Чужие степи – часть восьмая

Глава 14

Пока вокруг бушевал огненный ад, мы рванули обратно к стоянке. Хаос был нашим союзником. В дыму и среди мечущихся теней никто не обратил внимания на две фигуры, пробивающиеся к «мессеру».

Я втиснулся в кабину, руки сами нашли рычаги. Запуск. Сначала мотор лишь кашлянул, но со второй попытки с надрывом ожил, его рев потерялся в общем грохоте. Через приоткрытый фонарь видел, как Олег, цепляясь за скользкий корпус, обматывал себя трофейными ремнями, пристегивая к основе фонаря.

— Поехали! — его крик едва долетел до меня.

Я дал газу. Самолет рванул с места, подскакивая на неровностях грунта. Управление было чужим, тугим. «Мессер» норовил развернуться, не слушался рулей. Я изо всех сил давил на педали, чувствуя, как машина живет своей, незнакомой жизнью.

Мы неслись к концу импровизированной полосы, отмеченной горящими обломками. Скорости для взлета не хватало. Земля оставалась страшно близкой. В последний момент я потянул ручку на себя почти отчаянным движением.

Самолет поднял нос, на мгновение чиркнул хвостом по земле, высекая сноп искр, и лишь потом, с пронзительным воем, оторвался. Мы пронеслись так низко, что пламя от горящих складов опалило нижнюю часть фюзеляжа.

Я судорожно выровнял машину, чувствуя, как пот ручьями стекает по спине. Позади, в проёме фонаря, виднелось зарево горящего аэродрома — нашего личного произведения искусства.

— Есть! — крикнул я, уверенный что Олег меня не слышит.

Мы были в воздухе. Свободные. И за нашими спинами полыхало щедро оплаченное нами право на этот побег.

А ещё, судя по стрелке указателя, баки машины полны. Чистое немецкое качество — заправлять технику под завязку.

Набрав километр высоты и отойдя на безопасное расстояние от огненного ада, я наконец смог перевести дух и заняться делом. Пилот в чужой машине — как сапер на минном поле. Каждое движение должно быть выверенным и плавным, а у меня пока было наоборот. Разумеется от желания вернуться и пострелять, не осталось и следа. Тут в воздухе удержаться бы…

Я начал с самого простого. Легкое движение ручкой от себя — на пробу. Нос послушно опустился. К себе — так же плавно задрался. Но отдача была иной, более тугой и упругой. «Мессер» не клевал, а именно менял горизонт, словно мощный скакун.

Потом — педали. Легкий нажим на правую. Самолет послушно начал разворот, но крен возник быстрее и острее, чем я ожидал. Пришлось тут же парировать его ручкой. Немецкая машина требовала постоянного, точного диалога. Она не прощала небрежности.

Я попробовал легкий вираж. Рука сама искала привычный для «Фоккера» угол, но здесь хватило движения вполсилы. Машина послушно завалилась на крыло, как заточенный нож. Управляемость была фантастической, почти пугающей. Это был не просто самолет — это была хищная, сконцентрированная энергия, облеченная в дюраль.

Плавно выровнял, почувствовав, как перегрузка вжимает в кресло. Проверил триммеры, нашел рычаг управления стабилизатором. Машина отозвалась, сняв напряжение с ручки. Так, уже лучше.

Осторожно, боясь сорвать в штопор, сделал «горку» — потянул ручку на себя и дал газ. «Мессер» рванул вверх с такой силой, что меня прижало к сиденью. Элероны работали как часы. Эта птица явно любила небо куда больше, чем мой старый, упрямый «Фоккер».

Вспомнив об Олеге, я снизил обороты, возвращаясь в горизонтальный полет. Ладони привыкли к упругой отдаче ручки управления, ноги — к чуткому ходу педалей. Машина была изучена. Теперь мы с ней слегка понимали друг друга. Оставалось лишь донести эту мысль до напарника, привязанного сзади к фюзеляжу.

— Освоился! — крикнул я, зная, что ветер унесет мои слова, но надеясь, что он почувствует уверенность в поведении самолета. — Летим домой!

И, сверившись с компасом, лег на обратный курс. Под нами проплывала чужая земля, но теперь у нас была скорость, высота и яростная стальная птица, жаждущая вернуться в свое небо.

Летели недолго, или я был так поглощён диалогом с машиной, что совершенно отключился от внешнего мира. Ровный гул мотора, отзывчивость рулей, плавные покачивания крыльев на встречных потоках — всё это создавало свой собственный, замкнутый мирок. И когда я наконец оторвался от приборов и взглянул вниз, то с удивлением понял, что мы уже над своими.

Огни, редкие и яркие, виднелись справа, километрах в пятнадцати. Вышел с отклонением. Сказалось напряжение, незнакомая карта и магнитный компас, в котором я не был до конца уверен.

«Черт, промахнулся», — мелькнуло в голове, но без раздражения. Я плавно, почти лениво, положил машину в разворот, чувствуя, как послушно кренится крыло. И в этот момент поймал себя на мысли, глядя на россыпь огней внизу: «Хорошо, что светомаскировку не соблюдают. Иначе бы проскочили мимо, как слепые котята».

Война войной, а жизнь брала свое. Кто-то шел с фонарем к колодцу, у кого-то горел свет в окне.

Я вышел точно на станицу с севера, уменьшив газ и начав плавное снижение, соображая где же посадить самолет.

Основная полоса была темной — нас не ждали. Но я вспомнил ровную площадку километрах в двух восточнее, где когда-то сажал «кукурузник». Лунного света должно было хватить, чтобы уловить землю. Рискованно, но другого выхода не было.

Я уже начал разворачиваться на новый курс, как вдруг снизу, с края станицы, блеснула короткая, яростная вспышка. Затем вторая, чуть левее. Промелькнула мысль: зачем?' Но инстинкт сработал быстрее.

Снаряды рванули сзади и слева от нас. Ослепительные вспышки и резкие хлопки, доносящиеся сквозь шум мотора. Воздух содрогнулся. «Мессер» клюнул, будто налетев на кочку.

— Зенитка! — взревел я, больше для себя, зная, что Олег вряд ли услышит.

Адреналин ударил в голову, вытесняя все остальные мысли. Я резко дал полный газ и потянул штурвал на себя, закладывая крутой вираж в сторону темноты. Не вниз, а вверх и в сторону, откуда пришел.

«Приняли за немца?» — пронеслось в голове сумасшедшей догадкой. Но сейчас было не до разборок. Нужно уходить из зоны обстрела. Лунная ночь из союзницы вдруг превратилась в смертельную ловушку, выставляя наш силуэт на серебристом небе как на блюде.

Еще одна очередь трассирующих снарядов прошила небо, но теперь далеко внизу и сзади. Там же бахнули разрывы зенитных снарядов. Я продолжал набирать высоту и уходить в сторону, в черноту полей, оставляя за спиной родную, но внезапно ставшую враждебной станицу. Посадка откладывалась. Для начала нужно остаться в живых.

Уведя самолет с линии огня, я не стал искушать судьбу дальше. Впереди, в лунном свете, угадывался ровный, непаханый клок степи. Без огней, без ориентиров — по наитию. Сбросив газ и почти погасив скорость, я выпустил шасси, но на панели тревожно задергалась красная лампочка сообщающая о неполадке. Снова подниматься? Нет смысла, да и земля уже вплотную, будь что будет решил я, и позволил «мессеру» коснуться поверхности. Только бы винт не погнуть — пронеслась мысль, когда тяжелая машина ударилась о землю, подпрыгнула на кочках, и проскрежетав по жесткой траве, замерла, накренившись на одно крыло.

Тишина, наступившая после выключения мотора, была странной. И тут же ее разорвал хриплый, яростный мат Олега. Он уже отстегивал ремни, его движения были резкими, полными ярости.

— … чтобы они сдохли, уроды! — он сполз с фюзеляжа, потирая онемевшие руки. — По своим палить! Ослепли, что ли⁈

Я выбрался из кабины, ноги подкашивались. Адреналин отступал, оставляя пустоту и тяжелую усталость.

Быстро осмотрел самолет. Ну да, задняя стойка не вышла, передняя наполовину. Хотел изучить повнимательнее, но со стороны станицы, прыгая по кочкам, неслись несколько точек света. Фары. Две, нет, три машины. Они мчались прямо на нас, слепя и без того выщербленную ночь.

Мы стояли у трофейного немецкого истребителя, в чистом поле, как на ладони. Бежать некуда. Да и смысла нет, думаю сразу не пристрелят.

Машины, подпрыгивая на ухабах, подкатили вплотную, ослепив нас фарами. Пыль окутала все плотным облаком. Резко захлопали двери, и из этого светящегося хаоса прорвался знакомый, хриплый от ярости окрик:

— Хенде хох, сукины дети!

Из-за слепящего света проступили фигуры с автоматами на изготовку. И впереди всех — коренастая, широкая фигура Леонида. Ослепленный, я не видел выражения его лица, но был уверен что оно перекошено от злости.

Олег, не опуская рук, шагнул вперед.

— Ленька, ты охренел совсем⁈ — его голос сорвался на крик. — Это же мы, черт возьми!

Леонид медленно подошёл ближе, не опуская ствола. Его взгляд скользнул по мне, по Олегу, по немецкому мундиру на нем, по «мессеру» с крестами на крыльях.

И вдруг его лицо преобразилось. Гневная маска смягчилась, глаза расширились от изумления, а рот приоткрылся.

— Вась… Васек⁈ Олежек⁈ — его голос дрогнул, срываясь на высокие ноты. Он резко опустил автомат, и сделав два неуверенных шага, бросился к нам, сгребая обоих в охапку.

— Боже ж мой, живые! — он захлебывался, хлопая нас по спинам своими здоровенными лапищами, чуть не сбивая с ног. — Да мы же думали… нам же доложили… Мы ж вас за фрицев приняли, сволочей! Олежек, родной, да на тебе ж немецкая форма!

Олег, на которого обрушилась основная мощь его объятий, хрипло рассмеялся, высвобождаясь.

— А в чем мне было, по-твоему, идти? Моя сгорела, пришлось… у немцев позаимствовать.

— А самолет? — не унимался Леонид, поворачиваясь ко мне и снова хватая за плечи. — Откуда «мессер»-то? Вы что, угнали его, что ли⁈

— Угнали, — кивнул я, чувствуя, как наконец-то отпускает напряжение. — И не только угнали. Там, Ленька… там у них целый аэродром, под боком. Мы его… подправили немного.

Леонид отшатнулся, смотря на нас с новым, уже почти суеверным изумлением.

— Батюшки… — только и выдохнул он. — Ну вы даете. Ну орлы…

— Орлы-не орлы, — перебил Олег, потирая ушибленные в объятиях бока. — А покормить нас, дураков, не надумаешь? И до хаты довести.

— Да сейчас, всё сейчас! — засуетился Леонид, оборачиваясь к своим бойцам.

Я махнул рукой, глядя на освещённый фарами, искалеченный посадкой самолёт с черными крестами. Да, встреча получилась нервной, но главное мы были дома.

Рассевшись по машинам и оставив у «мессера» пару бойцов с автоматами, наша колонна тронулась в сторону станицы.

Леонид, сидя рядом со мной, не унимался, срываясь на полуслова:

— Представляешь, Вась, а ведь мы вас по всем правилам встретили! — он хлопнул ладонью по колену. — Пост С-2 засек неизвестный самолет еще минут двадцать назад. Высота, курс… все передали на КП. А там у нас этот… ящик Егоров, его программа.

Он мотнул головой в сторону штабного блиндажа.

— Эта штука, зараза, считает быстрее любого артиллериста! Сразу выдала расчеты: скорость, упреждение… Зенитчики только подставили цифры и дали залп. Без прожекторов, по ночуге! Чистая работа, блин!

Я слушал, глядя в темное стекло, за которым проплывали знакомые очертания. В голове стоял оглушительный грохот разрывов и свист осколков.

— Работа и правда чистая, — хрипло сказал я. — Почти попали. А может, и не почти… Утром посмотрим, — добавил я, вспомнив, как самолет дёрнуло от близкого разрыва.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Олег с заднего сиденья, уже разворачивая какой-то сверток с едой. — Целые же, слава богу. А программа… программа дело нужное. Егорка молодец.

Леонид довольно хмыкнул, доставая из-под сиденья термос.

— Вот, с дороги, — протянул он мне. — Чай, с сахаром. А то вид у вас, как у покойников с того света.

Я взял термос, чувствуя, как тепло растекается по закоченевшим пальцам. Да, мы были целы. И станица училась защищаться, обзаводясь не только пушками, но и мозгом. Это была хорошая новость. Почти такая же хорошая, как вкус горячего, сладкого чая после всего, что мы пережили.

Я сделал еще один глоток, чувствуя, как сладкая жара разливается по измученному телу. Но мысли уже работали, отстраняясь от личного спасения и возвращаясь к долгу.

— Зенитчикам респект, — сказал я, глядя на проплывающие в темноте крыши. — Но усвоенное надо закрепить. С утра организуй учебные стрельбы по мишеням. Чтобы в следующий раз били на поражение с первого залпа.

Леонид кивнул.

— Учту. Поставим вопрос. Только по каким мишеням?

Я промолчал, потому что сам не знал по каким, и глядя на редкие, но яркие огни в окнах, сменил тему.

— А светомаскировка почему мертва? — спросил я без упрека. — Команду же давали.

Леонид тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала безнадёжная нота.

— Команду давали, — подтвердил он. — А ты попробуй каждую бабку в станице заставь свечу в избе потушить. Кому-то к ребенку, кому-то к корове…

Я ничего не ответил. Что тут скажешь?

И повернувшись к стеклу, снова погрузился в молчание. Завтра предстояло много работы. А сейчас… сейчас нужно просто доехать и на несколько часов забыться. Если, конечно, получится.

Забыться получилось, но не сразу, сначала пришлось отмываться. Вода была ледяной, но это даже хорошо — стылая влага хоть ненадолго притупила назойливый звон в ушах. Потом — еда. Что-то горячее, простое, не глядя. Жена еще не вернулась со смены, и в этом была своя горькая ирония — вырваться из ада, чтобы застать пустой дом.

Она пришла за полночь, я уже дремал, но скрип двери мгновенно вернул меня в реальность. Несколько скупых фраз, и я рухнул в сон, как в бездну, без снов, без мыслей, просто отключаясь на несколько часов полного небытия.

Проснулся от того, что солнечный луч упёрся прямо в лицо. Посмотрел на часы — девять. И ещё долго лежал, не двигаясь, ощущая каждую мышцу, каждый заживший синяк.

«С чего начать?» — давила привычная, как сапог, ответственность. Нужно показать Твердохлебову карты, как сунул запазуху, так и забыл про них. А ведь наверняка там есть что-то важное. Осмотреть трофейный «мессер» — посадка вышла не очень, наверняка что-то да отвалилось. Проверить, как идут дела с зенитками. Устроить разнос за светомаскировку. Узнать, как Олег…

Под грузом многочисленных «надо», я с трудом оторвал голову от подушки. Тело ломило, будто его молотили цепями, а не просто избивали. Но долг был тем железным крюком, который вытаскивал тебя из постели даже когда все внутри кричало «еще пять минут». Сейчас нужно встать. Сделать первый шаг. Потом второй. А там, глядишь, и день пройдет.

Умывшись, я прошел на кухню. На столе, под чистой тряпицей, Аня оставила еду. Солидный кусок жареного мяса, одна вареная картофелина и два ломтя темного, пахнущего кислинкой хлеба. Скупо, но сытно. Чай в термосе оказался почти горячим. Я ел стоя, глядя в окно на залитый солнцем двор, механически пережевывая пищу, почти не ощущая вкуса.

Потом достал экспроприированные у немцев карты. Развернул их на столе, прижав края чашкой и термосом.

Подробно рассматривать не стал, сразу обратив внимание на главное. Неподалеку от станицы, в тридцати километрах на северо-восток, была аккуратная карандашная пометка — условный значок, похожий на рисуночек домика с антенной. Рядом цифра и буква: «12H». Еще одна, такая же — километрах в сорока на юго-запад. И самая интересная — на изгибе реки, вниз по течению километрах в семидесяти, или около того. Там был нарисован небольшой якорь.

Я откинулся на спинку стула, медленно потягивая остывающий чай. «12H»… Похоже на обозначение постов или складов. Небольших, замаскированных. А якорь… Якорь на реке мог означать многое., например… Да что угодно.

Информация была очень ценной. Возможно, даже более ценной, чем уничтоженный аэродром.

Сложив карты, я сунул их во внутренний карман ветровки. Первый пункт сегодняшней программы определился. Непременно к Твердохлебову. И как можно скорее. Эти пометки нужно проверить. Пока они не проверятся, ни о чем другом не могло быть и речи.

Я вышел из дома, седло старенького велосипеда неприятно врезалось в еще ноющие мышцы. Только собрался тронуться в сторону штаба, как поднял взгляд и замер. По пыльной улице навстречу мне, неспешным шагом шел Твердохлебов. Один, без обычной свиты. Его мощная, кряжистая фигура казалась инородной на этом мирном утреннем фоне.

Он увидел меня, и его лицо, обычно каменное, дрогнуло. Не улыбка, но некое смесь облегчения и суровой радости. Он ускорил шаг.