Завет Петра. Аудит империи

Глава 6

Петербург.

28 января 22.40

Черное, хищное дуло пистолета недвусмысленно указывало прямо мне в лоб. Незнакомый человек в гвардейском мундире, замерший по правую руку от Александра Даниловича, держал оружие на удивление твердо.

Мой взгляд, невероятным образом обострившийся на пороге смерти, уловил малейшее движение рядом с убийцей: светлейший князь Меншиков уже извлек откуда-то из складок камзола узкий стилет. Алексашка не сводил с меня хищных глаз. Он просто ждал. Ждал, когда грохнет выстрел, чтобы в ту же секунду показательно зарезать стрелявшего.

Идеальный план: царь мертв, «убийца» уничтожен на месте верным соратником, концы в воду, трон свободен. Меншиков рыдает над телом и обещает помнить все заветы Петра.

А затем время в душной, пропахшей лекарствами спальне начало растягиваться, превращаясь в густую, вязкую смолу.

Я видел, как палец незнакомца белеет, вдавливая спусковой крючок. Как с сухим, безжалостным щелчком срывается тяжелый курок. Как кремень бьет по огниву, высекая сноп ярких оранжевых искр, падающих прямо на затворную полку. Как вспыхивает порох, выплевывая сизый дымок…

И всё это бесконечное мгновение я лихорадочно копил внутри себя силы. Выскребал их со дна измученного болезнью организма. Они там были — человеческое тело таит в себе куда больше резервов, чем мы привыкли думать, особенно когда в мозг бьет лошадиная доза адреналина.

Две секунды. Больше у меня не было.

Это было мгновение, растянувшееся в вечность. Мой мозг, привыкший просчитывать биржевые крахи и рейдерские захваты за доли секунд, сработал на чистом инстинкте выживания, впрыснув в умирающее тело конскую дозу адреналина.

Я не мог увернуться. Мои ноги были ватными, а спина горела огнем.

Я сделал единственное, что мог — резко, изо всех сил, ударил по рукам державших меня солдат-преображенцев, заваливаясь набок, прямо на ледяной паркет.

Оглушительный грохот, больше похожий на пушечный залп, разорвал гнетущую тишину спальни. В нос ударил едкий, кислый запах сгоревшего черного пороха.

Над тем местом, где только что находилась моя грудь, свистнул раскаленный свинец. Раздался оглушительный звон — пуля вдребезги разнесла то самое венецианское зеркало. Осколки хрусталя брызнули во все стороны, осыпая сжавшуюся от ужаса толпу.

— Бах! — вторая пуля полетела в мою кровать.

Комната взорвалась криками. Истошно, на одной ноте, завизжала Екатерина.

Я лежал на полу, чувствуя, как от падения перехватило дыхание, но сквозь пелену видел всё кристально ясно.

Убийца дернул пистолет, пытаясь перевести ствол ниже, другой рукой он потянулся за вторым пистолетом, который явно был у него за спиной. Но тут случилось то, на что я втайне рассчитывал. В дело вступил, опережая других, Ушаков. Пусть он, но кто-то же должен рвануть на выручку государю!

Лицо Андрею Ивановича расплывалось. У меня просто не осталось сил ни на то, чтобы ему приказывать, сказать слова благодарности, экономил последние их остатки, чтобы действовать дальше. Да и должен ли Петр говорить «спасибо»? Вот не думаю.

Громоздкая фигура Андрея Ивановича, до этого сливавшаяся с тенями у дверей, метнулась вперед с поистине кошачьей скоростью. Начальник тайной розыскной канцелярии не стал тратить время на то, чтобы обнажить шпагу. Он просто снес стрелка всем своим весом, как таран.

Они рухнули на пол. Убийца захрипел — Ушаков с размаху впечатал окованный железом каблук своего ботфорта прямо в кисть с зажатым пистолетом. Хрустнули ломающиеся кости. Оружие со стуком отлетело под кровать. В следующее мгновение двое преображенцев из моего караула уже крутили нападавшему руки, вдавливая его лицом в паркет.

— Стоя-а-ать! — рявкнул я.

Голос сорвался на хрип, но в нем прозвучал такой звериный рык настоящего Петра, чтоачалась было паника тут же захлебнулась. Сановники замерли, вжимаясь в стены.

И тут меня повело и я упал. Ничего не видел из-за края кровати, в ушах стоял пронзительный звон, но я отчетливо слышал, как наверху началась возня и сдавленные ругательства. Хотелось верить, что мой внезапный, совершенно невозможный для умирающего рык смутил Алексашку. Что он растерялся не успел пырнуть своего ручного убийцу ни ножом, ни стилетом огреть.

— Ваше Величество! Вы как⁈ — рядом со мной на колени тяжело рухнул какой-то рослый мужик в расшитом кафтане.

А! Это и был Ушаков. выслуживается. Я попытался ему кивнуть. Как мне самому показалось в тот момент — весьма убедительно и величественно.

— Вы меня слышите, Ваше Величество⁈ — в панике заорал мужик, тряся меня за плечо.

«Придурок, ты что, слепой? Я же кивнул», — вяло подумал я. Хотя, возможно, со стороны мой царственный кивок походил на судорожный нервный тик паралитика. Собрав волю в кулак, я разомкнул тяжелые веки и медленно моргнул, глядя ему прямо в глаза, тем самым доказывая, что я жив и нахожусь в сознании.

— Государь живой! — громогласно, так, чтобы слышали в коридорах а у меня заложило в ушах, прокричал Ушаков.

А затем он низко склонился к самому моему лицу, обдав запахом табака, и жарко, еле слышно зашептал в самое ухо:

— Я со всем разберусь, Ваше Величество. Слово чести даю — разберусь.

«Нашелся мне тут честный человек, — горько усмехнулся я про себя. — Сам по локоть завяз в этом дворцовом заговоре вместе с Меншиковым, а теперь, когда покушение провалилось, он „разбираться“ будет. Иуда. Но… то, что он меня не добил под шумок, уже хороший знак. Значит, боятся».

Меня подхватили несколько пар рук и бережно вернули на ту же кровать. Никто даже не удосужился смахнуть с матраса густой слой белого пуха, разлетевшегося от пробитой пулей подушки. Комната напоминала птичник после набега лисы.

В носу невыносимо засвербело. Одно крохотное куриное перышко прилипло прямо к ноздре и адски щекотало кожу. Ужасно, до одури хотелось чихнуть. Но я сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Я понимал: если я сейчас чихну, мышцы живота сократятся, и это отзовется такой вспышкой агонии во всем моем истерзанном, еще недавно наполовину мертвом теле Петра, что болевой шок может убить меня вернее пули. Я не желал испытывать эти острые ощущения.

Но понимал. Нельзя… только «воскрес», а тут опять в овощ превратился. Да и силы понемногу возвращались, пока в покое находился.

С помощью солдат я вновь медленно поднялся. Каждое движение отдавалось болью, но я выпрямил спину. Теперь стоял в клубах порохового дыма, босой, в одной исподней рубахе, со впалыми щеками мертвеца, но живой. Для людей восемнадцатого века, веривших в знамения, это выглядело как абсолютное, неоспоримое чудо. Господь отвел пулю от Императора.

И нарочно не придумаешь. А ведь так и выглядит. Сплошной мистицизм. Сам бы поверил в небывалое от того, что силы нахожу в себе. Но знаю, что при должной мотивации человек на многое способен. Я мотивирован так, как никогда ранее.

Мой взгляд скрестился со взглядом Меншикова.

Алексашка был бел как мел. Крупные капли пота катились по его напудренному лицу. Он понял, что только что произошло. Его человек, у него за спиной, стрелял в царя. Для любого следователя — это прямой приказ Светлейшего. Меншиков уже видел плаху. Одно только может спасти, или ввести в заблуждение — убить исполнителя.

— Ах ты сука! Смерть тебе, курва! — кричал Алексашка, недвусмысленно приближаясь к поверженному.

Замешкался Данилыч, не успел за Ушаковым. Да и я уже ушел с линии атаки и был в сознании, чтобы запретить убивать вора. Да Меншиков убить хочет, замести следы!

— Меншиков! Не трожь его! Не смей! — закричал я. — Не дать убить вора!

Почему вора? Вырвалось не мое. А, ну да. Нынче вор — это в смысле предатель.

Светлейший остановился. Он все понял. Он всегда был сообразительным. А еще, как тот зверек чует опасность.

— Мин херц… — одними губами прошептал он, делая неверный шаг ко мне. — Петр Алексеевич… Твое величество… Клянусь, я не…

— Молчать! — негромко, но так, что услышали все, уронил я.

Я перевел взгляд на распластанного на полу убийцу. Из разбитого лица натекла лужа крови, но он смотрел на меня со смесью ужаса и неверящего отчаяния.

— Ушаков, — позвал я.

Генерал тут же вырос передо мной, стряхивая с камзола невидимую пыль. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах плясали злые, азартные искры. Он почуял большую кровь. Или понял, что жар-птицу ухватил за хвост? Спас императора! И ведь не докажешь, что я уже и сам спасся, когда увернулся.

— Слушаю, Ваше Величество, — лихо и придурковато выкрикнул Ушаков.

Не его это манера. Но сейчас, прилюдно, опускать гордого орла на землю не стану. Позже. А то возомнит себя другим Меншиковым. Таких фаворитов при мне больше не будет.

— Этого, — я указал на уже избитого и скрученного горе-убийцу. — Его в застенок. В Петропавловку. Взять под охрану, да и внутри кому из верных мне быть, чтобы, не дай бог, не удавился в камере. Я хочу знать всё. Кто платил, кто приказал, с кем пил последние полгода. Тянуть жилы, но сохранить в сознании, — я грозно посмотрел на Ушакова, потом еще и на Меншикова. — Если он умрет, умрут и многие другие. Понятно ли?

— Сделаем, Ваше Императорское Величество, — Ушаков коротко кивнул. — Заговорит, как миленький. Сам ручаюсь. Сам стоять в карауле стану, коли придется. Сам пытать буду, коли повелите.

Что-то я не верю в честноть людей, который вот так откровенно прислуживают, а не служат. Ну да посмотрим. Опереться пока все равно не на кого больше.

Я снова посмотрел на Меншикова. Устранять, имею ввиду физически и отрубить голову вот тут, в моей спальне, Светлейшего прямо сейчас было нельзя. Без него армия и гвардия могут выйти из-под контроля, а я слишком слаб для открытой гражданской войны. Его нужно подвесить на крючок. На очень острый крючок.

Меншикова необходимо показать первостепенным злодеем. Следствие нужно открытое, с привлечением многих, с прессой, благо газетенка уже должна быть. Чтобы ни у кого не было вопросов, чтобы выставить Алексашку злодеем всех времен и народов. И тогда — я то уж точно знаю — Данилыча станут видеть зверем даже те, кто им восхищался и был готов идти за Меншиковым

— Александр Данилович, да ты не переживай! Разберемся, невинных в каточной не держат, — голос мой стал обманчиво ласковым. — Твой человек стрелял?

Меншиков рухнул на колени прямо в осколки венецианского стекла. Он-то прекрасно знал, кого в каточной, сиреч пыточной, могут держать. И без вины виновным назначат, да и делов.

— Не ведал, мин херц! Богом клянусь, не ведал! Бес попутал собаку! Сам прибить хотел того вора. Лжа все то, что сказать может. Я ж верный… Я ж под Полтавой, да рядом с тобой. Я…

— Головка ты от… кхе-кхе, — я закашлялся.

А так бы локализовал бы головку.

— Увести его. Если Меншиков сбежит, то та рота, что на карауле стоять будет, вся, со своими семьями, все отправятся в Сибирь и босыми. Слово мое на то, — сказал я.

И увидел, что глаза Светлейшего потускнели. Был уверен, что сбежать удастся? Подкупить он в империи не может только что меня одного. А так каждого. Но вот когда такие слова звучат, что и разбираться не стану кто прав, кто виноват… Рота насмерть стоять теперь будет, но Меншикову не даст сбежать.

И тут же я вновь качнул свою показную эмоцию. Стал доброжелательным.

— Верю, Данилыч. Верю, ты же не мог, что ты докажешь всем, что муж чести, что и медяка в кашель свой лишнего не положил, а все твои поместья — суть есть по достоинству получены, — я криво усмехнулся. — Если бы ты замыслил меня убить, ты бы не стал делать это так, при свидетелях. Но раз твои птенцы вышли из-под воли твоей и на императора покушаются… Шпагу отдай Ушакову!

Меншиков замер. Отдать шпагу означало не только официальный арест. Лишение чести. Для того, кто не мог вычеркнуть факт из своей жизни, что торговал пирожками, пусть и был при этом смоленским шляхтичем, очень важно было не отдавать оружие.

— Шпагу, — повторил я, чеканя каждый слог, являя гнев. — И в Петропавлоскую крепость. Под арест. Ушаков выставит караул. До окончания следствия.

Трясущимися руками, оглядываясь вокруг, ища поддержки, Светлейший князь отстегнул перевязь с богато украшенной шпагой и протянул ее преображенцу. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за одну минуту.

Большая часть гвардейцев, которые влетели в мои покои, потупили свои взоры. А были и те, кто уже понял, что пахнет жареным, а их носы к таким запахам не привыкшие. Тихой сапой покинули комнату.

Я повернулся к Екатерине.

— Ее запереть во дворце. Но подальше от меня и не выпускать никуда. И так же… волос упадет, али куда сбежит, то караульные и понесут наказание, — сказал я.

— Петер, майн либе, верзейх… простить, майн либе, — причитала пожилая, явно толстая женщина.

— Увести! — прикрикнул я. — Конфет дайте ей! И это сахара, меда.

Я смотрел в след уходящей Катьки, которая то и дело оборачивалась и смотрела на меня молящим взглядом. Но И это был момент истины, как бы не более значимый, чем с Меншиковым. Кто он? Так, крикун, кошелек, балагур. А Катьку кричали же на царство.

— Ну же! Его Величество стребовали! — прокричал грозно подполковник Преображенского полка и одновременно генерал-майор Михаил Афанасьевич Матюшкин.

Память реципиента в этот раз как-то быстро и самостоятельно отреагировала и дала понимание, что за человек передо мной. Я посмотрел в сторону этого офицера, который уже пробился вперед остальных. Вдруг вспомнилось, как только что прочитал какой-то документ. При известии о смерти Петра «залился слезами, завыл страшно, упал без чувств и более суток не употреблял пищи». Может этот не вороватый, а действительно верный и честный? Ну должны же из десяти, хоть бы один быть честным. Или я все еще идеалист?

Преображенцы послушались и стали делать все, что я приказывал.

Когда Меншикова, пошатывающегося как пьяный, увели, а Екатерину под руки вывели фрейлины, в сопровождении гвардейцев, спальня почти и опустела.

В толпе царедворцев послышалось сдавленное возмущение, кто-то попытался протестовать, но затем раздался ритмичный, тяжелый топот. Это были шаги гвардейских сапог, которые невозможно было спутать с изящным стуком каблуков дорогих башмаков русской элиты. Лейб-гвардия жестко вытесняла аристократов из опочивальни.

Остались только Матюшкин, и то я его остановил. А то скромняга засобирался.

Ушаков вон и не сдвинулся с места. Еще тут был… А вот он и есть — Остерман Андрей Иванович.

Адреналин начал отступать. Внутри снова начала разливаться тяжелая, свинцовая слабость. Ноги дрожали. Если я сейчас упаду в обморок — весь эффект от моего «воскрешения» пойдет прахом.

— Соберите верных и охраните престол. Я жив. И многое предстоит, — говорил я на морально-волевых.

— С Божьей помощью и неусыпными молитвами, — подал голос Прокопович.

Его тоже пробовали, ставшие вдруг сверхисполнительными гвардейцы вытеснить. Но я рукой только махнул и Феофана оставили.

— Меншикова… на дыбу, пытать не сильно, кабы не издох, — прохрипел я, глядя в расписной потолок. Каждое слово давалось с боем. — Катьку… запереть. До дальнейших… моих распоряжений.

Я сделал судорожный вдох. Воздух со свистом прошел сквозь пересохшие губы.

— И если что… со мной случится… Считайте последней волей… Четвертовать обоих, — я повенулся к Феофану и сказал. — Владыко. Побудь рядом. Спать буду, ты молитвы почитай.

После прозвучавших указов и наставлений, мой организм, словно решив, что программа-минимум выполнена, принял самостоятельное решение отключиться — вопреки воле разума. Черная пелена стремительно сузила поле зрения. Опасно было сейчас терять сознание, ой как опасно… Но, похоже, уворачиваясь от пули, я выгреб из своего нового тела абсолютно все неприкосновенные резервы.

Темнота накрыла меня с головой. Может проснусь в клинике? Может выжил я после того выстрела и все это сон?

Нет… не сон.

Я вынырнул из небытия резко, с четким осознанием, что мне снилась какая-то беспросветная, удушливая ерунда. Какие-то липкие страшилки. Впрочем, я в упор не помнил, что именно. Наверное, это и к лучшему. Зачем тащить за собой плохие сны, если в этой реальности жить нужно, постоянно выискивая хотя бы лучи света даже в самой кромешной тьме?

Я прислушался к себе. Главным, подавляющим все остальные чувства ощущением была жажда. Жутко, невыносимо хотелось пить. Горло напоминало потрескавшуюся глину.

Я уже дернулся, чтобы подозвать слугу и потребовать кубок воды, как вдруг липкий, животный страх сковал позвоночник.

Память Петра услужливо напомнила о причине его смертельного недуга. Стриктура уретры. Непроходимость. Если я сейчас напьюсь, в мочевом пузыре снова скопится жидкость, которая не сможет выйти. Повторится тот самый адский, разрывающий изнутри кошмар уремии, который и привел к смерти реального Петра Алексеевича. Замкнутый круг.

Нет? Ну так за работу! Времени у меня мало. За пятьдесят годков уже перевалило. А дел невпроворот.