Запретная зона

Глава 8. Сделка с клубом

Тишина в кабинете пресс-службы после ухода Рихтера была громче любого крика. Напряжение в воздухе сгустилось до такой степени, что его можно было резать ножом.

Курт Вайгль первый нарушил молчание. Он медленно поднялся, его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул с Шарлотты на Хоффмана. — Ты сам разберёшься с этим, Маркус— бросил он глухо и, не глядя больше ни на кого, вышел, хлопнув дверью.

Юрист Фельдман тихо собрал бумаги и последовал за ним, бросив на прощание безэмоциональное: — Мы свяжемся в письменном виде.

Остались только Шарлотта с Хоффманом. Пресс-секретарь откинулся в кресле, снял очки и с видом глубокой усталости протёр переносицу. — Ну что ж, фрау Мюллер. Капитан поставил нас… и себя, кстати… в интересное положение.

Он поднял на неё взгляд, и теперь в нём не было официальной холодности. Был расчётливый, почти деловой интерес. — Вы понимаете, что только что произошло? Давид Рихтер никогда публично не идёт против решений клуба. Никогда. А ради вас… он это сделал. Хоффман сделал паузу, давая словам осесть. — Это меняет расклад.

— Каким образом? — спросила Шарлотта, всё ещё не оправившись от шока. Рихтер заступился за неё. Но почему? Чтобы сохранить свой контроль? Из принципа? Или потому, что видел в ней полезного союзника против тех, кто слил фото?

— Раньше вы были проблемой, которую нужно устранить. Теперь… вы стали фактором. Интересным фактором. Хоффман встал, подошёл к окну, выходившему на пустеющую парковку стадиона. — Фанаты обожают Давида. Но он… как скала. Неприступный. Это создаёт дистанцию. А дистанция в наше время — это плохо для мерчандайзинга, для хайпа, для медийности. Людям хочется заглянуть за кулисы, увидеть человеческое. Историю.

Он обернулся к ней. — А тут появляетесь вы. Молодая, амбициозная, привлекательная журналистка. Между вами вспыхивает… как бы это сказать… публичный интерес. Неважно, настоящий он или нет. Важно восприятие.

Шарлотте стало плохо. Она понимала, к чему он клонит. — Вы предлагаете мне… играть в эту игру? Подогревать слухи?

— Я предлагаю вам контролируемое сотрудничество, — поправил её Хоффман, улыбаясь тонкими, бесцветными губами. — Мы обеспечиваем вам эксклюзивный доступ. К тренировкам, к закрытым мероприятиям, возможно, даже к семейным архивам Давида — с его согласия, конечно. Вы пишете свои материалы. Но в них будет… намёк. Лёгкий флёр. Не явный скандал, а красивая, современная история. Сильный мужчина, независимая женщина, общее дело. Фанаты это сожрут. Ваш тираж взлетит до небес. А мы получим человечное лицо нашего капитана и отличный пиар. Все в выигрыше.

Он снова сел, выдвинул ящик стола и достал папку. — Вот, к примеру. Мы можем организовать для вас совместное интервью. Не в раздевалке, а в кафе. Неформальная обстановка. Камеры снимут, как вы улыбаетесь, как он передаёт вам сахар… Это же золото! Или его благотворительный фонд для детей-инвалидов. Вы поедете с ним в клинику, сделаете репортаж. Тёплый, душевный. Люди увидят другого Рихтера. И увидят вас рядом с ним.

Шарлотта слушала, и её тошнило. Её снова пытались превратить в марионетку. Сначала Браун хотел сделать её продажной сплетницей. Теперь клуб предлагал стать лицом промо-кампании. Красивой обложкой для продажи футболок и поднятия рейтингов. Её профессионализм, её расследование — всё это должно было стать фоном для красивой истории.

— А если я откажусь? — тихо спросила она.

Хоффман пожал плечами. — Тогда вы остаётесь с тем, что имеете: с аккредитацией, которую вам отстоял капитан, но без нашей поддержки. Без доступа к нужным людям, к информации. Со всеми… препятствиями, которые может ненавязчиво создать такая большая организация, как наша. И с подозрениями Давида, которые, уверяю вас, никуда не денутся. Он защитил вас сегодня, но доверяет ли он вам? После того фото?» Он посмотрел на неё с сочувствием. — Подумайте. Это шанс не только для карьеры. Это шанс всё сделать… красиво. По-настоящему.

Когда Шарлотта вышла из кабинета, в голове у неё стоял гул. Она шла по пустому, освещённому неоном коридору под трибунами, не видя ничего перед собой. — Красиво. Все в выигрыше. Контролируемое сотрудничество. Её использовали с самого начала, и теперь предлагали сменить хозяина, перейти на более выгодные условия. Но это всё равно была игра, где её фигура двигалась чужими руками.

Она вышла на свежий воздух, на пустующую парковку для персонала. Ей нужно было прийти в себя. Осмыслить этот чудовищный ультиматум. Она прислонилась к холодной стене, закрыла глаза.

И тут услышала голоса. Неподалёку, за углом, у служебного входа. — …не волнуйся, всё под контролем. Она клюнет. Все они клюют на доступ.

Это был голос Хоффмана. Второй голос, который она не сразу узнала, прозвучал тише, но ясно: — А если она не согласится на сделку? Если продолжит копать не там? Тогда мы аксиомы её расследования. У нас достаточно рычагов. Или используем её же историю против неё. Роман с игроком — это же такая милая, безобидная тема. Все забудут про какие-то уволенные горничные. Главное — убедить Давида, что это её рук дело. Что она сама всё спровоцировала для хайпа.

Мурашки пробежали по спине Шарлотты. Они не просто хотели её использовать. Они планировали подставить. Сделать её козлом отпущения в её же расследовании. И главное — убедить в этом Рихтера.

Она хотела отойти, но замерла, услышав шаги. Из-за угла вышел Давид Рихтер. Он был один. Видимо, возвращался после встречи с руководством или тренером. Его взгляд упал на неё, прижатую к стене. Потом — на приоткрытую дверь, из которой доносились приглушённые голоса Хоффмана и его собеседника. Он слышал. Не всё, но последние слова — убедить Давида, что это её рук дело — донеслись отчётливо.

Его лицо, и до того напряжённое, стало каменным. Он посмотрел на Шарлотту. И в его глазах, всего час назад смотревших на неё с вызовом и защитой, вспыхнуло то самое подозрение, которого так ждал Хоффман. Холодное, яростное разочарование.

Он ничего не сказал. Просто медленно, очень осознанно, покачал головой, как бы ставя крест на чём-то. Потом резко развернулся и пошёл прочь, его шаги гулко отдавались в пустом пространстве парковки.

Шарлотта осталась стоять у стены, понимая, что только что потеряла нечто большее, чем доверие источника. Она потеряла единственного союзника, который у неё был в этой войне. И всё это было подстроено так искусно, что теперь даже правда выглядела ложью в его глазах.

Крючок был закинут. И теперь он впивался не в неё, а в него, заставляя поверить в самое простое и самое болезненное объяснение: её предательство.