестницам на два витка серпантина и оказались в довольно необычном районе. Здесь, как и везде в городе, тротуар был отделён от дороги рядом довольно внушительных раскидистых деревьев. Но если в остальном городе по другую сторону тротуара стояли почти символические заборчики из дикого камня в половину человеческого роста или живые изгороди, то здесь возвышались заборы из прозрачного пластика в два человеческих роста.

За первым же забором Анджей увидел лужайку, ярко освещённую лучами Арктура. Деревья росли только в глубине сада и были аккуратно подстрижены, чтобы их ветви располагались не ближе пяти метров от забора.

А на траве лужайки расположился прайд. Добрый десяток котов и кошек всех расцветок — рыжих, серо-полосатых, мраморных. Присмотревшись, Анджей по пропорциям понял, что это примерно трёхмесячные котята. Размерами они могли поспорить с крупным обычным котом, но это были тагарцы. На огромном валуне, видимо, специально поставленном для этой цели посреди участка, гордо возлежала кошка-мама размером с хорошую лайку.

На следующем дворе кошки были уже обычного размера. Но тоже прозрачный высокий забор и лужайка с кошками перед домом.

— Это Via de Catta, Улица кошек, — обратила внимание Ильма на удивление своего спутника. — Здесь почти в каждом доме cattery, то есть кошачий питомник. Разводят кошек на продажу — охотничьих, пастушеских, сторожевых. А такие заборы, во-первых, чтобы кошки не бегали налево, а то наплодятся тут гибриды тагарской пастушеской с кантольской мышеловной, во-вторых, живая вывеска, поскольку на лужайке всё время ошиваются хоть какие-то звери.

С этими словами Ильма нажала на кнопку звонка, установленную рядом с калиткой прямо на прозрачном заборе. Кошек с лужайки как ветром сдуло. Какие-то из них залезли на деревья, какие-то попрятались в подпол, какие-то в домики-вольеры, прикреплённые к стене дома на разных уровнях.

— Почему-то они всегда принимают меня за ветеринара, — ухмыльнулась Ильма.

Тут прямо в прозрачной панели забора над кнопкой звонка появилось изображение хозяйки. Технология совмещения окна с экраном была известна чуть ли не с XX века, но использовать её для домофона…

— Привет, Ильма. Заходи, пока брось вещи на террасе, да проходи на задний двор к дастархану. Мы там как раз обедаем.

На заднем дворе, под решёткой, увитой виноградной лозой, располагался уже привычный Анджею дастархан, застеленный ковром. На нём разместились хозяева дома, примерно ровесники Ильмы, и десяток кошек. Котят здесь практически не было — только солидные кошачьи матроны и парочка столь же солидных котов. Вели они себя исключительно прилично и в тарелки носами не лезли.

Хозяева накормили гостей обедом, после чего Ильма взялась за подготовку ответов на королевские вопросы, а Анджей отправился в одиночестве гулять по Боотису.

Очень скоро он добрался до королевского дворца. На дневной развод караулов он, конечно же, опоздал — тот состоялся, пока они обедали у Сейбертов, — но вот вечерний королевский приём, по случаю хорошей погоды проводившийся в дворцовом парке, увидел во всей красе.

Не знай он, что тот человек, с которым они общались на пляже, и есть король, вряд ли ему пришло бы в голову отождествить типа в соломенной шляпе и совершенно простецкой одежде с повелителем Волопаса, восседающим на троне в короне и мантии. Вокруг него стояли гвардейцы в парадной форме, а за спинкой трона две полуобнажённые девушки приводили в движение опахала. В общем, картина представляла собой абсолютно эклектичную коллекцию наиболее зрелищных атрибутов монархии, собранных по всей земной истории.

Наверное, на туристов из других углов Лемурии это должно было действовать ошеломляюще, ведь там никогда не видели даже живого губернатора. Как объяснила в своё время Сесилия, спейсиане не видели необходимости избирать человека, который отвечает за всё сразу и ни за что конкретно, и на региональном уровне власти существовали только начальник полиции, главный врач и главный дорожный инженер.

На Анджея, которому уже приходилось иметь дело с земными королевскими домами, причём с принцем Брунея он был довольно коротко знаком, приём в Боотисе тоже произвёл огромное впечатление, но иное. Всё-таки на Земле самые что ни на есть природные короли относятся к своей должности как к анахронизму, этакой ролевой игре-переростку. Король же Боотиса был абсолютно серьёзен в своей роли. Более того, все остальные участники церемониала — и гвардейцы-телохранители, и девушки с опахалами, и герольд, объявлявший имена посетителей — не демонстрировали ни малейшей наигранности. Они участвовали в церемонии абсолютно искренне.

Когда на тронной лужайке появились тиссинцы, похожие на золотистые еловые шишки ростом по пояс взрослому человеку (хотя, приглядевшись, скорее можно было сказать, что они похожи на бобра, нарядившегося в шкуру панголина), одежда которых состояла в основном из разноцветных лент, они тоже как-то ухитрились совершенно естественно вписаться в церемонию. Пожалуй, если бы сюда вдруг припёрся наглый серо-полосатый тагарский кот размером с хорошую пуму, уселся посреди лужайки и начал гипнотизировать короля взглядом, никто бы и бровью не повёл. Кошка? Кошка. Значит, имеет право.

Но боотисские кошки, вероятно, тоже были мастерами этикета. Поэтому ни одна из них не нарушила праздника, видимо, терпеливо дожидаясь, пока король соблаговолит посетить её родную сattery.

Полюбовавшись на королевский приём, Анджей двинулся дальше.

Королевский дворец находился на самой бровке склона кальдеры. Если ниже дворца располагался типичный курортный городок, тихий и зелёный, единственной серьёзной индустрией в котором было кошководство, то на поверхности плато совсем уже маленькие домики плавно сменились огромными индустриальными комплексами, хотя тенистые деревья вдоль тротуаров никуда не делись.

Вдруг на воротах огромного пакгауза журналист обнаружил яркую афишу, изображавшую кошку с мышью в зубах. Текст гласил «Соревнования по котелковому мышеловству, открытый старт» и был помечен сегодняшней датой. Он заглянул в открытые ворота. Во дворе толпилось некоторое количество зрителей, при этом толпа была необычайно тихой.

У ворот склада стояли в ряд два десятка небольших, примерно литровых котелков с номерами. Время от времени из темноты склада появлялся кошачий силуэт, подбегал к одному из котелков и исчезал обратно во тьму. Рядом с воротами Анджей обнаружил огромный плакат, где были перечислены участники этих странных соревнований.

Открытый старт, видимо, означал, что к соревнованиям допускаются кошки разных пород. Журналист шёпотом попросил одного из зрителей объяснить, что к чему. Тот несколько удивился, но потом понял, что видит перед собой инопланетянина, и рассказал правила, видимо, известные каждому лемурийцу с детских лет. Полем соревнований является большой продовольственный склад или ещё какое-нибудь помещение, где в большом количестве развелись грызуны. Победителем становится кот, который первым сумеет наполнить добычей стандартный котелок. За попытку подраться ради добычи дисквалифицируются оба участника драки.

Собеседник Анджея рассказал про некую кантольскую кэттери, которая выставила котов с номерами 8 и 14, будто бы один из котов у них борется за победу, а задача второго — вовремя устроить драку с фаворитом и таким образом избавить своего сопрайдника от опасного конкурента. Но пока оба кота честно работали и не пытались устроить драку.

Вдруг толпа болельщиков, до того сосредоточенно соблюдавшая тишину, разразилась аплодисментами. К котелкам выбежала девочка лет двенадцати и подхватила на руки серо-полосатую пушистую кошку, которая на этот раз не стала убегать за следующей добычей, а осталась у котелка.

— Первое место заняла кошка Стелла, кэттери Сейбертов, Боотис. Порода — боотисская норная, — объявил в микрофон судья. — Лоиса Сейберт приглашается к судейскому столу.

Услышав знакомую фамилию, Анджей вгляделся в лицо девочки, которая с кошкой на плече подошла за призом. Действительно, она была похожа на Эмили Сейберт, парой часов раньше угощавшую Анджея и Ильму обедом на дастархане в окружении точно таких же кошек, как победительница.

Призов было два: хозяйке полагался диплом, а кошке — что-то похожее на сосиску. Стелла немедленно ухватила этот предмет зубами и начала с урчанием грызть. Обычная сосиска вряд ли вызвала бы такой энтузиазм.

Анджей подошёл к девочке и представился как земной журналист Краковски.

— А, вы тот самый журналист, который должен приехать к нам в гости вместе с тётей Ильмой? — ничуть не удивившись, спросила Лоиса. — Найдёте дорогу до нашего дома, или вас проводить?

Естественно, Анджей выбрал «проводить» и за полчаса неторопливой прогулки до дома Сейбертов, задавая наводящие вопросы, узнал уйму ценной информации о жизни Виа де Катта вообще и семейства Сейбертов в частности. В том числе то, что Лоиса совершенно серьёзно намерена унаследовать родительскую кэттери, потому что её старший брат подался в полевые экологи, а сестра учится в колледже дизайна и тоже вряд ли свяжет свою судьбу с кошководством. На Земле, пожалуй, подобная открытость со стороны девочки-подростка была бы несколько безответственной, но здесь… Почему-то Анджей был уверен, что у такого короля маньякам-педофилам уж точно не разгуляться.

— А что это за приз был выдан кошке? Это ведь не сосиска.

— Это специальная угрызательная колбаска с кошачьей мятой. Она теперь часа три будет её грызть, — Лоиса оживилась. — А вообще у нас теперь замечательная реклама. Боотисская норная ведь не чисто мышеловная порода, она в основном для охоты на пернатую живность. Но многие сельские жители берут породистую кошку как универсальную — и амбар от крыс охранять, и за птичками в лес ходить. Поэтому котят боотисской норной, которая в котелковом турнире обошла восемь кантольских мышеловных, оторвут с руками. А у Стеллы как раз котята доросли до возраста продажи. Она их уже всему научила, и про мышей, и про птиц.

Тут они как раз дошли до ворот дома Сейбертов. Лоиса ткнула пальцем в папиллярный датчик на заборе, и калитка открылась. Сейберты сидели на лавочке перед домом, при этом на лужайке почему-то не было ни одного зверя.

— А где кошки? — удивился Анджей.

— Вокруг дастархана, на короля смотрят, — ответила хозяйка и повернулась к дочери: — Лоиса, ты пока не ходи на задний двор. Там тётя Ильма обсуждает с Его Величеством какие-то секретные вопросы.

Девочка спустила с плеча кошку, и та моментально удрала куда-то по лесенкам и балкам, приделанным к стене дома — видимо, на какую-то высоко расположенную площадку, где можно было без помех догрызть приз. Король Стеллу сегодня явно не интересовал. Сама же Лоиса торжественно вручила родителям диплом и исчезла в доме.

Старшие Сейберты обсуждали какие-то местные новости. Анджей уселся рядом, не особо вмешиваясь в разговор, поскольку не имел никакого представления об обсуждаемых проблемах. Но вот в разговоре всплыло имя Питера кхе-Чьоля, который, оказывается, недавно опубликовал эссе с критикой традиционных правил кошачьих соревнований. Причём, хотя Сейберты были профессиональными кэттерами, и их кошка только что выиграла подобный турнир, они не могли не признать определённой логической красоты за его аргументами.

Люди и собаки болота

Мотрисса оторвалась от насыпи и почти бесшумно заскользила по эстакаде, заставившей Анджея вспомнить марсианский рейлер. Провалившаяся вниз поверхность планеты из саванны с редкими деревьями и кустами превратилась в сплошной густой темно-зелёный лес, в котором изредка мелькали небольшие озёра и расчищенные поля. Потом чуть ли не в сотне метров внизу блеснула синева довольно широкой реки. Мотрисса начала плавно сбавлять ход.

— Пошли на выход, — скомандовала Ильма. — Здесь очень короткая остановка.

Они едва успели дотащить рюкзаки до тамбура, когда мотрисса затормозила окончательно. Ильма нажала светящуюся зелёную кнопку, и двери открылись, а часть пола тамбура уехала куда-то внутрь, открывая крутую лесенку. По ней наши герои спустились на низкий перрон — пространство, огороженное каменными плитами и засыпанное щебёнкой, которое поднималось выше уровня рельсов от силы на десять сантиметров.

Чуть дальше от рельсов стоял маленький домик с вывеской «Bro på Dalia»[36]. Около домика их ждал мотоцикл с коляской, за рулём которого сидел, как сначала подумал Анджей, мальчик-подросток примерно курса второго старшей школы. Однако, присмотревшись, он понял, что это девушка и, видимо, всё же несколько постарше.

— Здравствуй, Тири! А я думала, ты загонишь сюда глайдер, — поприветствовала её Ильма.

Девушка задумалась.

— Знаешь, пожалуй, глайдер вполне пройдёт по этой дороге. Но проще было одолжить мотоцикл у деда Ниссе, тем более груза у вас не так много.

Ехать вниз по долине пришлось довольно долго. Если железная дорога пересекала долину по прямой, то колёсная, очень неплохого качества, отсыпанная гравием, прихотливо извивалась между опор эстакады, иногда отклоняясь от неё чуть ли не на километр в сторону. В конце концов мотоцикл прогрохотал по деревянному мосту почти стометровой длины и въехал в деревню, расположенную на довольно крутом откосе над рекой.

— Зачем такой длинный мост? — спросил Анджей. — Вроде я не видел под ним никакой реки. Только парочка озёр внизу.

— Это сейчас там нет никакой реки, — пояснила водительница мотоцикла. — А как пройдут дожди, Далия поднимется метра на три, и будет широченная протока.

Они поставили мотоцикл около одного из домов. Тири постучала в окошко, перекинулась парой слов с хозяином (видимо, не только дома, но и мотоцикла), а потом все трое спустились по крутому откосу к реке, где на покрытом травой пологом бережку стоял… нет, лежал… нет, всё-таки стоял широкий плоский катер с воздушным винтом в кольцевом обтекателе на корме.

Анджей подумал, что сейчас ему придётся взять на себя основную часть работы по спихиванию этой штуковины на воду. Но Тири жестом предложила размещаться, и Ильма решительно полезла в катер вместе с рюкзаком. Журналист последовал её примеру. Когда они устроились, хозяйка катера завела мотор, и судно с лёгким гудением приподнялось над травой, а потом плавно тронулось с места и съехало в реку.

Река была внушительной. С железнодорожного моста она не производила такого впечатления, но вблизи оказалась не меньше Дуная в Вене. Да и текла, кстати, ничуть не медленнее, хотя местность, которую они пересекли по железной дороге, производила впечатление равнинной. Впрочем, равнинность её оказалась довольно относительной: через пару часов движения вверх по течению долина сузилась, берега ощетинились скалами, и река превратилась в довольно бурный поток. Глайдер взбирался по быстрине, почти не снижая скорости, поскольку скользил над водой, а не по воде. Водоизмещающему судну пришлось бы гораздо туже.

Но вот быстрина кончилась, и глайдер вплыл в безбрежное море высокого тростника, торчащего из воды выше человеческого роста. Через это огромное болото пролегали открытые протоки. Разумеется, ширина каждой из них была несравнима с шириной русла ниже порогов.

— Это болото называется Ованфорсар, «Над порогами», — сказала Ильма. — Здесь живет весьма необычный народ.

Тири сбавила скорость, поскольку теперь приходилось петлять по извилистым протокам. Арктур уже перевалил зенит, когда в просвете среди зеленеющих тростников вдруг мелькнули жёлтые хижины. В спину Анджею ударил поток воздуха от включённого на реверс воздушного винта, и глайдер, плавно развернувшись, ткнулся во что-то вроде очень толстой циновки, изображавшее здесь набережную.

Стоило Анджею ступить на эту, если можно так выразиться, шаткую почву, как раздался почти забытый им звук — откуда-то из-под хижин выметнулись несколько мелких лопоухих собак и начали с лаем прыгать вокруг пришельцев. Анджей присел на корточки и протянул руки к собакам, и через минуту они, отталкивая друг друга, уже напрашивались на ласку. Все собаки были вислоухие, похожие на спаниелей или мелких сеттеров.

На лай собак из хижины появился старик с длинной бородой, одетый в рубаху и шорты из какого-то странного материала.

— А ты, парень, их не боишься, — с уважением сказал он. — Но у нас в болотах ты никогда не бывал. Где же ты с ними познакомился?

— Я с Земли. Которая под Солнцем, — уже привычно уточнил землянин. — А там у нас собак больше, чем у вас на Лемурии кошек. Меня как раз удивляло, что здесь у вас стада пасут кошки и добычу охотникам таскают тоже кошки.

— Тут на суше растёт такая травка, называется хундесдод. Собака не может удержаться, чтобы её не съесть, и после этого быстро умирает. Эта травка не растёт только у нас в болотах, поэтому мы и можем держать собак. А кошки? Пф-ф-ф. Не любят они сырости, не любят.

Тем временем Ильма прощалась с водительницей глайдера:

— Примерно в пятницу мне будет нужен транспорт из Ованфорсар вверх по течению.

— Скорее всего, в следующий раз я пойду вверх в четверг. А потом в следующий понедельник. Так что, если в четверг к этому времени завершишь тут свои дела, звони.

Глайдер задним ходом отошёл от тростникового мата, развернулся и, набирая скорость, скрылся за поворотом протоки. Ильма повернулась к Анджею, вокруг которого, кроме собак и деда, уже столпилась куча местного народу.

— Ага, человек с суши, который умеет разговаривать с собаками, здесь — событие.

— А где мы тут будем ставить палатку? — спросил её Анджей, отрываясь от собак.

С местом для палатки и в самом деле были проблемы: деревня располагалась на плоту из связок тростника, и тростниковые хижины занимали почти всё место на нем.

— Увы, здесь негде, — ответила Ильма. — Придётся пользоваться гостеприимством местного населения. Кстати, помни, что я говорила тебе про обычаи гостеприимства в таких общинах.

Анджей помнил. Поэтому его совершенно не удивило, что в качестве проводника к нему приставили девушку по имени Лив, на глаз лет этак двадцати. Вместе с ней Анджей облазил всю деревню, а также насыпной песчаный островок, на котором располагалась кузница и загон для скота.

В отличие от хыгра Айол, где горцы, живущие в саклях совершенно средневекового вида, пользовались компьютерами, электрохлебопечками и водопроводом, здесь царил самый настоящий примитивизм. Коммуникатор был один на всю деревню. Солнечных батарей и светодиодов — несколько больше, но всё равно наличие электричества в каждом доме здесь не считалось необходимым. Пластмассы не было вовсе. Правда, из болотной руды тут делались весьма совершенные железные изделия, гончарное дело тоже было на высоте. Поделочную древесину местные жители, видимо, добывали где-то за пределами болота, но и деревянных вещей у них хватало. Но что действительно поразило Анджея, так это количество разных мелких бытовых автоматов — приспособлений из дерева, рыбьей кожи и гончарной глины, которые делали такие вещи, для которых цивилизованному человеку понадобился бы как минимум процессор.

Обитатели болота питались рыбной ловлей, сбором какого-то дикорастущего зерна с растения, похожего на рис, и разведением длиннорогих коров, которые с удовольствием возились в болотной грязи, переплывали протоки и ели тростник. Перемещались жители болота на связанных из тростника лодках, а одевались в одежду, сшитую из чего-то вроде папируса.

Единственное, что было непонятно Анджею — как эта первобытность сочетается с современным уровнем медицины. Впрочем, почти тут же он увидел, как именно. Когда они с Лив осматривали гончарную мастерскую, снаружи донёсся голос Ильмы, сердито кого-то отчитывающей:

— Что? Почему она ещё здесь? Ты же два месяца назад определила, что беременность у неё протекает ненормально. Тебе врач что говорила? Отправляй её в Боотисский госпиталь на сохранение. Тогда это было совсем без риска, сейчас уже есть некоторый риск, но пока ещё можно. Завтра вернётся Тири, сажай её к ней в глайдер, и через сутки она уже будет в Боотисе. Да, я знаю, что её придётся три месяца содержать в городе. Да, я знаю, сколько стоит билет на мотриссу, сама его вчера покупала. Но если что пойдёт не так, санрейс флиттера с реанимационной бригадой встанет в пять раз дороже. И за санрейс потом придётся расплачиваться вашей общине. А сейчас мы что-нибудь придумаем. За содержание скеттерлинга в госпитале заплатит король, у него есть благотворительная программа на эту тему. Потому Ванесса и рекомендовала отправлять её в Боотис, хотя вы и не из его региона. А вовсе не только потому, что с Карбазом у вас нет прямого сообщения, нужно выходить из мотриссы в Лертёнгарте и дальше лететь самолётом. В принципе, Лертёнгартский госпиталь тоже вполне нормально оборудован для таких случаев, но в Боотисе проще получить субсидию. С Тири вы договоритесь как-нибудь, а денег на мотриссу я вам дам.

— Что у вас здесь за шум? — спросил Анджей, выйдя из хижины и обняв Ильму за плечи.

— Понимаешь, Анджей, тут такая ситуация: обычно оплата медицинских услуг — дело муниципальной общины. Экстренные вызовы и санрейсы тоже, кстати, надо оплачивать. Но здесь скэттер, муниципальной власти как таковой нет, а местная община — вот эти три хижины, да ещё пяток таких же деревень, которые нам нужно объехать завтра-послезавтра. Денег у них практически нет, они живут натуральным хозяйством. Даже билет на мотриссу до Боотиса — это сумма, которую вся община зарабатывает хорошо если за год. Медицинской страховки тоже никакой нет, так как страховые компании работают только с теми скэттерными поселениями, у которых есть хоть какие-то регулярные доходы. Поэтому местные жители тут постоянно норовят пустить дело на самотёк. Лечат местными травами и не более того. Правда, Эва, — Ильма указала на пожилую женщину, к которой и была обращена её тирада, — умеет пользоваться всякими медицинскими датчиками к коммуникатору, и с её помощью Ванесса Райше, врач, отвечающий за этот район, может удалённо ставить диагнозы. Обычно все специалисты, кто здесь более-менее регулярно появляется — я, экологи, Ванесса, — обязательно устраивают всем местным жителям что-то вроде диспансеризации. Чтобы не запускали. А тут девочка с патологией беременности. Уже седьмой месяц, между прочим. Её надо было отправлять в госпиталь ещё два месяца назад. Но эта девочка всю жизнь прожила в Ованфорсар, у неё даже коммуникатора нет. Наверное, у Ванессы есть какая-нибудь её биометрия или даже сиквенс генома, но это и всё. Для цивилизованной бюрократии человек не существует. Поэтому доставка её в госпиталь будет той ещё операцией. Кто-то, скорее всего Тири, должен довезти её до станции Далийский Мост и посадить в мотриссу, сдав на руки проводнику и купив ей билет. Кто-то должен встретить её на вокзале в Боотисе и довезти до госпиталя. Кто-то должен оформить всё, что необходимо, чтобы её содержание в госпитале оплачивалось из благотворительного фонда, — неожиданно она ухмыльнулась. — Хотя я знаю, кто это, скорее всего, будет. Лиззи Меретикс, которая на церемониях обычно держательница правого опахала, или Виола Паччиоли, которая держательница левого. Если гвардейцы Аслана — на самом деле отряд спасателей быстрого реагирования, то прочие придворные как раз бегают по всяким таким делам. Вернее, на придворные должности он приглашает наиболее отличившихся волонтёров. Это и отличие, и возможность посвящать благотворительным делам большую часть времени, получая за это вполне достаточную зарплату.

— Это как? — удивился Анджей. — У вас же тут есть какое-то обязательное образование. Мара что-то рассказывала про экзамены на разные гражданские права, в частности, на право заводить детей. Если человек не существует для цивилизованной бюрократии, у неё не отберут ребёнка?

— Отобрать ребёнка у матери?! — хором ужаснулись Ильма и Эва. — У вас что, на Земле до сих пор бывает такое?

— Проблемы у неё, конечно, будут, — пояснила этнограф. — У неё не сдан экзамен на право свободного перемещения в городе, который горожане обычно сдают в дошкольном возрасте. Равно как не сдан экзамен по обращению со скафандром, который твоя Мара, наверное, сдала ещё до того, как поступила в юнги, экзамен на самостоятельное передвижение в зимней тайге, который на Лемурии вообще мало у кого есть, потому что не бывает зимы, нет прав на управление никаким летательным аппаратом и много чего ещё. Поэтому ей и нужны сопровождающие, чтобы добраться до госпиталя, и кто-то, кто возьмёт на себя всякие бумажки. Но здесь, в болотах, она вполне дееспособна. Вообще на эту тему лучше пообщайся с Лив, у неё примерно такой же бэкграунд. А у меня тут ещё полно народу, который специально отложил свои дела, чтобы поговорить. А завтра с рассветом я хочу уже отплыть отсюда в соседнюю деревню.

Естественно, Лив всё это слышала. Вообще скрыть что-либо на этом маленьком тростниковом плоту было невозможно. На надувной жилой палубе трампа-тысячетонника и то раз в сто больше приватности.

— Ты умеешь грести? — вдруг спросила она, когда Анджей повернулся к ней. Журналист кивнул. — Тогда поедем, настреляем уток к ужину. Сидя в деревне, болота не поймёшь.

Она вытащила из хижины лук со стрелами, отвязала узенькую тростниковую лодку и свистнула одной из собак. Та привычно прыгнула в лодку и устроилась на носу.

— Ты садись на корму и греби, а я буду стрелять, — скомандовала девушка.

Впрочем, поначалу она тоже вооружилась коротким однолопастным веслом. В два весла они быстро отплыли от деревни, и та скрылась за зарослями тростника.

— У вас тут учатся в школе? — первым делом спросил журналист.

— Конечно. Только школа не в нашей деревне, а в Сивской Стрелке. Полчаса на лодке. Там плот больше, и вообще там у нас центр общественной жизни. Туда народ собирается на всякие праздники, на танцы, там же и школа. Вы с Ильмой, наверное, завтра туда поплывёте. Или послезавтра.

— Меня просто поразило, что вы обходитесь одним коммуникатором на всю деревню.

— А зачем больше? Кино смотреть? Так я лучше в Сивскую Стрелку сплаваю и на большом экране посмотрю. Там можно смотреть кино в компании, а потом ещё поболтать. Какой смысл смотреть кино в одиночку?

— Книжки читать, искать всякие полезные рецепты и советы.

— Наше болото уникально, второго такого нет. Поэтому советы и рецепты из другого места вряд ли окажутся для нас полезными. Правда, дядя Юхан, кузнец, так не считает. Вон его кузница, — Лив показала на насыпной островок в болоте, на котором стояло сооружение, на первый взгляд производившее впечатление монолитного бетона, а при более внимательном рассмотрении оказавшееся глинобитным. — У него там есть большой планшет, и он постоянно что-то обсуждает с кузнецами из других общин.

В этот момент собака, до того спокойно лежавшая на тростниковой палубе перед девушкой, вскочила, опершись передними лапами на высоко задранный форштевень лодки, и начала принюхиваться.

— Тс-с-с, — скомандовала Лив, отложила весло и начала жестами указывать, куда следует вести лодку.

Анджей грёб, стараясь шуметь как можно меньше. Однако получалось плохо — грести он учился на мысу Алуг, где всё время гулял океанский ветер, и даже в укромных проходах между скалами била о берег какая-никакая волна, поэтому Тим не придавал никакого значения соблюдению тишины.

При очередном гребке весло громко плеснуло — и тут же из зарослей тростника поднялась стая уток. Лив спустила тетиву, потом ещё раз, выхватила третью стрелу, но тут же опустила лук — птицы уже улетели очень далеко. Собака прыгнула в воду и поплыла туда, где в заросли упала пробитая стрелой утка. Через несколько минут она вернулась, таща добычу в зубах, и поплыла за второй.

— Двух нам, пожалуй, мало, — сказала охотница. — Поищем ещё стаю.

Она опять вооружилась веслом, и Анджей понял это как возможность продолжить разговор.

— А бывает так, что люди уходят от вас куда-то в другие места?

— Конечно, сплошь и рядом. Вот мой младший братишка сразу после школы сбежал. Сейчас работает на железной дороге помощником машиниста. Нашёл себе девушку из городских, купили домик в Вакрахамнене. Приезжал как-то с ней сюда, показывал, как охотятся на уток с собакой. Хорошая девочка, и стреляет неплохо. Правда, не из лука, а из пневматики, но для горожанки и так сойдёт. А вот наоборот — ни одного случая не помню. Чтобы нравилось жить на болоте, надо на болоте родиться.

— А чего вы не пользуетесь пневматикой? Ведь, как я погляжу, ваши кузнецы в состоянии её не только починить, но, пожалуй, и сделать.

— Покупать надо. Конечно, пороховое ружье обошлось бы дороже, чем пневматика, но всё равно надо покупать и ружье, и пули — ну негде у нас тут свинец взять, — и всякие прокладки, которые изнашиваются. А значит, нужны деньги. А для того, чтобы появились деньги, надо что-нибудь продать. Сейчас мы продаём немного лекарственных трав, и этого хватает на оплату связи и тех немногих коммуникаторов, которые у нас есть. Это нормально — платить деньгами Большого мира за то, что используется для связи с Большим миром. А платить деньгами за то, что используется для добычи уток на болоте… Уток на болоте надо добывать тем, что даёт болото.

— А как твой брат устроился во внешнем мире, если у него не было документов?

— Обыкновенно. Все же знают, что такое скэттер. Приходит парнишка в Подмостье и говорит: я, мол, из Ованфорсар, хочу устроиться подмастерьем в Большом мире. Ему говорят: давай, сдавай экзамены на бета-лист. Он сдаёт и получает бета-лист. А пока сдаёт, кто-нибудь в деревне даст ему место в доме. С Норой то же самое будет — пока она там лежит в госпитале, три раза успеет сдать всё, что надо. А здесь у нас община маленькая, все и так знают, кто на что способен. Зачем бумажки разводить?

Когда была выслежена ещё одна стая уток, и ещё три птицы заняли своё место на палубе лодки, Анджей спросил:

— А тебя не удивляет, что я вот так выспрашиваю всякие мелкие подробности вашей жизни?

Ответ Лив слегка шокировал его:

— Но ты же сегодня ночью оставишь во мне своё семя. Ты имеешь право знать, как будет расти твой ребёнок, если он получится.

Анджей подумал, что такое серьёзное отношение к обычаю спать с гостями с целью прилива свежей крови, как и принцип «дары болота надо добывать тем, что даёт болото» — что-то вроде местной религии. На следующее утро, когда они с Ильмой на такой же тростниковой лодочке перебирались в соседнюю деревню, он спросил об этом свою спутницу.

— В чём-то ты, конечно, прав, — ответила она. — Эти принципы — краеугольный камень местной культуры. Но я бы не стала называть это религией, культура совершенно не обязательно бывает основана именно на ней. На культуру, основанную на религии, мы посмотрим в четверг. А это очень прагматичное сообщество, чем-то похожее на земных европейцев конца XX — начала XXI века. У тех тоже были исходно вполне практичные принципы — демократия, свободный рынок, правовое государство. Но они возвели их в абсолют, что в конце концов привело к очень неприятным вещам.

Охотники на киллинхенов

В четверг, посетив за три дня ещё шесть поселений на тростниковых плотах, наши герои примерно в два часа пополудни вернулись в исходную точку. Но не успели они перевести дух, как в протоке послышалось гудение глайдерного мотора.

На преодоление болота глайдеру потребовалось ещё три часа. Наконец бесконечные заросли камыша вокруг извилистых проток сменились широколиственными лесами на склонах не слишком широкой долины, а многочисленные протоки превратились в одно широкое русло.

Тири сразу увеличила ход. Впереди было около ста километров до поселения, которое было целью Ильмы, и не менее трёхсот до того посёлка, где кончался почтовый маршрут по реке от Далийского моста. Поэтому, когда глайдер выехал на песчаный пляж, Ильма и Анджей постарались покинуть его побыстрее, чтобы не задерживать развозку почты.

Деревня, в которой они высадились, напомнила Анджею картинки из учебника истории: бревенчатые избы, крытые соломой, изгороди из жердей, пасущиеся коровы и козы, журавль колодца.

Как оказалось, это было поселение религиозных фундаменталистов, русских староверов. Их несказанно обрадовало то, что у гостей имеется своя посуда, поскольку по их представлениям, вполне здравым с точки зрения гигиены, есть из одной посуды с чужаком было недопустимо.

Здесь тоже жили практически натуральным хозяйством, хотя наличие во всех домах ружей свидетельствовало о более тесных хозяйственных связях с окружающим миром. Население здесь было небольшое, и Ильма быстро закончила все свои дела.

На следующее утро она подняла Анджея на рассвете.

— Сегодня нам предстоит большой переход.

Сначала они шли по тропинке, вьющейся между огромных деревьев, мимо озёр, заросших всякой водной растительностью, постепенно, как по гигантским ступеням, поднимаясь по террасам речной долины. Наконец террасы кончились, а вместе с ними кончился и лес. Впереди до самого горизонта простиралось пространство саванны, поросшее высокой травой и в беспорядке усеянное серовато-зелёными группами деревьев.

Перед началом перехода по равнине они сделали привал. Ильма достала из своего рюкзака две коробки, одну из них отдала Анджею, а за другую взялась сама:

— Собирай. Там внутри есть инструкция.

Внутри оказалось что-то вроде базуки калибром миллиметров в двадцать. Труба с пистолетной рукояткой, конец которой надо класть на плечо, двухдюймовый жидкокристаллический экранчик системы наведения, небольшие, но грозные на вид гранаты.

— Это ещё зачем? — удивился Анджей, зная, что даже свою пневматику Ильма обычно таскает в рюкзаке в разобранном виде.

— Здесь водятся киллинхены.

— А это кто?

— Птица такая. Не летает, но здорово бегает. Ростом метра под три, клюв больше метра, ест всё, что может догнать, а бегает со скоростью мотриссы. Если увидишь, что она на тебя бежит, не раздумывая, лепи в корпус осколочно-фугасной гранатой. Впрочем, никаких других я и не взяла. Но, может, обойдётся. Они вообще не очень нападают на людей.

— А почему оно так называется? «Убивающая курица», причём по-английски, хотя английский здесь, как я погляжу, не слишком популярен — то фарси, то шведский, то вообще латынь. Наверняка у этой твари есть родное древнеарктурианское название.

— На самом деле народная этимология. Тот парень, который открыл эту птицу, назвал её келенкеном в честь кого-то подобного, кто обитал на Земле несколько миллионов лет назад. Но разве может удержаться подобное название в устах охотников, фермеров и изыскателей? Вот и трансформировалось в более понятное «киллинхен». А древнеарктурианских названий этой милой птички существует восемь, на разных языках, и все труднопроизносимы для людей. Ну, закончил сборку? Тогда встали и пошли. Только убери коробку в рюкзак — не бросать же её посреди саванны.

Идти по саванне оказалось неожиданно легко, трава была не слишком высокой. Если выкинуть из головы мысль, что здесь водятся хищники, от которых предлагается отбиваться из гранатомёта, то это была бы очень приятная прогулка.

На протяжении нескольких часов пути им попалось на глаза несколько стад крупных нелетающих птиц. Были длинношеие вроде страусов, которые паслись вокруг куп деревьев, объедая листья с веток, были больше похожие на огромных кур, питавшиеся травой или чем-то, прячущимся в траве.

Неожиданно Ильма сделала жест, призывающий остановиться. Анджей замер. Впереди примерно в полукилометре паслось стадо травоядных птиц. А из-за высокого куста за ним наблюдала большая, раза в два повыше, птица с огромным клювом.

Вдруг она сделала рывок. Стадо кинулось врассыпную, вероятно, издавая какие-то звуки, но на таком расстоянии их было не слышно. Здоровенная птица настигла одну из травоядных и мощным ударом клюва сбила её с ног.

— Вот это и есть киллинхен, — прокомментировала Ильма. — Впрочем, данный конкретный для нас не опасен — он уже добыл себе пропитание и ближайшие сутки вряд ли захочет нападать на кого-то ещё.

Отойдя от места охоты километров на шесть, путешественники наскоро перекусили всухомятку, запивая галеты водой из фляг, и двинулись дальше. Анджей, хотя и считал себя в неплохой форме, особенно после прогулки про Агнульским горам, уже начал уставать, когда Ильма показала рукой вперёд:

— Смотри, видишь дымок? Вот это и есть наша сегодняшняя цель.

Дымок журналист скорее вообразил, чем разглядел. Но узнать, что бесконечный переход по саванне близится к концу, было приятно.

Ещё через полчаса, когда до дымка оставалось километра три, и уже можно было, приглядевшись, различить что-то вроде хижин, Ильма сказала:

— Ну вот, нас заметили. И, наверное, узнали.

Когда они вошли то ли в деревню, то ли в лагерь, который был их сегодняшней целью, до заката оставалось часа два.

Это была круговая изгородь из колючего кустарника, внутри которой размещалось несколько примитивных навесов, сплетённых из веток, и горел один общий костёр. Снаружи от изгороди имелась небольшая низина, выделявшаяся яркой зеленью влаголюбивой травы. Видимо, там была вода.

— А почему источник воды за пределами ограды? — шёпотом поинтересовался Анджей.

— Потому что он единственный на пару десятков километров вокруг. Киллинхены тоже имеют право на водопой.

Анджей с интересом осматривал быт этого поселения. Если болотные жители Ованфорсар вызывали впечатление средневековья или античности, то здесь царила первобытность до изобретения земледелия и обработки металла. Впрочем, металлические ножи, топоры и наконечники стрел и копий здесь имелись, но явно как плоды меновой торговли с какими-то другими людьми.

Из-под одного из навесов выбрался пожилой мужчина — темнокожий, но совершенно седой, одетый, как и ожидал Анджей, только во что-то вроде набедренной повязки из крупных перьев и бусы на шее.

— Знакомьтесь, — сказала Ильма. — Это Анджей Краковски, журналист с Земли и рабочий в этнографической экспедиции. А это Питер кхе-Чьоль, литератор и кочевой охотник в саванне.

Поговорить по душам с кхе-Чьолем Анджею удалось сильно не сразу. Только после общего ужина, на котором была съедена какая-то охотничья добыча, когда они сидели у догорающего костра, и Анджей судорожно вспоминал, как это — брать интервью.

— А почему вы поселились в этом лагере кочевых охотников?

— Вообще-то я здесь родился и вырос. Скорее нужно спрашивать, почему я не довольствуюсь плясками у костра и сочинением сказаний, как мои соплеменники, а пишу что-то, что читают за пределами саванны. Но я, пожалуй, уже не вспомню, как это произошло. Наверное, дело в том, что я слишком ленив. Многие мои сверстники, которым было интересно, что происходит там, где кончается саванна, уходили куда-то в Большой мир, устраивались в подмастерья к геологам или транспортникам, и в итоге теперь и не заметишь, что они родились в саванне. А мне всегда хватало рассматривания картинок на экране и общения с иными людьми через Сеть. Поэтому я остался в родном племени.

— А как у вас хватает времени совмещать жизнь охотника с литературной деятельностью?

— Любому из нас так или иначе приходится совмещать жизнь, добычу пропитания и то, что делается для души. Я бы сказал, что мне даже проще, чем большинству других. Любой земледелец или горожанин тратит на возделывание земли или зарабатывание денег куда больше времени, чем тратит на добычу пропитания первобытный охотник. А ещё у вас всех есть дома, сады, которые требуют ухода, социальные связи, которые надо поддерживать, политика, которой надо заниматься, чтобы она не занялась тобой. У нас же в саванне всё гораздо проще. Все социальные связи, вся политика — вот, — он обвёл рукой бивак, обнесённый изгородью из колючих кустов. — А вместо дома лёгкий навес, который можно выбросить и построить заново.

— Интересно, почему же тогда люди всё-таки изобрели земледелие, цивилизацию, политику? — усмехнулся Анджей.

— Насколько я понимаю, потому что сильно размножились. У нас тут на каждый лагерь охотников приходится примерно тысяча квадратных километров саванны, и население практически не растёт. Слишком многие дети сбегают в Большой мир. А на первобытной Земле сбегать было некуда. Поэтому довольно давно людям стало тесно на планете, начались войны за охотничьи угодья. И тот, кто первым придумал отказаться от образа жизни охотника, который охотится только тогда, когда нуждается в пище, и перейти к изнурительному труду земледельца, смог прокормить в сто раз больше народу на той же территории и получил огромное численное преимущество для войны, — кхе-Чьоль пошевелил палкой в костре, головешка рассыпалась искрами. — А у нас здесь целая планета, на которой людей гораздо меньше, чем было их на Земле в палеолите. Плюс к тому большая часть людей по привычке предпочитает жить в городах или обрабатывать землю. Поэтому ещё лет двести-триста у нас должна оставаться возможность свободно кочевать по саванне.

— А как же риск неудачи, голода?

— Это бывает только в условиях избытка людей. А когда избыток территории, то всегда можно найти менее вкусную, но достаточную для пропитания альтернативу. В саванне обитают десятки видов дичи и сотни видов съедобных растений.

— А хищники?

— Разумеется, меня может поймать на охоте киллинхен. Но разве у вас в жизни нет своих рисков? У вас может взорваться в руках батарейка или газовый баллон, вас может сбить машина на оживлённой улице, может отказать мотор самолёта…

Лейтенант Фицрой

— Эскадра вернулась! — такова была первая новость, которой встретили Мару с порога, когда пинасса приводнилась в Порт-Шамбале, и девушка появилась в диспетчерской.

По поводу такого события, кроме дежурной смены, там торчали Келли, Хань Сяо и даже дедушка Тадек.

Впрочем, «вернулась» — понятие относительное. Эскадра в Солнечной системе, электронные письма ходят туда-обратно за двадцать минут, но ещё добрых три недели пройдут до того, как корабли начнут садиться на озеро.

— Список потерь уже передали? — тихо спросила Мара, подойдя к Келли.

— Передали. С родителями тоже всё в порядке.

— Почему «тоже»?

— Потому что я знаю, что на самом деле тебя интересует Королевский Ублюдок.

— Всё бы тебе над моим парнем прикалываться, — скривилась Мара.

— Вообще-то это ещё и мой однокурсник. Мы называли его так ещё тогда, когда ты драила медяшку на «Лиддел-Гарте» и не помышляла о мальчиках. Ну что я могу сделать, если фамилия Фицрой действительно означает «королевский бастард», а данный конкретный Фицрой к тому же действительно потомок незаконнорожденного сына Карла II, а заодно и создателя британской метеослужбы.

На причале собралось, похоже, всё население Порт-Шамбалы, кроме диспетчерской вахты. Один за другим корабли эскадры появлялись в небе над озером, выполняли положенные манёвры, садились, тормозились и причаливали. Конечно, кому-то не повезло — тот же «Лиддел-Гарт», как слишком большой, остался на орбите. Ещё несколько кораблей имели повреждения, не позволявшие посадить их на Землю без ремонта. Они пока тоже были на орбите, и на них оставалась минимальная вахта.

Но Мара точно знала, что «Казарский» будет садиться. И даже выяснила у диспетчеров, к какому выходу надо пристроиться оператором. Поэтому, когда лейтенант Фицрой вышел из переходного тоннеля, на него как будто налетел небольшой вихрь. Стью слегка пошатнулся, но устоял на ногах. Впрочем, никого на причале это не удивило — таких встреч после почти годичной разлуки здесь были сотни.

— Мара, ты меня ждала. А я по тебе скучал.

— А я делала глупости, искала себя.

— Нашла?

— Да. Потому и встречаю тебя сейчас.

— А где погоны? Я думал, когда мы вернёмся, ты уже будешь мичманом.

— Уже почти. Все экзамены сданы, осталось торжественное вручение погон. Но его решили отложить до возвращения эскадры. Так что завтра имеешь шанс его увидеть.

Через день после того, как Мара получила мичманские погоны, Стью на очередном свидании вдруг сказал:

— А мне корвет дают. Пойдёшь ко мне начальником БЧ-2?

— Сразу после выпуска — начальником БЧ-2? Конечно, пойду! А что за корвет?

— «Орельяна».

— А кто старшим офицером?

— Я хотел позвать Кима, но его Келли не отдаёт. Он идёт начальником БЧ-6 на «Истомин» и говорит, что Ким нужен ему там в качестве командира роя. Но есть у меня на примете один парень из-под Ахирда. Мы тут на Лемурии подобрали кучу народу с планет, где давно не было своих крупных судостроительных программ, да ещё и добровольцев из Торгфлота. Но всё равно у нас будет не больше пятнадцати человек, из которых только десять из военно-космических академий.

Опера «Экспансия»

— Вот поездил я по Лемурии, посмотрел, как тут живут разные люди, — задумчиво произнёс Анджей. — Однако так и не понял, почему вы спокойно относитесь к королям, диким племенам собирателей, религиозным фанатикам, но на протяжении сотни лет фактически бойкотировали Землю.

— Чтобы понять нас, лемурийцев, нужно хотя бы один раз услышать «Экспансию», — отозвалась Ильма. — Причём лучше на хорошей аппаратуре. К сожалению, живого исполнения не было уже лет семьдесят. Если хочешь, могу поставить прямо сейчас.

Анджей промолчал, и это молчание было воспринято как знак согласия. Ильма засуетилась по комнате, задёргивая шторы, подключая огромные колонки, которые обычно стояли незадействованными, включая настенный пятидесятичетырехдюймовый экран.

Из колонок раздались звуки музыки…

Упсальский университет. Студентка Ширин Ансари (сопрано), изучая снимки с разных спутниковых телескопов, открывает загадочную планету около Арктура. Она мечтает о том, что, может быть, эта планета станет местом, где люди смогут быть счастливее, чем на Земле. Но, увы, мечты о звёздах пока остаются мечтами. Человечество заперто в Солнечной системе.

В это время Карл Ангстрём (баритон) теоретически открывает возможность прокола пространства. Он держит в руках ключ, который может открыть человечеству путь к звёздам, но не имеет возможности проверить свою правоту. Провести experimentum crucis можно только в гравитационном поле звезды. Нужно приблизиться к Солнцу не далее чем на миллион километров. Однако кто даст космический корабль скромному физику?

Появляется Юрген Шлоссер (тенор) и начинает хвастаться, что его тема — изучение солнечной активности — оказалась настолько важной, что ему готовы предоставить корабль для изучения Солнца вблизи. Карл просит о возможности присоединиться к экспедиции.

Борт космического корабля. В иллюминаторе огромный шар Солнца.

Ширин и Юрген работают с какой-то аппаратурой. Капитан Венёв (бас) стоит за пультом управления кораблём и поёт о том, что возить астрономов — самая скучная работа в Солнечной системе. Появляется Ангстрём. Обращаясь к Венёву, он рассказывает о том, к чему может привести эксперимент с его установкой. Венёв воодушевляется: наконец-то появилось дело, достойное романтика-первооткрывателя. Он выводит корабль на линию, соединяющую центр Солнца с центром альфы Центавра, и нажимает кнопку.

Там же, но в иллюминаторе редкие звезды.

«Что случилось? Куда исчезло Солнце?» — спрашивает Ширин. Ангстрём объясняет, что Солнце никуда не делось: вот та маленькая звёздочка — это оно и есть. Просто до него теперь четыре световых года. Юрген и Ширин хором заявляют, что это глупая шутка. Но сравнение спектра маленькой звёздочки и огромной звезды по другому борту, а также третьей близкой звезды, видной неподалёку, убеждает их в том, что они в самом деле попали в систему Альфы Центавра. Венёв предлагает поискать планеты, которых не видно с Земли.

Борт корабля. В иллюминатор виден огромный голубовато-белый шар планеты.

Юрген поёт что-то очень напыщенное про то, что они здесь первопроходцы, и перед ними планета, пригодная для жизни, на которую надо немедленно высадиться. Капитан отвечает, что просто так посадить корабль слишком рискованно: нет привода, неизвестно давление, внизу нет подходящего аэродрома. Надо вернуться на Землю и прийти сюда более подготовленными.

Ширин поёт грустную арию о том, как она всю жизнь мечтала о других планетах, и вот теперь, когда до мечты рукой подать, приходится отступать, добавляя, что она мечтала о совсем иной планете. Ангстрём спрашивает, о какой. Ширин рассказывает о загадочной планете в системе Арктура, которая никак не могла образоваться естественным путём, и где, наверное, можно встретить мудрых инопланетян. Она спрашивает, позволяет ли изобретение Ангстрёма достичь Арктура. Карл отвечает, что летать к звёздам-гигантам сложно, это на пределе возможностей его аппаратуры, но ради прекрасной мечты и прекрасных глаз Ширин он готов рискнуть.

После этого капитан, Ширин и Ангстрём уходят за кулисы. На сцене остаётся Юрген и поёт о том, какую змею пригрел на своей груди в лице Ангстрёма. Мало того, что тот уволок корабль непонятно куда, и вместо солнечной астрономии они тут занимаются изучением планет, так ещё и девушку пытается отбить.

На заднике сцены изображён огромный космопорт. На самоходном трапе стоят наши герои и хором поют: «Люди, мы принесли вам звёзды!» Хор славит их как триумфаторов.

На фоне того же задника стоит около стойки бара капитан Венёв со стаканом в руке и поёт грустную арию о том, что эпохальные открытия — это, конечно, хорошо, но денег за них не платят. Входит Сильма Типпельберг (меццо) и сообщает о том, что нашлись спонсоры для экспедиции на Арктур за следами внеземной цивилизации.

Борт корабля. За иллюминатором — бело-голубой шар Лемурии и астероид Ланькова с развалинами необычных построек. Ширин поёт грустную арию о том, что она так мечтала о встрече с жителями иного мира, но видит только развалины. Карл отвечает ей, что зато в их распоряжении есть сам мир и множество тайн и загадок древней цивилизации.

Берег моря. Где-то в глубине задника к берегу пришвартован космический корабль. На берегу видны сборные домики лагеря экспедиции и развалины древнеарктурианских построек, которые частично представляют собой объёмные декорации. Из одной такой постройки появляется Сильма Типпельберг и рассказывает, что удалось оживить что-то из древней техники, и теперь экспедиция независима от поставок с Земли. Из-за кулис навстречу друг другу выходят Ширин и Карл и поют: «Это наш мир, мы останемся здесь жить».

Тот же космопорт, что в начале второго акта. На трапе стоит капитан Венёв, у его подножия — хор. Венёв сообщает, что всё готово к отлёту колонизационной экспедиции на альфу Центавра. Из толпы хористов выходит Дарья Корябова (сопрано) и предлагает называть звезду Толиманом — негоже светилу, вокруг которого будет крутиться обитаемый мир, называться буквой в созвездии.

Лагерь экспедиции, вернее, уже колония на Лемурии. Карл Ангстрём возится с каким-то механизмом. Раздаются странные звуки двадцатидвухтональной древнеарктурианской музыки. Под эти звуки из-за кулис появляется Ширин и поёт: «Наши дети играют с оставшейся от Древних электроникой и говорят на языке Древних. Мне страшно, что древняя культура поглотит нас, и мы забудем о том, что мы земляне». Карл под вполне земную мелодию отвечает: «Оглянись вокруг — это наш мир. Зачем тебе душные города Земли? Какая разница, на каком языке говорить?»

Земля, какой-то кабинет. За овальным столом сидят люди в военной форме и строгих костюмах. Перед столом стоит Юрген и поёт о том, что колонисты Лемурии не считают земные правительства и корпорации достойными права получать древнеарктурианские технологии, а вместо этого снабжают ими группы маргиналов, отправляющиеся к Толиману, Харе и Бете.

Встаёт один из строгих костюмов, Президент (тенор), и поёт о том, что с этим сепаратизмом надо кончать. Следом вскакивает Генерал (тенор) и, держа руку у козырька, поёт, что готов выполнить любой приказ Родины и будет беспощаден к предателям человечества.

Одна половина сцены представляет собой домик в лемурийской колонии. В окно виден пейзаж, знакомый по предыдущему акту. Перед экраном дальней связи стоит Ангстрём.

Вторая половина — рубка космического корабля, в иллюминаторе Лемурия и астероид Ланькова. В рубке перед экраном стоит Генерал.

Генерал исполняет ультиматум. Ангстрём под двадцатидвухтональную арктурианскую музыку отвечает — это наш мир, и мы сами будем решать, с какими мирами хотим торговать, а с какими нет. А если вдруг это кого-то не устраивает, то от Древних у нас осталось много разных интересных штучек. Генерал поёт что-то на тему: «Мы, конечно, уйдём, но скоро вы сами пожалеете, что отвергли нас».

Сцена разбита на много разных кусков, освещённых лучами разных цветов, символизирующих разные звёзды, и украшенной разной растительностью. Хор, распределённый по этим разным планетам, поёт славу Человечеству, вышедшему из колыбели.

— Вот эти события, причём именно в таком мифологическом изложении, и определили наше отношение к Земле, — подвела итог Ильма, когда экран погас. — Мы в очень большой степени готовы уважать право общины строить жизнь по тем законам, которые ей нравятся, за исключением двух абсолютных «нельзя»: нельзя закрывать доступ к информации о том, что другие люди живут по-другому, и нельзя запрещать людям покидать общину. Община, которая нарушает эти правила, скорее всего, будет экскоммуницирована, а это очень серьёзное наказание. Именно это случилось с первой попыткой колонизации под Тау Кита. После нескольких инцидентов на картах Торгфлота появилась пометка «сюда не летать, здесь создают проблемы» — и когда через полвека кто-то всё же решил посмотреть, что там творится, он не обнаружил ни одного живого колониста, — Ильма опустила глаза. — Собственно, на Земле тоже поставили такую пометку примерно сто лет назад. Однако Земля — не малочисленная колония, а цивилизация, в пятьдесят раз превосходящая по численности все пятьдесят миров, поэтому она не вымерла без обмена информацией с другими мирами, — она снова подняла взгляд на Анджея. — Но вот почему так мало людей на Земле воспользовалось информацией о наличии других миров тогда, когда её стало можно взять, я понять не могу. Любая скэттерная община теряет до тридцати процентов молодёжи, которая уходит в большой мир. Кстати, не будь этого фактора, у многих общин образовались бы проблемы с истощением окружающей среды. Хотя скэттерные технологии заметно отличаются от первобытных, тем не менее они могут прокормить очень мало народу.

Эпилог

Анджей шёл по улице портового района Му-сити, возвращаясь с переговоров в редакции местного новостного канала, когда его вдруг кто-то окликнул по имени. Обернувшись, он увидел парня и девушку в торгфлотовской форме.

Парня он узнал сразу — Карл Кроппке, бывший аспирант Шварцвассера. Девушка тоже показалась смутно знакомой. Ах да, это же та самая Лада, подруга детства Мары, с которой та знакомила его полгода назад.

Встретить земляка на расстоянии тридцати семи световых лет от дома всегда приятно. Поэтому не прошло и пяти минут, как Анджей, Карл и Лада разместились за столиком какого-то небольшого кафе и стали обсуждать, у кого есть какие новости с Земли.

— Мара и Ким наконец закончили свою академию, — похвасталась Лада. — А то прямо обидно — у меня уже шестой скачок в роли полноправного штурмана, а они всё ещё числятся курсантами. Буквально вчера пришло письмо: Мара теперь старший артиллерист на «Орельяне», а Ким — командир роя на «Истомине». Представьте себе, Ким замутил роман по переписке с одной девчонкой с Марса, потом вытащил её в Клавиус, а в итоге, похоже, в Порт-Шамбале появился штатский экотехник.

— Эту девчонку, случайно, не Труди зовут? — поинтересовался Анджей.

— Мара пишет — Гертруда Карпентер. И что она аниматор-любитель и сняла фильм про солнечные парусники, который наделал на Земле куда больше шуму, чем пение Андреа Фаррани в Венской опере. А теперь там закрутилась какая-то странная и экономически необъяснимая история с тем, чтобы реализовать эти парусники в металле.

— Повесть о том, как одна вовремя выпитая чашка чаю может изменить историю двух планет, — рассмеялся Анджей. — Но лучше я не буду её писать, а то ещё скажут, что я хочу приписать себе все заслуги Труди, Кима, и кто там ещё участвовал в этой эпопее. А про себя Мара что пишет, кроме должности?

— У неё вроде всё в порядке. Ещё до ухода эскадры у неё был роман с лейтенантом Фицроем, который теперь командир «Орельяны», и, по-моему, они продолжили с того места, на котором остановились, — Лада хихикнула. — Только не думаю, что ей будет легко. Вон Карл знает — хотя я всего лишь третий пилот, ему уже приходилось вытаскивать меня из кошмара. А у командира боевого корабля куда больше ситуаций, после которых с криком просыпаешься по ночам.

Анджей стиснул зубы и постарался не показать, что эта новость его задела. В конце концов, Мара с самого начала предупредила, что не может обещать долгосрочных отношений. Да и сам он тоже не хранил ей верность. Ладно девушки из скэттера — но Ильма…

А Лада ничего не замечала и смотрела только на Карла. Для неё проблемы любви внутри экипажа были своим личным вопросом, а Мара — всего лишь примером, на котором их можно обсудить. К счастью, Карл был более внимателен и сменил тему:

— А ты надолго здесь? Или ещё куда собираешься?

— По-хорошему, мне пора возвращаться на Землю.

— Давай к нам. Мы тут не успели войти в систему, как нам стали предлагать фрахт на Землю. Но свободные пассажирские места пока есть.

— Беда в том, что мне ещё надо заработать денег на билет. Билет под другую звезду стоит примерно десять тысяч лемуриков, а у меня на счету едва пятьсот.

— Твоими репортажами зачитывается и засматривается вся Земля, а у тебя нет денег? — удивился Карл. — Как так может быть?

— Так на Земле-то у меня деньги имеются. Но что толку от них здесь? Капитан Ставраки поменял мне на лемурики те тускубы, которыми меня щедро снабдила Мара на Марсе, ну а здесь весь мой доход — только месячная зарплата рабочего этнографической экспедиции. По ставке двести лемуриков.

— А что, бывают такие маленькие ставки? — ахнула Лада.

— Здесь ещё и не то бывает. В скэттере мне приходилось видеть целые общины, которые за год не зарабатывают и полсотни лемуриков на всех. Едят то, что сами выращивают, одеваются в то, что сами сделали, Сетью не пользуются.

— Как ты думаешь, Лада, возьмёт мастер пассажира с оплатой в порту прибытия? — спросил Карл.

— Конечно, возьмёт, — энергично кивнула Лада. — Тем более на Землю. Там же всю стоимость билета можно потратить на земную экзотику, которую потом с руками оторвут под любой из сорока семи других звёзд. А ремонт перед рейсом нам сейчас не нужен, два скачка назад ремонтировались.

Так определилась судьба Анджея на ближайший месяц. Предстояло возвращение на Землю. На ту самую Землю, которая ещё год назад была для него всем миром — а теперь стала лишь одним из миров.