ПЯТНАДЦАТЬ

Тянувшаяся, насколько мог охватить невооруженный взгляд, долина представляла собою сплошное поле пыток и мытарств. Удушливый жаркий воздух полнился непроизвольными стонами боли и нестройными воплями мучений, исходившими от жалкой плоти, которую терзали, растягивали, рвали, тянули, прижигали, резали. Над всем этим необозримым пространством витали миазмы от экскрементов и вонь от разлагающихся останков. Фрактальное самоподобие каждой детали было почти болезненным, давило на глаза: пытка за пыткой, а за той новая пытка, новая сцена мытарств, и так без конца, вглубь, вширь, во всех направлениях; а сколько их покамест было сокрыто от взора возможного наблюдателя, терпеливо выжидая своей очереди проявиться, сделаться доступными восприятию, подняться на поверхность. У кошмара не было границ.

То был беспредельный мир невыносимой боли, превосходящих любую фантазию унижений, бесконечной ненависти. У демонов же, распоряжавшихся в нем, глаза разбегались и слюнки текли от неподдельного наслаждения.

Ей подумалось, что мир этот по-своему красив. Неисчерпаемое разнообразие его гнусных жестокостей поневоле заставляло задуматься о глубинах творческого экстаза, куда, должно быть, погружались те, кто его замыслил и воплотил в нынешнем виде. Порочность его была абсолютной, недостижимой, неподражаемой, и поднимала все, происходившее вокруг, на уровень великого произведения сценического искусства. Природа ужаса агонии и распада, господствовавших в этом месте повсюду, была такова, что переживания эти оказывались почти трансцендентны.

И в нем было даже нечто забавное, родственное чувству юмора. Юмор этот был детским или подростковым, навроде того, с каким часто сталкиваешься, когда молоденькие особи пытаются своим поведением вогнать в краску, уязвить взрослых, доводя всё до крайности и заостряя все противоречия, ловя старших на слове и демонстративно соединяя несочетаемое во всех формах своего поведения, всецело погружаясь в исследование таких волнующих тем, как сексуальность, телесные отходы и вообще — все постыдное, грязное, унизительное, сопряженное только с элементарной биохимией и продолжением рода.

Тем не менее сцены, являвшиеся ее глазу, несомненно были забавны. В своем, весьма ограниченном, роде.

Когда Прин прошел на ту сторону, а она не смогла, когда голубое мерцающее сияние, за которым она следила периферическим зрением, внезапно отвердело и отбросило ее, она отлетела к развалинам мельницы и свалилась на мокрые доски настила. Она успела заметить, как голубой туман рассеялся, и поверхность портала приобрела серый металлический оттенок.

Она слышала, как визжат, осыпают друг друга проклятьями и стонут мельничные демоны. Они только-только выбрались на этот уровень из подпола, куда Прин, в обличье еще более крупного и хищного демона, загнал их несколькими минутами раньше, перед тем, как прыгнуть в сияющий портал, крепко прижимая ее к своей необъятной груди. У нее возникло впечатление, что демоны, которых Прин так основательно поколошматил, даже не заметили ее присутствия.

Она не двигалась с места. Бежать некуда и незачем. Они ее все равно найдут, и, должно быть, очень скоро, а пока ей досталось несколько бесценных мгновений покоя, чтобы полежать в относительном одиночестве. Потом преследователи наверняка доберутся до нее.

Прин ушел.

Он и ее попытался забрать из этого жуткого места. Куда бы ни вел окруженный голубым сиянием портал, она этого уже не узнает. Он прошел на ту сторону, а она осталась здесь. Или, возможно, он по своей воле оставил ее здесь.

Стоит ли сожалеть? Вряд ли. Если он все же был прав в своих сумасбродных утверждениях, и по ту сторону портала течет иная, пресуществующая, свободная от пыток жизнь... что ж, пусть обретет то, к чему так стремился. Если же его поглотило небытие — подлинное, окончательное, реально достижимое небытие, это все же лучше, чем непрестанные страдания, и тогда ей тем паче следует порадоваться за него.

Впрочем, не менее вероятно, что Прин угодил в иную часть Реальности, которую предпочитал называть Преисподней. Быть может, там творится что-нибудь пострашнее, чем по эту сторону. В таком случае она вытянула счастливый билет, оставшись тут. Ее подвергнут новым пыткам, новым унижениям и издевательствам, она знала это. Но участь Прина могла быть даже более горькой. Ей не хотелось думать о том, что ждет ее впереди, но гадать, что станется теперь с Прином, было еще хуже. Но заглушить в себе такие мысли было бы бесчестно. Она заставила себя думать об этом. Если правильно подготовиться к будущим мучениям, если предварительно обдумать, с чем ты можешь столкнуться — с чем мог столкнуться он, что бы с ним теперь ни делали по ту сторону, — и выработать линию поведения, ужас можно немного ослабить, и, когда момент пытки настает, шок уже не столь силен.

Она задумалась, увидит ли его еще когда-нибудь. А нужно ли это? Кто знает, что они с ним сделают, на кого он будет похож. Он нарушил установленные в этом месте правила, законы, по которым все здесь существовали; он посмел посягнуть на основополагающие установления Адского миропорядка. Его кара будет ужасной.

Как и ее собственная.

Она услышала, как один из демонов что-то произнес. Не совсем понятно, что именно, однако в его возгласе явственно прозвучало удивление, даже восторг. Она поняла, что обнаружена. Жуткие лапы простучали железными подковами по настилу. Подковы замерли рядом с ней.

Ее бесцеремонно подняли в воздух за оба хобота, и она повисла, пытаясь как-то прикрыть лицо руколапами, но безуспешно. Ее тряхнули, но под неожиданной для преследователя тяжестью тела хватка внезапно ослабла. Она мельком увидела длинную, заросшую густой шерстью морду демона, два глаза вперились в нее. Она крепко зажмурилась.

Демон загоготал.

Не смогла сбежать? Это плохо!

От него несло гнилым мясом.

Демон поудобнее перехватил ее и рысью взбежал по пандусу.

— Глядите, кого я нашел! — радостно заорал он, обращаясь к остальным.

Некоторое время демоны не могли прийти к согласию насчет того, как с ней дальше поступить, и между спорами насиловали ее раз за разом.

В Преисподней демонское семя жгло, точно кислота. В нем кишели паразиты и черви, в местах, куда оно проникало, тут же зарождались гангрены и опухоли. Кроме того, когда зародышу, возникшему из семени, приходила пора появиться на свет, он чаще всего просто проедал себе путь наружу сквозь утробу родителя. Родитель не обязательно должен был быть женского пола, годились и мужские особи, поскольку матки для зачатия не требовалось, а демоны не слыли особыми привередами.

Боль оказалась всепоглощающей, унижение и муки — абсолютными.

Она спела для них. Без слов, просто соединяя звуки языка, который сама не понимала и, как знала наверняка, никогда не учила. Полдюжине собравшихся вокруг нее демонов пение не понравилось. Тогда они ударили ее по губам железным прутом и выбили зубы. Она продолжала петь, хотя у нее изо рта текла кровь, а осколки разбитых в крошево зубов ранили слизистые оболочки. Звуки непрерывным потоком лились наружу, пока не стали похожими на безостановочный булькающе-воющий смех. Один из мучителей затянул вокруг ее шеи веревку, и она чуть не задохнулась. Она чувствовала, как с каждой каплей крови жизнь вытекает из ее тела, и понимала, что, умри она, ее тут же возвратят обратно к подобию жизни, чтобы обречь на новые издевательства и пытки.

И тут сумасшедшая трясучка, выбивавшая из нее последний вздох, разрывавшая ее тело, внезапно прекратилась. Удавку сорвали с шеи. Она жадно глотнула воздух, потом отчаянно закашлялась, перекатилась на бок. Ее сотрясли новые болезненные судороги, сгустки крови и осколки зубов вылетели изо рта на неровные, уже и так залитые кровью, мельничные половицы. Откуда-то сверху послышались вопли и рев, сменившиеся ударами о пол. Упало что-то тяжелое, возможно, чья-то туша. Теперь она видела половицы яснее, чем прежде, потому что дверь мельницы кто-то распахнул настежь. В проеме нечетко обрисовался огромный жук.

Она посмотрела вверх и увидела склонившегося над нею демона. Тот был похож на Прина, каким он стал на время: тяжелый, могучий, шестилапый, покрытый пурпурно-желтой шерстью, в зазубренных доспехах и с оружием. Другой демон, желтый в черную полоску, стоял подле первого, уступая ему богатством доспеха. Его мощные передние лапы сжимали маленького демона, в котором она узнала одного из своих насильников. Демон визжал и молил о пощаде. Остальных ее мучителей разбросало по мельнице, будто ураганом, они лежали в беспамятстве или медленно, рывками, поднимались с пола, охая, канюча, скуля и причитая.

Огромный демон-хищник наклонился и осторожно вытер ей рот. Она чувствовала себя так, будто внутрь ей залили кипяток. Между ног, по ощущениям, зияла рваная рана.

— Ты вела себя не очень-то разумно, малышка, — сообщил гигант. — Теперь мы отвезем тебя в местечко, где ты, очень может быть, вскоре завоешь от ужаса и примешься тщетно молить, чтобы тебя вернули сюда, в компанию этих милых забавников.

Он распрямился.

— Эй ты, забери ее, — скомандовал он черно-желтому демону. Тот отпустил своего пленника. Мельничный демон, выглядевший против него малышом, рухнул на пол и провалился сквозь него, угодив прямо между мельничных механизмов. Падая, он издавал протяжный жалобный вой.

Мельница с противным скрипом остановилась. То, что осталось от маленького демона, походило на небрежно скомканную тряпку. Костяные винты, шестерни и колеса окрасились его кровью.

Черно-желтый демон сгреб ее с такой же легкостью, как прежде Прин, и понес в жукофлайер, ожидавший снаружи.

Там ее поместили в огромный раскрытый кокон. Блестящая утроба его была красного цвета, а кромка — коричнево-черной, и в целом он походил на какое-то диковинное животное. Края кокона сомкнулись вокруг ее шеи, а тело повисло в центре. Дюжины колючек воткнулись в ее кожу и проникли глубже, в мясо. Она терпеливо дожидалась следующего наплыва симфонии боли. Но боли не было.

На нее нахлынуло несказанное облегчение, и даже разбитый рот как-то перестал жечь. Никакой боли. Впервые за много месяцев она не чувствовала боли.

Ее подвинули вперед и устроили перед контрольной панелью, откуда огромные фасеточные глаза жука обозревали долину смерти. Она услышала, как дверца в утробу жука со стуком затворилась. Два огромных демона втиснулись в пилотские кресла. Каждый глядел наружу через свой глаз жука.

— Извини за все это, — обратился к ней желтый с пурпурным демон, обернувшись через плечо. Его спутник в это время пробежался по панели управления; огромные крылья жука развернулись. Кабину жукофлайера наполнил их жужжаще-хлопающий шум.

— Мы должны были выглядеть и вести себя как Адские миньоны, пойми же.

Второй демон нацепил на башку что-то вроде наушников.

— Давай через тот портал, что мы сперва приметили, — предложил он. — Полетное время в пределах расчетной симуляции.

— Хорошо, — одобрил первый, — в последний раз был совсем паскудный маршрут.

Демон в наушниках завозился с тумблерами и кнопками. Жук взмыл в воздух, забрал было назад, потом выправил курс. Он не менял высоты, но у нее создалось впечатление силы, ускорявшей их полет через усеянную трещинами и изрытую ямами, полускрытую клубами дыма равнину — та простиралась, насколько ей было видно, почти до жирно-коричневого, будто покрытого грозовыми облаками, горизонта.

Первый демон снова оглянулся на нее.

— Мог пройти только один из вас, так?

Она моргнула. Боли нет. Боли нет! Она летит, она в ловушке внутри этой твари, но ничего не болит. Ей захотелось заплакать от облегчения.

Демон оскалился в чем-то вроде сочувственной улыбки. Его рот был полон крупных зубов.

— Все в порядке, — сказал он. — Ты можешь отвечать на вопросы. Жестокость и безумие позади. Мы прилетели вызволить тебя оттуда. Мы твои спасители, ясно?

— Я вам не верю, — выговорила она. Голос, исходивший из беззубого рта, показался ей незнакомым. Язык был почти откушен. Хотя боли эта рана не причиняла, звучание голоса из-за нее тоже изменилось. Она не помнила, сама ли откусила себе язык или это сделал кто-то из пытавших ее демонов.

Старший демон передернул плечами.

— Устраивайся поудобнее, — сказал он и отвернулся.

— Мне жаль, — проронила она.

— Что?

Он снова обернулся к ней.

— Мне жаль, что я не могу вам поверить, — она медленно покачала головой. — Но я не могу. Я правда стараюсь. Извините.

Демон смотрел на нее долгую минуту.

— Тебе от них крепко досталось, так ведь?

Она не ответила.

Демон не сводил с нее глаз.

— Кто ты? — спросила она наконец.

— Меня зовут Кломеструм, — сообщил демон и кивком указал на своего напарника, пилотировавшего жукофлайер. — А это Руриэль.

Второй демон вежливо помахал лапой, но не обернулся.

— Куда вы меня везете?

— К месту, через которое мы сможем выбраться отсюда. К... другому порталу.

— Портал? А куда он ведет?

— В Реальность. Там нет ни такой боли, ни таких пыток и страданий, ни такого дерьма, как тут. Ты же помнишь?

— На самом деле?

— Да. На самом деле.

— А куда мы попадем? Где эта Реальность?

— А что, это имеет для тебя какое-то значение? Она не здесь. Это главное.

Демоны переглянулись и покатились со смеху.

— Да, — настаивала она, — но где же?

— Подожди, и сама все увидишь, а пока мы туда еще не долетели. Нам лучше сначала убраться отсюда, разве нет?

Она моргнула.

Он вздохнул.

— Послушай, если я тебе скажу, куда мы летим, и окажется, что нас каким-то образом подслушивают, то, узнав это, они могут помешать нам. Понимаешь?

Первый демон полуобернулся к ней.

— А куда, по-твоему, ты должна была переместиться оттуда? С мельницы? — поинтересовался он.

Она покачала головой.

— Не знаю, — ответила она. — В другое место. В другую область всего ... этого. Нет никакой Реальности. Это просто миф. Нас убеждают в том, будто она существует, чтобы насладиться нашими терзаниями.

— Ты в самом деле так думаешь? — уточнил демон, ошеломленно воззрившись на нее.

— Это единственное правдоподобное предположение, — пояснила она. — Все — здесь. Только здесь, и нигде больше. Это место заключает в себе все остальные. Как же может существовать другая Реальность? Разве можно было бы тогда допустить, чтобы существовали такие места, как это? Нет. Вы ошибаетесь. Это место — весь мир. То, что вы называете Реальностью, не более чем миф. Выдумка. Нам проповедуют о недостижимых небесах лишь затем, чтобы оттенить ужас нашего повседневного существования.

— Но Реальность все же может существовать, — запротестовал демон, — просто она так устроена, что другие еще не...

— Оставь ее, — приказал другой демон.

Внезапно демон, управлявший огромным жуком, съежился, усох и превратился в одного из меньших демонов, темного, с длинным, блестящим, извивающимся, как у глиста, телом. Она даже не заметила, как это случилось. Он выглядел так, будто только что появился на свет. Или, может, его только что высрали?

— Блядь, — ругнулся второй демон. Он стал еще меньше: превратился в бесперую птицу с бледной, склизкой, исцарапанной кожей и сломанной верхней частью клюва. — Ты в самом деле думаешь, что твой приятель очутился в другой области Ада?

— А куда бы еще он мог попасть? — резонно заметила она.

— Сука блядь, — сказал демон. Он весь точно закоченел. Спустя миг то же произошло и с его товарищем.

— Мать твою сука блядь, мы ведь еще даже не пытались...

Никакого перехода не было.

Вот только что она висела, недвижима, но избавлена от боли, в коконе внутри огромного летающего жука, и тут же — ее освежевали, растянули на дыбе и выпотрошили, и все это в мгновение ока, а потом бросили у подножия трона, на котором восседал кто-то вроде владыки демонов.

Она завопила.

— Ш-ш, — сказал кто-то так повелительно, что звуком этим ее придавило, точно гигантской волной, вжало в зловонную землю, в которой копошились и роились, охотно проникая в ее обнаженную плоть, какие-то мелкие твари. Она даже закричать теперь не смогла бы. Ей заткнули глотку, будто воском залили, и зашили рот. Она могла дышать — через разъятую рану на месте того, где раньше находилась ее шея; грудные мышцы судорожно сокращались, легкие расширялись и опадали, но она бессильна была вымолвить хоть слово. Она каталась из стороны в сторону, пытаясь избавиться от того, что ее кололо, кусало, грызло, терзало. Движения умножали боль, но она не сдавалась.

Ее объял сдержанный шумный вздох, едва ли тише и легче этого шиканья.

Боль пошла на спад, отступила, оставив по себе лишь мелкую безостановочную дрожь. Сознания она не теряла и могла мыслить даже посреди агонии. Мыслить и ощущать то, что копошилось, роилось и кусало.

В глазах прояснилось. Перед тем боль была так невыносима, что она едва сознавала, на что смотрит.

Перед нею над темной долиной, полной дымов и полускрытых языков красно-оранжевого пламени, возвышался окутанный слабым сиянием трон размером, пожалуй, с немаленькое здание. На троне восседал демон ростом не меньше сотни метров.

У демона было четыре конечности, но выглядел он двуногим, чужаком, потому что верхние действовали скорее как руки, чем как ноги. Кожа его была стянута из содранных заживо шкур и иных плотских покровов, а тело казалось отвратительным сплавом металла, растянутых хрящей, керамических деталей машин, восстановленных из порошка костей, воспаленных, тлеющих сухожилий, рваной, изрезанной, гноившейся плоти и кипевшей, пузырившейся, там и сям вытекавшей наружу крови. Огромный трон слабо мерцал, поскольку был раскален докрасна. От шкур и обрезков кожи, покрывавших демона, исходил жирный, медленно тянущийся кверху дым. В воздухе стоял частый размеренный шум, вроде шипящих плевков.

Вместо головы у чудовища была огромная, ярко светившая лампа, при взгляде на которую ей припомнились виденные на картинках в курсе древней истории газовые светильники в забранном с четырех сторон немного вогнутыми стеклами корпусе. Внутри фонаря она заметила подобие лица, чужого, иномирского, составленного как бы из дымного пламени. Огонь вырывался из лампы грязными от сажи языками и коптил стекла. По четырем углам снаружи светильника стояло по исполинской сальной свече, в каждой из которых горели, но не сгорали, извивались и корчились в нескончаемой агонии, сохраняя чувствительность, туго переплетенные нервы, взятые из сотни нервных систем. Она увидела его, узнала его, узнала все это и увидела себя его глазами или что там тварь использовала для органов адского чувства, заменявшего ей зрение.

Она лежала перед ним, как далекая крохотная кукла. С нее содрали кожу, оставив скелет и прикрепленные к нему мышцы. Куски ее плоти были разбросаны и пришпилены к земле вокруг.

— А я так хотел подарить тебе надежду, — сказал тяжелый гулкий голос, звуки которого сотрясли жалкие останки ее тела. Слова эти продолжали звенеть в ее ушах, даже когда он умолк. — Но тебе она недоступна. Это меня раздражает.

Внезапно к ней вернулся дар речи. Нити, скреплявшие губы, разорвались и исчезли, рана на шее зажила, разорванная гортань перестала зиять пустотой, и нормальное дыхание восстановилось.

— Надежду? — прокашляла она. — Здесь нет надежды.

— Надежда есть всегда, — возгласил голос. Она чувствовала, как его слова давят на легкие, сотрясают землю вокруг нее. — Надежда должна быть. Отказаться от надежды означает избегнуть части предначертанного наказания. Ты должна надеяться, чтобы затем твои надежды рухнули. Ты должна верить, чтобы ощутить боль предательства. Надо стремиться и вожделеть, иначе не почувствуешь боль после отказа, надо любить, чтобы ощутить всю полноту агонии при виде пытаемого объекта любви.

Тварь откинулась на спинку трона, и венки дыма взвились над ним, а были они форм причудливых, как течения пересекавших континент рек; свечи заполыхали, как исполинские горящие деревья.

— Но прежде всего надо надеяться, — сказал голос, каждое слово, каждый звук которого раскатами отдавались в ее голове и сотрясал тело. — Надежда должна быть, а то как же можно было бы ее ниспровергнуть? Уверенность в безнадежном положении может доставлять определенный комфорт. Неопределенность, незнание — вот подмога в истинном отчаянии. Мучимым здесь не дозволено бросать себя на произвол судьбы. Этого совершенно недостаточно.

— Меня бросили, оставили, покинули, и не более, — закричала она в ответ, — как и всех, заточенных здесь. Выдумывай свои побасенки, сколько хочешь, но я не поверю в них.

Демон встал и спустился с престола. Языки пламени и дыма потянулись за ним. Земля под ее телом затряслась, как в лихорадке; из ее рта вылетело еще несколько зубов. Он остановился.

Он высился над нею, как безумная, противная природе, шаткая, неустойчивая двуногая статуя.

Он наклонился к ней. Языки пламени с ревом пронизали воздух. Один его палец был больше всего ее тела; им-то демон и подцепил что-то с земли, поднял, рассмотрел. С одной из подобных башням свечей на ее освежеванное тело упала капля воска. Завоняло горелым гниющим мясом. Она взвыла от боли и выла не переставая, пока воск охлаждался и частично затвердевал.

— Хо-хо, ты ведь этого даже не заметила, правда? — раскатился над ней голос.

Владыка демонов держал тонкое на вид веревочное ожерелье, утыканное шипами. Она носила его на шее с тех пор, как помнила себя.

Он помял ожерелье в мясистых пальцах, каждым из которых мог бы накрыть ее тело, и на миг обрел обличье одного из великих и могучих демонов. Того самого, которым прикинулся Прин. Точно такими же сперва выглядели два демона, пилотировавших жукофлайер.

Личина демона пропорционально увеличилась, но стала зернистой и норовила развалиться на пиксели.

Демон отбросил ожерелье в сторону, и личина слетела с него.

— Я разочарован, — проскрипел он.

Слово раскатилось вокруг и придавило ее к земле могучей, необоримой тяжестью.

Он обнажил член и помочился на нее.

В тот же самый миг, как ее тела коснулась соленая струя, боль нахлынула вновь. Жидкость ударила ее, как бичом, касание струи причиняло такую боль, что все тело будто загорелось. Она не удержала крик.

Боль утихла ровно настолько, чтобы она услышала, как демон неторопливо произносит:

— Тебе следовало бы верить в каких-нибудь богов, деточка моя, ибо вера дарует надежду, которую впоследствии можно разбить.

Он занес над ней массивную железную ногу размером с грузовик, решительно, резко опустил с высоты двадцати метров и размазал ее по земле.

Загрузка...