Чужие степи – часть восьмая

Глава 29

Я почти задремал, пригревшись на солнышке, когда подошел Семеныч. Выглядел он уже получше, чем ночью, поживее. В руках он держал две немецкие галеты, густо намазанные темно-коричневой тушенкой, и жестяную кружку с дымящимся кипятком.

— Подкрепись, — просто сказал он, протягивая мне это богатство.

Я взял еду и кипяток, кивнув в благодарность. Галета была как картон, но тушенка, жирная и соленая, делала ее съедобной. Первый же кусок вызвал волчий голод. Семеныч пристроился рядом на бревне, достал из-за пазухи пачку трофейных сигарет, прикурил и затянулся с таким наслаждением, что глаза на миг прикрылись.

— Как люди? — спросил я с набитым ртом.

— Греются. Поели понемногу. Охрану выставили. Двое на катере у пушки, трое по берегу, в кустах. Ловлю организовал, — он мотнул головой к воде. — Сети на катере нашлись.

Если есть сети, голодными мы точно не останемся. Рыбы в реках столько, что ловить можно на голый крючок, а уж сетями и подавно, главное вовремя достать, чтобы поднять можно было.

— Хорошо.

Семеныч молча кивнул, выпуская струйку дыма. Потом спросил, глядя куда-то в сторону реки:

— И что, долго будем ждать?

Я пожал плечами, откусывая еще кусок галеты.

— Не знаю. Решат — сообщат.

Семеныч что-то хотел сказать, но в этот момент рация на пеньке хрипло вздохнула, зашипела и выдала серию резких, рвущихся сквозь помехи щелчков. Я отставил кружку и схватил ее.

В эфире был сам Твердохлебов. Голос, знакомый и твердый, пробивался сквозь треск и вой, экономя на каждом слове.

— … Приняли ваши координаты. К ночи, к точке высадки, придет «кукурузник». Ваша задача — обеспечить приём и погрузку. Конец связи.

Больше ничего. Эфир снова заполнился пустым шипением.

Я медленно положил рацию на место, переваривая услышанное.

— Что? — тихо спросил Семеныч, притушив сигарету.

— Ты слышал, ждём до ночи, потом вас эвакуируют.

— Хорошо бы… — Протянул он мечтательно, посмотрев протоку, на смыкающиеся над ней деревья, на наше укрытие.

Я помолчал, глядя на черную воду протоки. Вопрос, давно сверливший мозг, наконец сорвался с языка.

— Семеныч. А что там тогда, на стоянке, произошло? Я ведь когда вернулся, вас нету, потом плот приплыл пустой, а в сетях голова.

Он хмыкнул, снова достал сигарету, но не закурил, а вертел ее в пальцах.

— Да ничего особенного. Ночь, тихо. Вдруг слышим — мотор. Выглянули — катер, вот этот самый, пожалуй, — он кивнул в сторону реки, — идет без огней, медленно, вдоль берега. Как раз мимо нас. Мы затаились, думали, проскочит. Он и проскочил. Но стало не по себе. Решили — надо место менять, на всякий случай. Стали собираться.

Он замолчал, и его взгляд стал отрешенным, будто снова видел ту темноту.

— Не успели. Только двинулись — из темноты вышли немцы с автоматами. Окружили. Связали всех, кто был на берегу, погрузили на плоты и поволокли вверх по реке.

— А почему плот бросили? — спросил я.

— Это уже позже было, когда на ночлег встали, нескольким нашим удалось сбежать. Утром немцы всполошились, но погоню не послали, я думал повезло, а оно вон как вышло…

Он наконец закурил, глубоко затянулся, и поднимаясь, добавил.

— Нас же притащили в тот лагерь. И всё.

— А голова? — спросил я на всякий случай, понимая что про это Семеныч знать не может.

— Не знаю. Наверное из охраны грохнули кого… — ожидаемо ответил он.

Минут через сорок, может чуть больше, от реки не потянулся запах жареной рыбы. Беглецы готовили улов на костре. Я подошел ближе, разглядывая спасенных. Их было почти три десятка. Пять женщин, остальные — мужчины. Женщины, несмотря на общую исхудалость и землистую бледность, выглядели менее истощенными, чем их товарищи по несчастью. И одежда на них была получше, целее. Они молча, с опущенными глазами, переворачивали на импровизированных вертелах жирных, дымящихся язей.

Семеныч, незаметно появившийся рядом, заметил мой взгляд. Он хрипло, с каким-то озлобленным спокойствием, прошипел мне на ухо, будто выплевывал давно застрявшую в горле горечь:

— Кормили их получше нас. Заметил? Потому что пользовали. Для утех солдатских держали. Тощих-то кому захочется? — Он ощерился коротко и злобно, показывая желтые от табака зубы. — Вот и откармливали, чтобы хоть какая-то плоть была.

Я не ответил, молча наблюдая как одна из женщин, совсем еще девчонка с впалыми щеками, осторожно снимает с палки горячую рыбу и делит ее на куски. Наверное не правильно, но я давно уже не чувствую того острого, режущего негодования, которое должно было бы вспыхнуть. Мир перемолол и это. Не очерствел душой окончательно — нет, жалость оставалась, мне было жаль этих женщин. Особенно девчонку, её звали Тамара. Она плыла вместе с мужем, его среди этих изможденных лиц я не увидел. И спрашивать, где он, бессмысленно. Если его нет здесь, значит, его уже нет нигде.

Семеныч, стоявший рядом, будто прочитал мои мысли. Он сплюнул в сторону, в сырую гальку, и заговорил снова, тихо и буднично, как о погоде:

— Томкиного мужика помнишь? Щуплый такой, лысый?

Я кивнул, не отрывая глаз от девчонки, деликатно сдувающей пепел с куска рыбы.

— Когда ее в первый раз фрицы потащили, это самое… он защищать кинулся. Так его избили, потом привязали к дереву, напротив той самой палатки, где ее… ну. И оставили. Так он на том дереве и помер, не вынесло сердце, что ли. А она… она с тех пор молчит. Ни слова. Ни полслова.

Он замолчал, доставая новую сигарету. Его руки не дрожали, движения были точными, отработанными.

— Такие дела, — закончил он коротко, чиркая спичкой.

Я отвернулся.

К нам подошел Мотыга. Не старик еще по годам, но теперь — вылитый старик. Лицо стало серым, обтянутым кожей, с глубокими трещинами у глаз. Я вспомнил, как он философствовал пьяный, и как свалился за борт, вспомнил ту тварь что заметил тогда в воде.

Он молча опустился на землю рядом с нами, потом поднял на меня мутные глаза.

— Нету… выпить? — спросил он хрипло, без особой надежды.

Я покачал головой.

— Не завезли, Мотыга. Только кипяток.

Он кивнул, приняв этот приговор как должное, и уставился в пространство перед своими стоптанными сапогами. Потом, не поворачивая головы, глухо спросил:

— И что дальше-то?

Семеныч пожал плечами, косясь на меня.

Я вздохнул, собираясь с мыслями.

— К ночи прилетит самолет. Заберет всех, кто поместится. Остальных — вторым рейсом. Наверное.

Мотыга медленно перевел на меня свои мутные глаза.

— А с посудиной что? — он кивнул в сторону катера, черневшего в протоке. — Бросим?

— Не знаю, — честно ответил я. — Скорее всего, экипаж на него прибудет тоже на самолете.

Мотыга кивнул, будто этого и ожидал. Потом сказал тихо, но очень четко:

— Я остаюсь.

Мы оба с Семенычом посмотрели на него.

— Личные у меня с ними счеты, — добавил он, и в его пустом взгляде на секунду мелькнуло что-то безумное. Я вспомнил, сколько всего народу было в той экспедиции. И где они теперь?

— И я остаюсь, — тут же буркнул Семеныч, отбрасывая окурок. — Отомстить надо. Хоть одному, но башку свернуть.

Они смотрели на меня, дожидаясь реакции.

Я смотрел на них — на высохшего, тронутого тихой яростью Мотыгу и на озлобленного, ищущего точки приложения своей злобы Семеныча.

— Вам бы отдохнуть сначала, — сказал я спокойно. — Отъесться. Выспаться. А потом… Если воевать хотите, так и в станице прекрасно получится. Туда, судя по всему, немцы скоро и потащатся.

Они промолчали, обдумывая. Мой аргумент был разумным. И он, кажется, достиг цели. Безумный блеск в глазах Мотыги поугас, сменившись все той же усталой покорностью. Семеныч хмыкнул, но не стал спорить.

Молчание прервала Тамара. Она неслышно подошла, держа в руках небольшой жестяной поднос, явно взятый с камбуза катера. На нем лежали три аккуратно разделанные печеные рыбины, от которых валил соблазнительный пар. Не говоря ни слова, она поставила поднос на землю рядом со мной, и так же тихо отплыла обратно к костру, словно тень.

— Спасибо, — произнес я ей вслед. Семеныч и Мотыга пробормотали что-то похожее.

Мы съели рыбу почти молча, не спеша, чувствуя, как горячая пища возвращает силы. Когда последние косточки были аккуратно сложены на край подноса, Мотыга снова поднял на меня взгляд.

— Я всё равно остаюсь, — сказал он.

Семеныч вытер руки о штаны и кивнул, подтверждая.

— И я. Ты говоришь — в станицу. А они, — он мотнул головой в сторону где находился немецкий лагерь, — они туда пойдут?

Я пожал плечами.

— А мне отомстить нужно именно этим, которые здесь. Которые били, которые убивали, которые… — он скомкал фразу, махнув рукой. — Чтобы я знал, кому именно счет закрыл.

Он был прав, и мы все это понимали. Логика мести — штука узкая и личная. Ей нет дела до общей стратегии. Я взглянул на Мотыгу. Он не стал ничего добавлять, лишь чуть склонил голову, подтверждая слова Семеныча. Их решение было принято.

Семеныч поднялся, собрал наши жестяные кружки и через пару минут вернулся, осторожно неся их, полные дымящегося кипятка. Молча раздал нам, присел обратно и потягивал свой кипяток, обжигаясь и причмокивая. Я тоже отпил глоток, наслаждаясь.

— Ладно. Решение ваше понятно, — сказал я, переводя взгляд с Мотыги на Семеныча. — Но сейчас надо готовить полосу. Нужно найти подходящую площадку повыше, и выложить костры по краям. Чтобы поджечь, как услышим мотор.

Семеныч нахмурился, его лицо стало скептическим.

— Костры? А если эти… — он кивнул в сторону, откуда ждали немцев, — увидят? Мигом накроют.

— Если не выложим, самолет может разбиться, — ответил я — Риск есть. Но без костров риск еще больше.

Семеныч тяжело вздохнул, потер ладонью щетину на щеках.

— Понял. Значит, костры.

После обеда, допивая последний глоток обжигающего кипятка, я почувствовал, как меня вырубает. Тело, выжатое как лимон, требовало передышки. Силы были на нуле.

— Собирайте хворост для костров, — сказал я, с трудом поднимаясь. — Но не раскладывайте. Сложите пока в кучу. Меня разбудите в восемь.

Мужики покивали, давая понять что поняли приказ.

Я же выбрал себе место под крылом планера. Рюкзак положил под голову.

Уснул почти мгновенно.

Проснулся когда солнце уже пошло на закат, но судя по тому что меня не разбудили, восьми еще не было. Сел, потирая онемевшую щеку. Тамара поставила рядом поднос с двумя аккуратно очищенными печеными рыбинами и пару галет. Я кивнул ей в благодарность и принялся за еду, чувствуя, как голод просыпается с новой силой.

Через несколько минут подошёл Семеныч.

— Хворост готов. Полосу наметили.

— Отлично. — кивнул я.

Семеныч замялся, глядя куда-то мимо меня.

— И это… один из наших умер. Сердце, видать, не выдержало.

Я вздохнул, отложив рыбу. Таких вещей не ждешь, но они всегда приходят.

— Станичник?

Семеныч кивнул, смотря в землю.

— Ага. Наш.

— Надо похоронить. По-человечески.

— Я думал… может, в станицу отвезти? К своим? — неуверенно спросил Семеныч.

— Места нет, — покачал я головой. — В самолете и так не все поместятся. А тут еще… покойника. Нет. Закопаем здесь. Хорошее место, лес, река рядом. Ему теперь всё равно.

Семеныч молча кивнул, поняв резон. Позвал двоих мужиков, тех, что покрепче выглядели. Я взглянул на часы — до сеанса связи еще оставалось время. Встал и пошел с ними.

Мы выбрали место чуть в стороне от лагеря, под разлапистой старой ивой. Лопаты на катере не нашлось. Копали по очереди ломиком, который Семеныч раздобыл в машинном отделении. Землю выбрасывали тем самым жестяным подносом на котором мне приносили рыбу. Работа шла тяжело, молча. Звук металла о камни, тяжелое дыхание. Другие беглецы не подходили, но сидели неподалеку, тихо наблюдая.

Когда яма стала по пояс, Семеныч вылез, отряхнулся.

— Хватит, пожалуй.

Мы выложили дно ямы травой, и опустили тело. Молча засыпали землей, утрамбовали ногами. Мотыга сломал большую ветку, воткнул ее в изголовье холмика.

— Помолчим, — глухо бросил Семеныч, и мы постояли еще минуту в тишине.

Потом разошлись. Они к катеру, а я поднялся обратно на бугор, посмотрел на часы и чуть пораньше назначенного включил рацию.

Минут десять просто сидел, вслушиваясь в шипение эфира и наблюдая, как последняя полоска заката гаснет за холмами. Потом в наушниках щелкнуло, и шипение сменилось спокойным голосом дежурного связиста.

— «Грузовик» выходит в районе половины второго. Ваше время в районе двух. Повторяю: около двух. Вам необходимо обеспечить прием. Будьте на связи с полутора часов. Подготовьте и обозначьте площадку. Вопросы?

— Вопросов нет. Понял. Два ноль ноль. Будем готовы, — ответил я.

— Удачи. Конец связи.

Эфир снова заполнился тихим, равнодушным белым шумом. Я выключил рацию. Значит, в два ночи. Четыре часа на подготовку и ожидание.

Хотя готовить, по сути, было нечего. Как совсем стемнеет, разложить заранее собранный хворост в костры, чтобы их можно было быстро поджечь. И, что не менее важно, — приготовить воду, чтобы эти костры так же быстро затушить. В памяти мелькнули оцинкованные ведра в машинном отделении катера — да, они там были.

Спрятав рацию в рюкзак, я направился к полянке за ивняком, где сложили хворост. Луна еще не вышла, поэтому работать пришлось в почти полной темноте, ориентируясь на слабый свет от звезд. Я аккуратно раскладывал сухие ветки в десять аккуратных куч: пять по одной стороне намеченной полосы, пять — по другой. Чуть поодаль, ближе к реке, уложил еще одну, побольше, — это будет костер-ориентир, который мы зажжем первым, чтобы пилот заметил нас издалека и определил направление.

Звать на помощь никого не стал, лагерь притих, люди отдыхали. Но потом вдруг подумал что после того как самолет уйдет, кострища будут демаскировать это место. Нужно их спрятать. Я вернулся к катеру, нашел Семеныча.

— После отлёта нужно скрыть следы, — тихо сказал я. — Черные пятна от костров будут видны с воздуха днем. Пока есть время, если кто не спит, пусть соберут дерн, траву, мелкие ветки с листьями. Сложат тут же, рядом. Чтобы потом быстро прикрыть.

Семеныч кивнул и, не задавая лишних вопросов, пошел будить и организовывать людей.

Ожидание тянулось мучительно. Каждая минута растягивалась в час. Несмотря на все приготовления, мысли упрямо возвращались к сыну, к его пропавшему отряду. Я прокручивал в голове карты, возможные маршруты, варианты — и каждый раз упирался в тупик. Никакой логики, никакого плана. Оставалось лишь упование на чудо, на слепой случай, который я давно перестал уважать. Но выбора не было.

Ровно в половине второго я включил рацию. Эфир молчал недолго. Сквозь треск пробился знакомый, слегка хрипловатый голос — голос дяди Саши. Несмотря на помехи, в нем слышалась привычная деловитость.

— Подхожу к вам. Обозначьтесь.

— Понял. Зажигаю ориентир, — ответил я и крикнул в темноту: — Ориентир, давай!

Семеныч, дежуривший у самой большой кучи, чиркнул зажигалкой. Сухие ветки с треском вспыхнули, и через мгновение высокий, жадный язык пламени рванулся в небо.

— Ориентир вижу, — почти сразу отозвался дядя Саша. — Готовьте полосу. Через две минуты зажигайте.

— Понял. Ждем две минуты.

Поглядывая на секундную стрелку, я вглядывался в черный потолок неба, заложенный редкими, холодными звездами. Где-то там, в этой темноте, шел к нам тихоходный биплан.

— Давай!

Костры вспыхнули почти одновременно, выстроившись двумя ровными, четкими линиями, ведущими вглубь полянки.

Почти сразу появился звук. Он нарастал, становился громче, и наконец, кукурузник вынырнул из темноты. Он прошел над нами один раз, низко, заходя на круг. Я видел, как на мгновение блеснуло стекло кабины.

Потом он развернулся и пошел на посадку. Фары, включенные в последний момент, выхватили из мрака траву, костры, наши фигуры. Казалось, он падает слишком быстро, неминуемо врежется. Но в самый последний момент силуэт выровнялся, коснулся земли — сначала одним колесом, потом другим. Раздался резкий, сухой стук, скрежет по галечнику. Самолет, подпрыгнув на кочках, пронесся мимо цепочки костров, и наконец, погасив скорость, замер в дальнем конце полянки.