ОДИН

— С этой у нас будут проблемы.

Это было сказано всего в десятке метров от нее. Даже скорчившись во мраке, объятая ужасом загнанного животного, она ощутила внезапный прилив мрачного удовлетворения при мысли, что они говорят о ней. Да, ребятки, подумала она, золотые слова: со мной у вас будут проблемы, со мной у вас уже крупные проблемы. Они тоже беспокоятся. Охотники, рискующие упустить дичь. Ей передавался их страх. По крайней мере, одного из них. Говорившего звали Джаскен — он был личным телохранителем Вепперса и возглавлял его службу безопасности. Джаскен. Кто ж еще?

— Ты так думаешь? — поинтересовался второй голос. Это был сам Вепперс. У нее внутри что-то зашевелилось, когда она вслушалась в его глубокий голос с безукоризненно выверенными атоналями, напоминавший в эту минуту шипенье гадюки. — Ну что ж... с ними всегда возникают проблемы. — Свистящий выдох. — А сейчас ты что-нибудь видишь? — Он, наверное, имеет в виду усиливающие окулинзы Джаскена, которые тот всегда носил: баснословно дорогое электронное устройство, похожее на солнечные очки, только сверхпрочные. Они позволяли владельцу видеть ночью так же ясно, как и в самый солнечный полдень, могли переключить восприятие в тепловую и радиоволновую части спектра. Джаскен старался никогда их не снимать: она всегда считала это показухой или прикрытием для каких-то глубинных уязвимостей. Ну что же, как бы ни работала эта диковинная штучка, она почти помогла Джаскену доставить ее обратно в наманикюренные ручки Вепперса.

Она стояла, неестественно выпрямившись, над пустой сценой. В сумраке, за миг до того, как юркнуть за театральный задник, она представляла себе занавес изящным наброском, выполненным гигантскими мазками светлой и темной краски, но была слишком близко, чтобы распознать нарисованное. Она выгнула шею и слегка наклонила голову, потом отважилась глянуть вниз и налево, где на отходившем от северной стены полетной фурки консольном мостике стояли двое мужчин. Ее взору предстали две смутно различимые фигуры, одна держала какое-то оружие, скорее всего винтовку. Она не была уверена на сто процентов, потому что, в отличие от Джаскена, могла полагаться только на собственные глаза.

Она снова отклонилась назад, быстро, но очень плавно, хотя ее на миг пробил ужас быть замеченной, и постаралась продышаться. Шею она выгибала то вперед, то назад, то в одну сторону, то в другую, чтобы размять ноющие мышцы, сжимала и разжимала кулачки, массировала начинавшие неметь ноги. Она стояла на узком деревянном карнизе. Карниз был ненамного шире ее ступней, и это заставляло ее стоять носки врозь, но даже так она то и дело покачивалась, рискуя упасть. Тыльная часть сцены оперного театра была в двадцати метрах внизу. Если она упадет, то все еще может зацепиться за другие мостики или сценические декорации.

Наверху, если бы не этот мрак, она увидела бы верхушки колосников и огромное карусельное колесо, на котором размещались все необходимые для представления реквизиты. Колесо парило над сценой. Она начала очень медленно переставлять ноги по карнизу, удаляясь от двух мужчин на консоли. Левая нога ныла — напоминание об операции по удалению следящих имплантатов, которой она подверглась пару дней назад.

— Сульбазги? — сказал Вепперс, понизив голос. Они с Джаскеном о чем-то быстро, но тихо переговаривались. По всей видимости, через радиоканал или еще какую-то потайную линию, потому что никакого ответа доктора Сульбазги она не услышала. Наверное, у Джаскена в ухе радиосерьга, а может, и у Вепперса тоже. Она в этом плохо разбиралась, потому что редко носила телефон или любой другой коммуникатор.

Джаскен, Вепперс и доктор С.

Ей стало смешно. Столько преследователей, а она тут одна. И ведь ясно, что этими тремя дело не ограничится. У Вепперса целый батальон охранников, слуг, помощников и вообще любых наемников, каких можно купить за деньги и использовать в таком деле. В оперном театре есть и своя служба безопасности, и с ней наверняка связались в первую очередь, потому что владельцем театра тоже был Вепперс. И, уж конечно, старый друг Вепперса, начальник городской полиции, выделит ему для охоты столько людей, сколько тот затребует, если вдруг Вепперсу окажется недостаточно собственных (что маловероятно). Она продолжала движение по карнизу.

— Я у северной стены, — сообщил Вепперс спустя несколько мгновений. — Любуюсь буколическими пейзажами на заднике. Ни следа нашей маленькой беглянки. — Он вздохнул. Как театрально, подумалось ей, и такое определение она сочла по крайней мере подходящим.

— Ледедже?

Она вздрогнула, услышав свое имя, и прислонилась к расписанному заднику: ноги вдруг отказались ей служить. Левая рука сомкнулась на рукояти одного из двух украденных ею ножей. Двойную кобуру-футляр она повесила на пояс рабочих штанов, которые сейчас носила. Она все клонилась и клонилась вперед, и это движение уже понемногу переходило в падение.

Но она убрала руку на место и выпрямилась.

— Ледедже?

Его голос.

Ее имя. Эхом разносится в темных внутренних полостях огромной карусели. Она сделала еще шажок по карнизу. Карниз сгибается под ее тяжестью или это показалось? Она не могла избавиться от этого ощущения.

Ледедже? — снова позвал Вепперс. — Выходи, это становится утомительным. У меня через пару часов чертовски важная встреча. Ты знаешь, сколько надо потратить времени, чтобы подготовиться и одеться как следует. Астиль беспокоится. Ты же не хочешь его раздражать, правда, крошка моя?

Ледедже едва удалось сдержать хихиканье. Мнение Астиля, самодовольного напомаженного дворецкого Вепперса, ее интересовало меньше всего на свете.

— Ты получишь несколько дней отпуска, как всегда, — продолжал Вепперс, — но не больше, и постарайся с этим смириться. — Его глубокий голос эхом отдавался от стен зала. — Выходи, будь хорошей девочкой, и тебе никто не причинит вреда. Ну, во всяком случае, если и причинит, то он окажется не очень значительным. Так, маленький штраф. Ты же проштрафилась, гм? Возможно, мне придется кое-что добавить к твоим телометкам. Маленькая поверхностная деталь, часть весьма утонченного рисунка, ты же меня знаешь. Иначе и быть не может... — Ей подумалось, что при этих словах он наверняка усмехается. — Но не более того, обещаю, милая моя девочка. Выходи, пока я на тебя не разозлился. Тебе некуда бежать. Воспользуйся моментом, пока я не убедил себя, что это просто милые шалости и привлекательное сумасбродство, а не тяжкая измена и несмываемое оскорбление.

— Пошел на хуй, — ответила Ледедже, но очень-очень тихо, и сделала еще пару осторожных, танцующе-скользящих шагов по узкому деревянному карнизу. Под ее ногой что-то скрипнуло, а может быть, треснуло. Она сглотнула слюну и продолжила начатое движение.

— Ледедже, выходи! — В голосе Вепперса прозвучала ярость. — Я пытаюсь быть благоразумным, но, черт подери, мне это нелегко! Я ведь благоразумен, не так ли, Джаскен?

Она услышала, как Джаскен пробормотал в ответ что-то неопределенное, и голос Вепперса загремел снова:

— Вот видишь, даже Джаскен считает, что я очень выдержан и благоразумен. А он, между прочим, тебе столько одолжений делал, что можно считать его твоим сообщником. О чем еще с тобой говорить? Ладно! Твоя очередь. Твой последний шанс. Покажись. Это меня уже постепенно выбешивает, и шутки кончились. Ты меня слышишь?

О, как хорошо я тебя слышу, подумала она. Как же ему нравится слышать собственный голос. Джойлера Вепперса никогда нельзя было упрекнуть в нежелании оповестить мир о своем мнении по тому или иному вопросу, а сейчас, благодаря его богатству, влиянию и исчерпывающему контролю над средствами массовой информации, у всего мира — да что там мира, всей системы, всего Установления — просто не оставалось иного выбора, чем прислушиваться к его словам.

— Я серьезно, Ледедже. Это не игрушки. Я положу этому конец прямо сейчас, хочешь ты того или нет, но ты можешь остановиться по собственной воле. И поверь, паскудница, тебе же лучше не вынуждать меня вмешиваться.

Новый скользящий шажок, и снова треск карниза. Ну что же, хоть какая-то польза от его речей: они заглушают любой шум от ее перемещений.

— Пять ударов, Ледедже, — возгласил он. — Потом я берусь за дело.

Ее нога медленно скользила по узкому деревянному выступу.

— Отлично, — подытожил Вепперс, и она услышала в его голосе гнев. Даже несмотря на обуревавшие девушку ненависть и искреннее презрение к нему, тон, которым сейчас говорил Вепперс, способен был заронить в ее душу семена страха. Раздался шум, похожий на хлопок от удара. Сперва она подумала, что Вепперс отвесил Джаскену оплеуху, но потом сообразила: это всего-навсего хлопок в ладоши.

— Раз! — крикнул он. Пауза и новый удар. — Два!

Ее правая рука, затянутая в тонкую перчатку, протянулась так далеко, как она могла достать. Она мечтала нашарить узкую полосу дерева, отмечавшую край сцены. Дальше была бы стена, а значит — лестницы, галереи, мостики, ступеньки или даже канаты. Все что угодно могло бы там облегчить ей побег.

Еще один хлопок, на сей раз громче предыдущих, эхом разнесшийся в колосниковом пространстве.

— Три!

Она попыталась припомнить, каковы размеры оперной сцены. Она бывала здесь с Вепперсом сотни раз — как элемент антуража, как военный трофей, ходячая памятная медаль, символ его коммерческих побед. Она должна была помнить. Но ей не приходило на ум ничего, кроме восторга: перед яростным светом, глубиной и головокружительной сложностью сценических декораций, физическими эффектами, создававшимися серией потайных дверей и канатов, дымовых машин и фейерверков, громоподобным оглушающим звучанием скрытого оркестра и роскошно одетых певцов, транслировавшимся через вживленные микрофоны. Все это было как смотреть кино на голоэкране ошеломляющих размеров, но с комичными ограничениями просмотра — только под этим углом, с такой глубиной резкости пространства, на таком расстоянии от места действия. И, разумеется, без всякой возможности мгновенно изменить точку просмотра и масштаб, как на обычном экране. Конечно, в опере были установлены камеры, наведенные на основных участников спектакля, а по краям сцены — трехмерные боковые экраны, показывавшие их во всех подробностях, но все же зрелище было неизбывно патетическим и до горечи реальным, может, и оттого, что она всегда помнила, сколько сил, времени и денег в него вложено. Будь она богата и знаменита, ей показалось бы весьма странным не получать удовольствия от такого кино или же, по крайней мере, не иметь никакого выбора при просмотре и при этом продолжать финансирование съемочного процесса. Ей было невдомек, в чем тут соль, а вот Вепперс от этого, казалось, получал искреннее удовольствие.

— Четыре!

Лишь много позже, когда выходы в свет стали регулярными, и она кое-как приспособилась к социальной жизни, привыкла выставлять себя напоказ, стало ей понятно, что сама опера — не более чем фоновая картинка, а истинное представление происходит в зрительном зале, на сверкающих свежим лаком лестницах, под закругленными сводами высоких светлых коридоров, под нависающими канделябрами в отделанных с поистине дворцовой роскошью парадных, вокруг ломящихся от яств столов в ослепительно роскошных салонах, в абсурдно просторных комнатах отдыха и туалетах, в передних рядах партера и частных ложах — везде, только не на самой сцене. Сверхбогачи и сильные мира сего полагали только себя истинными звездами, а настоящий смысл представления заключался в их прибытии и отъезде, сплетнях, которыми они сопровождались, попытках войти в доверие и завязать дружбу или партнерство, предложениях, предположениях, подсказках — во всем, что творилось в публичных помещениях этого массивного здания.

— Кончай с этой мелодрамой! — заревел Вепперс. В его голосе вновь послышался нарастающий гнев. — У тебя был шанс, Ледедже, но ты им...

— Господин! — негромко крикнула она в его направлении, но по-прежнему глядя прочь, туда, куда все это время кралась.

— Что это было?

— Это она?

— Лед? — крикнул Джаскен.

— Господин! — жалобно вскричала она в ответ, по-прежнему не так громко, чтобы это тянуло на вопль, но в то же время пытаясь создать впечатление, будто все ее силы вложены в этот крик. — Я тут! Я согласна. Простите меня, господин. Я приму любую кару, какую вам будет угодно на меня наложить.

— Да уж, непременно примешь, — промурлыкал Вепперс себе под нос и продолжил уже другим тоном: — Тут — это где? Где ты?

Она подняла голову, направляя звук в огромные темные пространства наверху, где, подобно сложенным в колоды картам, маячили ненужные сейчас декорации.

— На колосниках, господин. Почти на самом верху, я думаю.

— Разве? — подозрительно переспросил Джаскен.

— Ты ее видишь?

— Нет, господин.

— Покажись, маленькая Ледедже! — проорал Вепперс. — Покажи нам, где ты стоишь! У тебя с собой хоть фонарь-то есть?

— Э-э, гм, минуточку, господин, — ответила она по-прежнему вполголоса, обратив лицо кверху. Она ускорила передвижение по карнизу. В ее мозгу полыхала воображаемая картинка сцены, занавеса и декораций. Все, что здесь было, казалось огромным, непропорционально удлиненным. Она, наверное, и половины пути не одолела.

— У меня... — начала она и позволила голосу постепенно затихнуть. Так можно выгадать еще пару мгновений, пока у Вепперса совсем крыша не поехала от ярости.

— Главный управляющий сейчас с доктором Сульбазги, господин, — доложил Джаскен.

— Сейчас?

Вепперс, судя по голосу, окончательно вышел из себя.

— Главный управляющий встревожен, господин. Ему, вероятно, хотелось бы узнать, что творится в опере.

— Это моя блядская опера! — громко и четко произнес Вепперс. — Ладно, пускай. Скажи, что мы ищем забравшегося в здание бомжа. Пусть Сульбазги включит все лампы, и мы поступим так же. — Мгновение тишины, и он прибавил раздраженно: — Когда я говорю все, это значит все лампы!

Вот дерьмо, подумала Ледедже. У нее перехватило дыхание, и она заспешила дальше по карнизу, чувствуя, как он лениво покачивается под ее ногами.

— Ледедже, — крикнул Вепперс, — ты меня слышишь, детка?

Она не ответила.

— Ледедже, оставайся, где стоишь. Не двигайся, это опасно. Мы включаем освещение.

Засветились все лампы. Их было меньше, чем она ожидала, и они разгорались постепенно, а не вспыхнули в одно мгновение. Разумеется, большая часть источников света была нацелена на саму сцену, а не на карусельные колосники. Однако света было вполне достаточно, чтобы разглядеть все вокруг. Теперь она получила куда лучшее представление об этих предметах, увидела серые, голубые, белые и черные цветовые пятна на разрисованном заднике, к которому тесно прижималась, но ей так и не удалось сообразить, что же изображено на огромной картине. Сверху над ней угрожающе нависали дюжины массивных объектов реквизита, подчас трехмерных, сложных в исполнении, многометровой толщины, бывшие частью сценок из портовой, городской, сельской, горной или лесной жизни. Все это колыхалось и подрагивало над ее головой, временами согнутое под собственной тяжестью, заполняло пустые потроха карусели, как диковинные рисунки могли бы заполнять страницы какой-нибудь книжки для великанов. Она продвинулась примерно до середины задника и находилась соответственно почти точно на полпути через сцену, а пройти оставалось еще очень много. Пятнадцать метров, если не больше. Немыслимо. Она могла сейчас видеть все, что творится внизу, на залитой ослепительным светом сцене, почти в двадцати метрах под ее ногами. Она поспешно отвела взор. Поскрипывание карниза под ступнями стало ритмичным. Что делать? Как выбраться отсюда? Она подумала о ножах.

— Я по-прежнему... — начал Вепперс.

— Господин, взгляните! Там какое-то движение! Вон та декорация!

— Черт, черт, черт, — прошептала Ледедже и заспешила дальше.

— Ледедже, ты...

Она услышала торопливые шаги, потом кто-то крикнул:

— Господин, вон она, я ее вижу!

— Гребаные ублюдки, — успела произнести она, а потом поскрипывание карниза под ногами стало непрерывным, и она сообразила, что куда-то сползает — поначалу очень медленно. Она сунула руки в футляр и выхватила оттуда оба ножа. Раздался треск, подобный звуку пистолетного выстрела, деревянный карниз треснул и сломался. Она начала падать.

Она слышала, как внизу что-то нечленораздельное орет Джаскен.

Она развернулась, с размаху вогнала оба ножа в рисунок на заднике и сжала их рукояти в поднятых на уровень плеч кулачках, затянутых в изящные перчатки. Она прижалась к заднику так тесно, как только могла, и увидела, как тот начинает разрываться; лезвия, рассекая исполинскую картину, поползли вниз, на сцену, куда перед тем уже свалились неровно обломанные остатки деревянного карниза, окончательно просевшие под ее тяжестью. Ножи могли рассечь задник до самого низа!

Раньше она только в кино такое видела, но там все выглядело гораздо проще. Яростно зашипев, она повернула лезвия так, что они переместились из вертикального положения в горизонтальное. Падение приостановилось, она повисла, держась за рукояти, балансируя на полуразорванном, тянущемся заднике. Ноги болтались в пустоте. Вот же дерьмо, ничего не получается. Ее руки стремительно слабели и начинали подрагивать.

— Что она... — донесся снизу голос Вепперса. — О Господи! Она...

— Господин, прикажите им повернуть колесо, — быстро подсказал Джаскен. — Как только карусель займет нужную нам позицию, они спустят ее на сцену.

— Да, конечно! Сульбазги, давай поворачивай! Сульбазги!..

Она с трудом разбирала слова: кровь бухала в ушах, дыхание стало тяжелой работой. Она посмотрела по сторонам. Сломанный карниз, по которому она кралась, теперь висел ниже, у двойной кромки, зацепившись за огромную картину большими крепежными скобками. Справа, на расстоянии вытянутой руки от нее, фрагменты карниза все еще удерживались этими скобками на изначальных местах. Она начала поворачиваться в другом направлении, дыхание со свистом вырывалось из груди, и хотя руки оставались неподвижны, ноги и нижняя часть туловища качались, как маятник. Она слышала, как двое мужчин снизу что-то кричат, но не могла понять, что именно. Ее швыряло из стороны в сторону, и движения эти передавались рвущемуся заднику. Сейчас...

Она зацепилась правой ногой на остатки карниза, нашарила опору, высвободила один из ножей и воткнула его в другой точке, повыше, стараясь при этом держать лезвие горизонтально. Нож держал, чуть отклонившись, однако, к нижней кромке задника. Она подтягивалась, пока тело ее не оказалось на высоте, примерно промежуточной между положениями, отвечавшими лежанию ничком и стоянию вертикально. Тогда она высвободила второй нож и повторила тот же трюк.

— Да что она теперь...

— Ледедже! — завопил Джаскен. — Остановись, ты разобьешься!

Она выпрямилась, цепляясь за рукояти ножей. Ее шатало, но она вытащила одно из лезвий и воткнула его еще выше. Плечевые мышцы точно в огне горели, однако она продолжала карабкаться наверх. Она и сама диву давалась, откуда в ней такая сила.

Конечно, преследователи рано или поздно доберутся до механизмов, управляющих движением декораций. Они могут просто повернуть всю конструкцию вместе с беглянкой и опустить ее, куда захотят. Но она будет сопротивляться до последнего. Вепперс об этом не подозревает. Он все еще воображает, будто она заигралась.

Но это не игра. Это дорога к смерти.

Раздался шум. С жалобным стоном сценический задник, а с ним и все, что было сейчас вокруг, над ней и под ней, пришел в движение. Он пополз наверх. Задник подтягивался к смутно различимым конструкциям огромного карусельного колеса. Наверх! Это шанс. Ей захотелось расхохотаться, но дыхание в груди сперло. Вот и дыры, оставленные в заднике лезвиями. Недолго думая, она воспользовалась ими как опорами для ног, чтобы ноющие плечевые мускулы немного передохнули.

— Не туда, черт подери, не туда! — закричал Вепперс. Джаскен тоже что-то выкрикнул. — Не в том направлении, мать твою! Останови! В другую сторону, в другую сторону! Сульбазги, ты что, играть вздумал? Сульбазги!

Огромная карусель продолжала медленно вращаться, увлекая за собой декорации и задник. Она кинула взгляд через плечо и увидела, как приближается следующий задник. Сложенные штабелями декорации давили друг на дружку, сдвигались, пока не доползали до горизонтального предела отведенного под их хранение пространства. Задник, приближавшийся к ней сзади, показался ей довольно скучным, картинка — размытой и неконтрастной, опять какая-то буколика, несколько тонких перекрестных балок, по которым было бы так же тяжело передвигаться, как и по этому злополучному карнизу. Наверху громоздились трехмерные декорации посложнее. Были там и резервные источники света, которые должны были включиться, когда преследователи запустили всю систему. Она прижалась к заднику, наблюдая за происходящим через ножевую прореху. Ближе всех располагалась весьма правдоподобная сценка в старинном стиле: затейливо изогнутые водосточные трубы, узкие слуховые оконца, крытые шифером довольно крутые крыши, хлипкие дымоходы, причем из некоторых тут же — взаправду — пошел дым. А еще тонкая сетка голубых огоньков, раскинутая по всей ширине конструкции в двадцати с лишним метрах над верхушками вытяжных труб и скатами крыш — наверное, так изображалось звездное небо. Вся эта махина постепенно приближалась к ней, двигаясь вниз по мере вращения карусели.

Люди внизу продолжали кричать: она не обращала внимания на эти вопли. Она расширила дырку в заднике и протиснулась туда и благополучно приземлилась на крышу. Задник разорвался и отлетел в сторону, когда она от него отталкивалась; падение, короткий вскрик испуга, а затем она провалилась по пояс сквозь поддельную черепицу. Оба ножа куда-то делись, и держалась она сейчас не за рукояти, а за довольно хлипкие перильца, тянувшиеся вдоль череды высоких окошек. Внизу что-то лязгнуло, наверное, это и были ножи.

Опять крики. Она не вслушивалась специально, однако различила, что примерно половина воплей была адресована ей, остальные — доктору Сульбазги. Вепперс и Джаскен не могли сейчас видеть ее, загороженную крышами. Она карабкалась вверх, цепляясь за фальшковку, оказавшуюся пластиком, мелкие детали отделки перилец выскальзывали из рук, конструкция дрожала, готовая треснуть. Когда она добралась до ложных слуховых окошек, фальшподоконников и поддельных печных труб, дело пошло веселей. Так она забралась на самый верх, стараясь ползти так, чтобы теряться в клубах дыма. Карусель вдруг остановилась.

Она потеряла опору, поскользнулась, полетела с крыши, вскрикнув от неожиданности, и попалась в звездную сеть, раскинутую по ясному ночному небу. Цепочки бледно-голубых лампочек растянулись, заходили ходуном, но выдержали ее вес. Тонкие, но прочные нити, из которых была сплетена сеть, только запутывались туже в ответ на ее усилия вырваться.

— Сейчас! — истошно заорал Вепперс.

Сухо щелкнул винтовочный выстрел. Мгновением позже ее настигла ослепляюще резкая боль в правом бедре. А еще через несколько секунд тянущийся к небесам из печных труб дым, который на самом деле не был дымом, фальшивые синие звездочки и весь этот сумасбродный поддельный городишко куда-то уплыли и перестали ее раздражать.


Ее несли на руках.

А сейчас положили на какую-то жесткую поверхность. Было больно. Руки и ноги разметались вокруг тела и казались ... отсоединенными от него. Если ей не изменяло помрачившееся сознание, ее сюда бережно перенесли, а не приволокли, что внушало определенный оптимизм. По крайней мере, сейчас лучше на что-то надеяться. Голова вроде в порядке. Все остальное вселяло сомнения.

Она понятия не имела, сколько прошло времени. Они могли отвезти ее обратно в городской дом, стоявший всего в нескольких секторах от оперного театра, или даже в Эсперсиум. Беглянок часто возвращали в это поместье, чтобы Вепперс мог вволю натешиться. Иногда проходили дни и даже недели, прежде чем можно было с уверенностью судить, испила ли ты полную чашу кары. Транквилизаторы, которыми пользовался Джаскен, обычно выводили из строя на несколько часов, так что у преследователей было время доставить ее в любое место на планете или за ее пределами.

Прислушиваясь к неясным словам, которыми обменивались стоявшие над ее телом, она постепенно поняла, что мыслит куда четче и ясней, чем следовало ожидать в такой ситуации. Она даже могла контролировать движения глаз. Она очень осторожно приоткрыла их и стала следить сквозь узкие щелочки между ресниц за тем, что творится вокруг. Городской дом? Поместье? Интересно будет понять, где же она сейчас.

Обстановка виделась ей будто в тумане. Над ней возвышался Вепперс во всем своем великолепии: превосходные зубы, элегантное, тонко очерченное лицо, белая шапка волос, золотистая кожа, широкие плечи и небрежно, театрально накинутый на них плащ. Наверняка он тут не один. Она скорее чувствовала присутствие всех прочих, нежели видела их. Они копошились у ее бедер.

Доктор Сульбазги — темнокожий, седовласый, весь какого-то квадратного телосложения — появился в ее поле зрения и что-то протянул Вепперсу.

— Ваши ножи, господин, — сообщил он.

Вепперс принял их и внимательно осмотрел.

— Сучка, — бросил он, возмущенно покачав головой. — Посмела взять эти... Они принадлежали...

— Вашему дедушке, господин, — прогромыхал Сульбазги. — Мы знаем.

— Вот сучка, — повторил Вепперс и ни с того ни с сего чуть не расхохотался. — Чтобы ты знал: прежде, чем достаться моему дедушке, они принадлежали ее прадедушке, так что, как видишь, еще неизвестно, кто... Но все равно спасибо.

Он засунул оружие за пояс.

Сульбазги склонился над ней и приступил к осмотру. Коснувшись ее лица, он смазал аккуратный, наложенный с точностью до миллиметра макияж.

Доктор вытер ладонь о ее жакетик и оставил на нем едва заметный след.

Вокруг нее все было каким-то тусклым, и вокруг доктора Сульбазги тоже. Эха голосов не было слышно, как будто они находились в каком-то немыслимо огромном помещении. Что-то не так.

Доктор слегка потянул ее за бедро, но боли не причинил.

Над ней возникло бледное лицо Джаскена. Окулинзы придавали ему сходство с насекомым. Он присел на корточки с правой стороны ее тела, удерживая в одной руке винтовку, а в другой — дротик с транквилизатором. Линзы закрывали от непрошеных взглядов почти половину его лица, но у нее появилось чувство, что мужчина озадаченно хмурится, разглядывая дротик. Высоко над ними колосниковые навесы уходили в сумрак под потолком зала, на немыслимую высоту, до самого поддельного городка, крыши игрушечных домиков казались отсюда причудливо искривленными и слишком узкими, из забавно перекошенных печных труб продолжал подниматься дымок. Слава Всевышнему, они еще в оперном театре! И она пришла в себя так быстро, непостижимо быстро, наркотик почти не подействовал на нее. Это настоящее чудо.

— Я только что заметил, как ее веки дрогнули, — проговорил вдруг Вепперс и присел над ней. Плащ за его спиной собрался колоколом. Она быстро прикрыла глаза, постаравшись запомнить расположение людей и предметов. Легкая дрожь пробежала по телу. Она слегка напрягла и вновь расслабила одну руку и пальцы. Да, она уже может двигаться по собственной воле.

— Не может быть, — возразил доктор. — Она будет в отключке несколько часов, не меньше. Не так ли, Джаскен?..

— Погодите, — торопливо сказал начальник службы безопасности. — Дротик скользнул по кости. Она могла не получить полной дозы.

— Какая дикарская, абсурдная красота, — тихо произнес Вепперс, его глубокий, неотразимо притягательный голос звучал совсем рядом. Она дала ему стереть с лица следы макияжа, который она так кропотливо наносила, стараясь скрыть отметины. — Разве не удивительно? Я только хочу... посмотреть на нее поближе. У меня редко была такая возможность.

А все потому, подумала она, что ты предпочитал трахать меня сзади, господин.

Она чувствовала на коже его дыхание. Щеки коснулось слабое тепло.

Сульбазги взял ее запястье своей ручищей, осторожно проверяя пульс.

— Господин, она могла не получить... — начал было Джаскен.

Она открыла глаза в тот миг, когда их с Вепперсом лица почти соприкоснулись, и его физиономия заполнила все поле зрения. Его глаза расширились от неожиданности, и холеные, точеные черты исказила гримаса беспокойства. Одним слитным движением она подалась вперед, мотнула головой, разинула рот и рванулась к его глотке.

В последнюю секунду она, наверное, все-таки опустила веки и оттого промахнулась мимо цели, но почувствовала, как зубы во что-то вонзились. Вепперс завопил. Ее голову мотало туда-сюда, а зубы оставались крепко стиснутыми вокруг чего-то, во что она вгрызалась все глубже. Он безуспешно пытался освободиться.

— Фбидите ее ф бедя! — промычал он задыхающимся голосом. Она сжимала челюсти из последних сил. Ей удалось выдавить из Вепперсовой глотки еще один приглушенный вопль, прежде чем что-то подалось и оторвалось. Ее челюсть повело вниз, да с такой силой, что все зубы заныли. На языке был вкус крови. Ее голову откинуло назад, на доски сцены, удар получился достаточно болезненным, и она вновь открыла глаза. Вепперс пятился, зажимая окровавленной рукой нос и рот. Кровь хлестала по его лицу, заливала подбородок и рубашку. Джаскен прижимал ее голову к полу, его ладони оставались сомкнуты вокруг ее нижней челюсти и шеи. Сульбазги вскочил, бросив девушку, и устремился на помощь хозяину. У нее во рту застряло что-то твердое и невкусное, такое большое, что впору было подавиться и задохнуться. Что бы это ни было, оно медленно переваливалось у нее во рту, уходило все глубже и глубже под крепко стиснутыми ладонями Джаскена, она пыталась продышаться и отплеваться, но тщетно. И таки проглотила, хотя Джаскен, казалось, как раз хотел ей в этом помешать. Она наконец жадно, со свистом и хрипом, вдохнула.

— Она... — всхлипнул Вепперс, и голос его сорвался.

Сульбазги подлетел к нему и осторожно отвел от переносицы тонкие изящные руки хозяина.

Вепперс уставился в пол, глаза его были бешено скошены. Потом он несколько раз судорожно вздохнул.

— Эта сука откусила мне мой блядский нос! — провыл он, оттолкнул доктора так, что старик зашатался, и сделал два шага к тому месту, где лежала девушка, все еще обездвиженная Джаскеном.

В руках Вепперса были ножи.

— Господин!.. — начал Джаскен, отнимая одну руку от ее горла и протестующе протягивая к своему повелителю. Вепперс дал ему пощечину, навалился на Ледедже, не дав ей даже привстать, и прижал ее руки к полу. Из обезображенного Вепперсова носа текли ручейки крови, заливая ей лицо, шею и блузку.

Тю, успела подумать девушка, даже не весь нос, только кончик. Но и так сойдет. Попробуй-ка наулыбаться вволю на следующем дипломатическом приеме, генеральный директор Вепперс.

Он воткнул ей первый нож в горло и сделал косой разрез. Второе лезвие вонзилось в грудь и отскочило от ребра. Ее руки были зажаты, она пыталась высвободиться, булькая разрезанным горлом. Вкус крови усилился, перекрыв все остальные ощущения. Она пыталась вдохнуть и откашляться, но ни в том, ни в другом так и не преуспела.

Вепперс стукнул ее по рукам, посмотрел вниз и внимательно нацелил нож. Следующий тычок пришелся на добрый палец ниже предыдущего.

На краткий миг его лицо оказалось совсем близко.

— Ты, тупая пизда! — прошипел он. Несколько капель его крови попали ей на язык. — Мне этим вечером на люди выходить!

Он навалился всем телом на рукоять ножа. Лезвие прошло между ребер и пронзило сердце.

Она заглянула во тьму. Сердце содрогнулось и опало, насаженное на нож, затем снова заколотилось, словно пытаясь за него ухватиться. Еще одно отчаянный спазм напоследок, и на долгий миг оно вообще перестало сокращаться. Но тишину внутри, казалось, пробивала мелкая дрожь. Вепперс выдернул нож, и даже она прекратилась. Тяжесть несоизмеримо большая, чем вес сопевшего над ней мужчины, навалилась на девушку. Она так устала, что даже дышать не могла. Последний вздох вылетел из разъятой трахеи, точно прощальный поцелуй любовника.

Все разом померкло, затихло и отдалилось, но сквозь эту пелену она по-прежнему слышала крики и видела, как Вепперс тяжело поднимается на ноги, выпрямляясь над ее телом во весь рост. Он не забыл и о победной пощечине, просто так, на память. Еще двое человек подскочили к ней с другой стороны, принялись ощупывать, трогать, приводить в чувство, искать пульс, останавливать кровотечение.

Слишком поздно... подумала она. Бесполезно... Все зря...

Тьма неторопливо, но неотвратимо надвигалась со всех сторон поля зрения. Она вгляделась в нее. Даже моргнуть не было сил.

Она ожидала какой-то выдающейся мысли, внезапного прозрения, но ничего подобного не последовало.

Высоко над ней слабо покачивались на исполинском карусельном колесе декорации и постройки, постепенно исчезая из виду. Прямо напротив подвешенного на карусели городка островерхих крыш оказалась изодранная в клочья картина на сценическом заднике. Горный пейзаж с заснеженными вершинами и утесами романтически изломанных очертаний под ярко-синим небом, по которому кое-где проплывали белые облачка. Впечатление несколько смазывалось, так как задник сильно пострадал: ткань испещряли дырки, усеивали разрезы и уродовали зияющие прорехи, а нижняя рама была сломана.

Значит, вот к чему она все это время прижималась так крепко.

Горы и небеса.

Перспектива — чудесная штука, перекатывалась мысль в ее меркнущем сознании: лениво, медленно, как бывает при тяжком похмелье.

Потом ей надоело думать, и она умерла.

Загрузка...