Я видел снежного человека

Я ВИДЕЛ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА

Шерп вскрикнул и, взмахнув руками, исчез в снежном облаке.

Страх заставил меня вцепиться в гнущуюся рукоять ледоруба, но ледяная глыба переломила ее, и, перевернувшись через голову, я упал в рыхлый несущийся по кулуару снег.

Только не быть засосанным!

Я отталкивался, выгребал руками и ногами, скользил, обдирая лицо, а вокруг, забивая глаза, рот, уши, со свистом и шипением неслись струи снега, будто я попал в кипящий котел.

Ударившись о камень, я вырвался, наконец, из снежных объятий, и пополз к угрюмо возвышающимся над бортом кулуара скалам. Снежный поток распался, только внизу еще клубилось белое облако, пронизанное сияющими радугами.

Всё вдруг смолкло. Только запорошенные мельчайшей снежной пылью скалы вели странную басовую ноту.

В пустом снежном мире я остался один.

Далекая пирамида Джомолунгмы развевала по ветру снежный султан.

Она походила на всклокоченное чудовище, и, представив метель, гудящую на ее вершине, я подумал: там еще хуже… Лходзе и Нупзе были так же величественны, и все-таки не они, не Джомолунгма казались отсюда самыми большими: близкий Ама-Даблан придавил все, его громада по-настоящему закрывала полгоризонта.

Вставай, сказал я себе. Вставай. Там, внизу — Пасанг, шерп, которому ты еще не заплатил за сезон. Там, внизу — человек, который послушно таскал твои мешки и ни разу не отказался от самых безумных маршрутов, несмотря на страх, который внушала ему поставленная тобой цель.

Только что долина подо мной была затоплена тяжелым белым туманом, но теперь его снесло, и я увидел далеко внизу вдавленное как линза черное ледниковое озеро, сжатое почти вертикальными стенами. След лавины тянулся к озеру, и только перед самым берегом отклонялся в сторону, разбившись о щетку скал, вылезающих из-под снега.

Где-то там, в снегах у озера, лежал шерп.

Горше всего было сознавать, что все случилось в трех шагах от триумфа.

Ведь я видел черную тень, мелькнувшую передо мной, видел отчетливую цепочку следов. Это мог быть только йети! Никто больше. Только йети. И теперь, когда я это знал, судьба не пустила меня к вершине. Я готов был бить кулаками по снегу, слезы подступали к глазам, но изменить случившееся я не мог. Я проиграл. Только смутное видение скользнувшей передо мной тени останется моим; видение, которое никого не убедит и ничего не докажет.

Ладно, главное сейчас — найти шерпа.

Жив он или мёртв, я должен его найти. Он мой спутник.

Все у нас было на двоих — теплые биваки в палатках, с горячим чаем и ромом, и холодные биваки в стременах, когда мы зависали на скалах, прихваченные только металлическими крюками. Траверсы по опасным склонам, и надежды, свои у каждого. А теперь… Шерпа могло всосать в самую пасть лавины, похоронить под тысячами тонн льда и снега… А неуловимый йети будет уходить все дальше и выше.

Негромкий, тут же повторившийся хлопок заставил меня обернуться.

По крутой скале, помогая себе крыльями и черными клювами, взбиралась стайка лерв, как всегда, глупых и невозмутимых. Птицы подолгу задерживались у каждой трещины, перекликались ворчливо и хмуро. Выбив снег из-под куртки, я снова взглянул вниз, на пелену тумана, под которым был похоронен снегами шерп, — человек, так искренне удивлявшийся таким, как я, вторгающимся в Непал только для того, чтобы взглянуть на царство восьмитысячников и помериться с ними силой. Как шерп представлял себе Европу? Скалистой страной, в которой все жители одеты, как я, в меховые куртки и, как я, вооружены ледорубами?

Лервы встревоженно уставились на меня круглыми черными глазами.

Я осторожно ступил на ледяную ступеньку, начало лестницы, должной вывести меня к озеру. Будь веревка, я проделал бы этот путь за считанные минуты, но веревки не было, всё у меня отняла лавина.

Спускаясь, я цеплялся за камни, и по холодку, пробегающему по спине, чувствовал, что снова иду по лавиноопасному склону. Туман наплывал, иногда я не видел, куда ставлю ногу. Тёмные трещины поросли ледяными кристаллами, — настоящий асимметричный лес из пирамид, зубцов, конусов, прозрачных или густо-зеленых. Еще час назад я надолго бы остановился перед этим удивительным лесом, но сейчас едва лишь на него взглянул. Только когда скалы, сжимавшие чернильное озеро, поднялись надо мной, я остановился, пораженный величием ледяных козырьков, обрывающихся с кручин как застывшие водопады. Страх мучил меня. Я боялся найти раздавленного снегами шерпа. Без него все мои надежды рушились. Только Пасанг был способен переносить грузы на большой высоте.

Иногда в разрывах тумана виднелись верхушки хребта.

Солнце окрашивало их в желтые и зеленоватые тона, но я знал, что через некоторое время каменные гиганты вспыхнут ослепительной ледяной белизной, чтобы затем сразу, внезапно, рухнуть в гималайскую тьму.

Порывы ветра разогнали туман, и с узкого гребня, последнего препятствия перед озером, стала видна далеко внизу долина, усыпанная пятнами крошечных деревень, и светло-голубая лента реки. Еще дальше вздымалась одинокая вершина, ледники которой казались высеченными из хрусталя.

Переведя взгляд, я вздрогнул.

Внизу по берегу озера пробирался шерп.

Сгорбившись, припадая на левую ногу, он медлительно преодолевал сугробы, и я сразу почувствовал облегчение. Жители гор умеют перекликаться на громадных расстояниях, это я помнил. Весь секрет — в правильном ритме речи (так читают вслух в соборе). Сложив руки рупором, я закричал, растягивая, как мог, гласные.

Долгий крик пронизал морозный воздух.

Но шерп не остановился, не откликнулся.

Больше того, он двинулся прочь от озера, к дальней морене.

Только после долгого повторного крика он остановился и как-то странно помахал мне рукой. Будто хотело обратить мое внимание на что-то, чего я отсюда, с гребня, не видел. Может, где-то застрял ледоруб или рюкзак…

Но теперь я снова думал только об йети.

Если он пошел вверх, мы сможем перехватить его.

Обязательно перехватим. Ведь перевал наверху был ложным, он упирался в закрытый цирк.

Повернув голову, я с некоторым удивлением отметил, что шерп успел уйти достаточно далеко, но кричать не стал: если Пасанг нашел нужным выйти к морене, значит, на то были у него причины. Я продолжал спускаться и только когда снег подо мной перестал крошиться и осыпаться, сел, тяжело дыша.

Туман стянуло вверх.

Он висел над замкнутым амфитеатром тоненьким колеблющимся потолком, кое-где пропускающим рассеянные лучи солнца. Озеро и вблизи казалось заполненным черными чернилами, хотя сквозь его мглу можно было рассмотреть каждую расщелину на неглубоком дне. Плоский берег казался идеальным местом для бивака, и я сразу увидел свой рюкзак, вытащенный шерпом из выноса снежной лавины.

На рюкзак он, наверное, и указывал.

Вытащив палатку, я укрепил ее между камней, завалив полы снаружи комьями снега. Работая, я часто посматривал на близкую гору, с вершиной, похожей на рыбий хвост. Она не курилась, и я надеялся, что это признак хорошей погоды. Тогда, думал я, завтра мы сможем повторить восхождение и, может быть, вновь наткнемся на след йети.

Стайка лерв опустилась на берег и, хлопая крыльями, побрела к воде. Птицы шли так уверенно, что я испугался — они не заметят ледяную воду! — но у самой кромки птицы повернули и двинулись по следу шерпа.

Все же какая-то странность была в этом следе.

Я подошел вплотную и холодок пронизал меня: не мог шерп идти по снегам босым. Все надежды сразу рухнули. Разутый лавиной человек не может уйти далеко, даже если он сумасшедший.

Нашарив в рюкзаке фонарь, я снова подошел к следу.

Если шерп вытянул из лавины рюкзак, лихорадочно думал я, значит, он всё-таки был в уме…

Но зачем он разулся?

Взошла луна и осветила морену.

Теперь я тщательно осмотрел следы.

Возле берега они расплывались, но выше, на свежем снегу, оставались четкими.

Они были крупнее моих, только большой палец странно и сильно был вывернут в сторону, а возле правой пятки легко можно было проследить на снегу два треугольных отпечатка, как от пучка волос.

И это не был след шерпа.

Я сразу нашел тому доказательство.

Там, где идущий по снегу внезапно попал ногой в расщелину, на камне остался пучок щетинистой шерсти. Грубой, серой.

Затаив дыхание, я собрал эти серые волоски.

Это мог быть только йети!

Но кто вытащил рюкзак из завала?

Опять понесло нежный туман. В свете луны окружающее приобрело какой-то жутковато сумеречный оттенок. Гигантские непрозрачные тени, как доисторические драконы, выплывали из ущелья, тянулись, растягивались, распускали надо мной кривые страшные лапы.

Крик, похожий на заунывный стон чайки, донесся издали, сверху.

Я поднял голову и в неверном лунном свете увидел на каменной глыбе, поднявшейся над ледяным сераком, черную тень.

Я сразу вспомнил истории о черных альпинистах — поморозившихся в горах.

Только высота может уберечь несчастных от начинающейся гангрены, поэтому они не могут спускаться к людям в долины, для них это смерть. И, отверженные, они годами бродят по вершинам, желая и боясь оставленного внизу мира.

Вот еще один, подумал я, рассматривая тень.

Шерп… Следы… Пропавший йети…

Слишком много случайностей…

Как бы для того, чтобы окончательно меня запугать, обнаружились в снегу новые отпечатки. Они вели от снежного завала прямо к озеру, а потом, нигде не пересекаясь со следом йети, сворачивали в сторону.

Теперь я не мог сшибиться.

Ботинки шерпа были на острозубых кошках.

Тут прошел именно шерп Пасанг, смелый человек, всегда смертельно боявшийся только одного — йети! Одних только упоминаний об отвратительном снежном человеке — тхлох-мунге, как он его называл.

Я устал, но прежде чем вернуться к своей палатке внимательно проследил след шерпа почти до самой морены. Да, убедился я, след вел вниз, в долину. Шерп торопился к бедной хижине старого буддиста-отшельника, у которого несколько дней назад мы оставили вещи.

Мне везет, подумал я.

Мне очень, мне невероятно везет.

Сотни европейцев много лет пытаются обнаружить, увидеть хотя бы смутную тень, хотя бы неясный силуэт йети, обнаружить хотя бы самые ничтожные доказательства существования загадочного снежного человека! Многочисленные экспедиции обшаривают затерянные пещеры и ледники, опытные исследователи из разных стран выманивают у тибетских лам скальпы, якобы снятые кем-то с йети, создают международные комитеты, но сами йети, как не торопились, так и не торопятся к долгожданной встрече.

Я прошел почти кош.

Кош — это чисто непальская мера.

Кош равняется примерно двум милям, однако местные жители обращаются с ним весьма произвольно. Когда они говорят, что до цели остается два или три коша, это не значит, что вам придется идти четыре мили или шесть, — просто вас ожидает достаточно долгий путь.

Далекие вершины в свете луны уже курились.

В любой момент могла налететь злобная метель.

Всё замерло, затаилось.

Но…

за ближним сераком…

кто-то надсадно закашлялся…

Медленно и осторожно, стараясь не ступить на хрупкую пленку льда, я обошел глыбу льда и увидел какое-то серое существо. Стоя на коленях, оно согнулось, уткнулось лицом в снег, я увидел голову, густые и прямые волосы на которой странно сходились к макушке, как конус.

И это существо надрывно кашляло.

Я забыл обо всем.

Забыл об усталости.

Забыл даже о своем шерпе.

Я видел, наконец, существо, из-за которого снаряжались многие экспедиции, из-за которого гибли прославленные альпинисты, из-за которого спорили лучшие ученые мира! И пока йети, — а это был он! — меня не заметил, лихорадочно перебирал в голове десятки вариантов, главным из которых оставался самый простой: схватить, увести йети в палатку.

Я всмотрелся.

Йети сидел напряженно.

Локти вывернуты наружу, отчего руки казались кривыми.

Слабый запах, напоминающий запах мокрого войлочного одеяла, исходил от него. Он был болен. Я не сомневался. При этом я был готов к тому, что, увидев меня, он непременно вскочит и бросится бежать, но йети лишь медленно поднял голову и, странно вывернув шею, посмотрел на меня маленькими слезящимися глазами. По лбу и через макушку его головы шла узкая, похожая на гребень, полоска жестких прямых волос, я не ошибся, лицо оказалось бурым и плоским. Он плохо видел меня, — луна слепила глаза, — но не это было причиной его медлительности.

Он явно был болен.

Я жадно всматривался в йети, отмечая про себя каждую деталь — плоские уши, прижатые к маленькой, даже слишком маленькой голове, клочья то серой, то рыжеватой шерсти, напоминающей потрепанный меховой костюм. Зная, что воспаление легких на высоте очень опасно, даже смертельно, я лихорадочно вспоминал — есть ли в моем рюкзаке какие-нибудь лекарства?

Протянув руку, осторожно коснулся волосатого плеча.

Йети болезненно растянул тонкие губы и заворчал, показывая крупные, покрытые черным налетом зубы. Но он был слишком изнурен, чтобы сопротивляться. Подталкивая, я повел его через сугробы и льды. Кашель гулко отдавался среди сераков. И, будто жалея йети, гулко лопался под нашими ногами ледниковый щит, распуская кривые черные трещины.

Наконец, мы пришли.

Не обращая внимания на слабое рычание и на такие же слабые попытки избавиться от меня, я втолкнул йети в палатку, где он сразу забился в самый дальний и темный угол. Он дрожал в непонятном ему убежище и не взял протянутые ему сухари. Никаких лекарств в рюкзаке я не нашел, это привело меня в смятение. Я готов был прямо сейчас пуститься вниз, в долину, но вряд ли йети смог бы такое выдержать.

Оставалось ждать до утра.

Усевшись у входа, я в смятении заговорил:

— Видишь… Там, в небе… Будто чиркают спичками… Это метеоры… Они не опасны, мистер йети… Они не приносят несчастий и ничего не меняют в мире… Они просто существуют, как, например, ты… А вон те звезды — это созвездие Водолея… А там — Большой Пес, Компас, Корма, Единорог… Может быть, и ты замечал их ночами и пытался по ним ориентироваться…

Я, как молитву, произносил названия планет, и йети, не переставая кашлять, тревожно следил за движениями моих губ. Он напоминал мне крохотного старичка из волшебной сказки, и я опять подумал, что мне повезло: я всё-таки попал в сказку, к которой стремился более сорока лет…

— Ладно, утро близко…

Посмотрев, какие у йети голые большие ступни, я попытался сунуть их в «слоновью ногу» — короткий спальный мешок, который одевается только до пояса, но на этот раз, рыча и царапаясь, йети отбился. Тогда я крепко зашнуровал вход. В палатке было тесно, но йети так сжался в своем углу, что я его почти не слышал. Но теперь, когда он был рядом, мне захотелось спать. Не давая векам сомкнуться, я смотрел во тьму широко раскрытыми глазами и думал, как напугано и слабо это горное создание, этот древний дикарь, йети. Как он сжимается он передо мной, показывая свою слабость. Обычно так ведет себя слабый зверь перед сильным; впрочем, и слабые люди ведут себя точно так же перед сильными. В конце концов, в основе низкого поклона жителя Востока или кивка европейца лежит такое вот покорное припадание к земле?

У каждого человека, думал я, есть навязчивые идеи.

Одни пересекают океан на парусной лодке, другие штурмуют Аннапурну или Хан-Тенгри, третьи стремятся увидеть дно океана.

Я сорок лет пытался найти йети.

Слухи об этих созданиях ходили давно.

В 1937 году в одном из районов Восточного Непала следы снежного человека обнаружил сэр Джон Хант. В 1925 году с йети встретился греческий путешественник А. Тамбоци. Но кто поверит, если нет прямых доказательств?

Загадочное горное существо в разных местах называли по-разному.

Шерпское «йети» пошло от тибетского «тех», то есть, «йех» — «скалистое место», а «те» — указание на какое-то живое существо. Шерпы считают, что есть две разновидности снежного человека. Это «дзу-те», более крупная и встречающаяся редко, и «мих-те», как-то связанная с человеком. В чем проявляется эта связь, до сих пор остается не совсем ясным, но живет указанный зверь или человек в обширной альпийской зоне, откуда только изредка спускается на ледники и морены. В холодные зимние месяцы йети сам тянется к человеческому жилью, но никогда к человеку не приближается.

Йети опять закашлялся.

Лунный свет пятнами ложился на него.

Это же тебя, друг мой, думал я, разыскивала экспедиция Ральфа Иззарда в 1954 году! Но не Иззард, и не кто другой, а я тебя разыскал, хотя Иззард тоже был близок к этому. Однажды с Джералдом Расселом, биологом экспедиции, он в течение двух суток преследовал двух йети. И хотя никого не поймал, всё-таки лишний раз убедился, что непальский снежный человек робок. Заподозрив, что какая-нибудь пастушечья хижина обитаема, йети обходит ее далеко стороной, при этом не считает для себя зазорным сесть на верхушку крутого сугроба и съехать по склону. Иззард умудрился сделать несколько снимков, подтверждающих такие развлечения.

Невыразимо хотелось спать, я стал думать вслух.

Сорок с лишним лет я мечтал увидеть хотя бы следы загадочного непальского существа, может быть, нашего предка, и вдруг, сейчас… переживая свой звездный час… испытываю только одно желание — спать…

Протянув руку, достал фонарь.

Вспышка вырвала из темноты плоское оскаленное лицо йети.

Я бы сказал, искаженное лицо. Сильные выступающие челюсти, маленькая голова, покатые плечи, покрытые серыми и рыжими волосами.

— Ну, ну… Без этих доисторических шуточек…

Впрочем, йети был слишком слаб, чтобы решиться на что-то.

Я выключил фонарь, и опять снаружи раздался тот же заунывный крик, что я несколько раз слышал во время спуска. Даже порывы ветра не могли его заглушить и, расшнуровав вход, я вылез наружу.

На другой стороне озера вспыхнула огненная дорожка — сыпались камни.

А впереди, совсем недалеко от палатки, я увидел черного альпиниста.

Кто это? — подумал я.

Правда, заблудившийся альпинист или мой шерп, решивший вдруг вернуться?

Я пронзительно свистнул и тень приблизилась.

Я ее не испугал.

Крупная, взлохмаченная.

Я замер от восторга и неожиданности.

Это был еще один йети, приземистый, сильный, со свисающими ниже колен руками. Тяжелое надбровье, увеличенное не в меру густыми бровями, нависало над глазами, а гребень на голове напоминал лохматую митру. Он молча и грозно разглядывал меня, и я подумал, что этот йети вовсе не труслив. По крайней мере, он ничем не напоминал своего больного собрата. Пришел он за ним? Как-то надо было вступить в общение, выразить ночному гостю то, что я не замышляю никакого зла, что я друг.

Чувствует ли он некое наше родство?

Видимо, йети только что кормился: из уголка его большого рта небрежно свисал корешок рододендрона.

Я не выдержал и рассмеялся.

Йети приблизился еще на шаг.

Он был моего веса, но, несомненно, сильней.

Я старался не смотреть на него слишком долго, а время от времени даже отворачивался. Тем не менее, йети был чем-то встревожен, и я негромко заговорил, обращаясь к тому, что затаился в палатке:

— Мистер йети, за вами пришли… Кажется, родственник…

Мой голос поверг пришедшего в изумление. Он опять угрожающе заворчал и, неуклюже переваливаясь, отошел в сторону, не спуская с меня пронзительного взгляда, в котором чудилась мне угроза.

Ветер нес снежные хлопья.

Йети вдруг нервно мотнул головой.

Я машинально повторил его жест, и он, отступив, вскрикнул.

Я не знал, что его пугало, но йети явно не хотел оставаться рядом с палаткой.

Я почувствовал острую жалость, смешанную, правда, с некоторым облегчением, когда йети неожиданно бросился бежать вверх по склону.

Я вернулся в палатку и сразу почувствовал, каким жаром несет от больного.

Доживет ли он до утра?

Я думал о нем, как о младшем брате.

А в голову вдруг пришло: сколько нам лет?

Нам, всему человечеству?

Геологи научились датировать летопись планеты, астрономы и космологи вычисляют возраст самых далеких звезд, астрофизики уверенно называют возраст Вселенной. Но где, когда появились мы — люди?

Какой день можно считать днем нашего рождения?

И кого, наконец, можно назвать действительно нашим прямым предком — питекантропа, синантропа, австралопитека, неандертальца?

Наука постоянно уточняет ступеньки нашей эволюционной лестницы.

В Африке в 1959 году кенийский антрополог и археолог Луис Лики нашел окаменевшие кости далекого человеческого предка — зинджантропа. Продолжая работы, он добрался до черепа другого существа, названного им «человеком умелым». И этот «умелый» по своему физическому типу оказался гораздо более близким к нам, чем зинджантроп. У него не было сильно развитых надбровных дуг, низкого, скошенного назад лба, тяжелой верхней челюсти. А главное, он был старше зинджантропа! То есть, получалось, что примитивные существа жили гораздо позднее, чем существа высокоразвитые!

Единственное объяснение, думал я, может заключаться лишь в том, что эволюционная цепь не так прямолинейна, как мы предполагали. Скорее, это не цепь, а дерево, отдельные ветви которого могли отмирать в разное время. Не зря в антропологии существует термин — «тупиковая ветвь». Пример тому — неандерталец, которого большинство ученых отказывается считать нашим ближайшим предком. И могли же, думал я, быть времена, когда на планете одновременно обитали на планете существа, весьма разные по физическому развитию и уровню мышления…

Как долго они двигались параллельными курсами?

Не последним ли представителем такой отмирающей (практически уже отмершей) ветви является мой простуженный пленник, сумевший пережить и неандертальцев, и кроманьонцев, и сейчас так трудно дышащий в тесной палатке своего далекого «внука»?

Ветер завывал все сильнее.

В невидимые щели вдувало снежную пыль.

А ближе к утру я вдруг расслышал сквозь шум ветра что-то вроде исполинского вздоха. Палатку встряхнуло, и откуда-то пришло и стало шириться тревожное странное шуршание. Своей непонятностью оно страшило даже больше, чем рев надвигающейся метели. Потом палатку приподняло, и на меня, и на йети хлынули ледяные струи.

Не мешкая, я вспорол ножом полотно и вывалился прямо в мутную клокочущую воду. Ледяной вал накрыл меня с головой и отбросил прочь. В лунном свете я видел, как фантастически медленно обваливаются с крутых каменных стен, окруживших озеро, искрящиеся ледяные козырьки. Они рушились в воду, тонули, а потом так же медленно и страшно вставали из пучин, как исполинские левиафаны, опутанные космами водорослей. Напрасно я бросался в воду, пытаясь пробиться к сорванной полузатопленной палатке с запутавшимся в ней йети. Вода обжигала меня, сбивала с ног, наконец, последних сил хватило только на то, чтобы уйти от нового несущегося к берегу вала.

В который раз за долгие последние сутки я чувствовал, что проигрываю.

С далекого темного склона низвергся камнепад, взрезав тьму огненной дорожкой.

Куртка моя обмерзла, я чувствовал, как схватываются ледяной негнущейся коркой перчатки, брюки, ботинки.

Хочешь жить, сказал я себе, спускайся в долину.

И смирись. С самого начале йети был для тебя слишком фантастическим подарком…

Масса Гималаев еще находилась в тени, но самые высокие вершины осветились и сияли в блистательном одиночестве.

Не зря населяли их шерпы мстительными и злобными богами — было что-то угрожающее в страшной неземной красоте. Огневые капли срывались с длинной, переливающейся радугами сосульки, с тонким звоном падали в снег. Мгновенно разбиваясь, они вспыхивали оранжевыми искрами.

Только в горах можно так быстро сменить пустыню на сад.

Часа через два я уже шел в зарослях барбариса и рододендронов.

Гирлянды ломоноса белыми звездами обвивали кусты, вообще на этом уровне горы казались розоватыми от цветов. Ни один садовник не смог бы создать ничего такого. Чахлые кустики розового и лилового перемежались холмиками изумрудного льда, кое-где даже проткнутого стрелками ранних примул. В неглубоких прогалинах, чистых от снега, поднимались крепкие маки.

Хижина отшельника, как таких называют в Непале — найда-на, была где-то рядом, но отсутствие отчетливых троп сбивало меня, я вышел к хижине неожиданно. Зато сквозь щель в каменной ограде сразу увидел самого найдана.

Его длинные пальцы медленно шевелились, перебирая четки.

Он был стар, согбен, и, увидев его, я вдруг понял, что шерп сюда не приходил.

Увидев меня, найдан поднял голову, встал и молча отправился в хижину, готовить чай. Я вытащил из рюкзака сухое белье, свитер, брюки и переоделся. Потом подошел к низкой ограде, вдоль которой тянулись ящики с цветами, и поднял взгляд на снежную громаду Ама-Даблана.

Я думал о шерпе, ушедшем вниз, в селение.

Это была не самая горькая мысль, я ведь понимал шерпа.

Я понимал, что встреча шерпа с йети была равносильна встрече найдана с хозяином ада — Эрликханом. Что подумал он, увидев страшный (для него) след? Действительно об Эр-ликхане, держащем в руках волшебное зеркало-толи, в котором четко и подробно отражены все грехи и добродетели человека? Или он подумал об аде, великом аде живых существ, которым запугивает буддизм своих верующих? Об аде сопредельном, об аде холодном, об аде непреходящем?

Да, подумал я. Именно видение адов совокупно разрушающих, громко рыдающих, адов, в которых грешники убивают друг друга и вновь и вновь воскресают для вечных страданий, видение адов, в которых люди, увидевшие йети, кипят в котлах и раздавливаются ледяными горами, и могло заставить шерпа оставить меня наедине с Гималаями. Но еще горше было думать мне о потерянном йети, в котором мне хотелось видеть предка сразу всех нас — шерпа, найдана, меня, сэра Ханта и многих других плавающих по океанам, возносящихся в небо, штурмующих горы. Как грешник, у которого ненасытный желудок, но рот не шире игольного ушка, я жаждал открытия, которое всё-таки не состоялось, ибо чем я могу доказать людям то, что несколько долгих часов провел рядом с существом, которое мало кто видел?

Найдан принес чай и стакан крепчайшей, дурно пахнущей водки-рашки.

Найдан был стар, но его волосы не поседели, он связывал их черные пряди тугим узлом. Он слишком давно жил в горах, думая о жизни и смерти, чтобы отнестись ко мне и к моим проблемам с должным вниманием. Его страх перед потерями не имел ничего общего с моим. В этом мире для него все находилось в вечной смене форм, которым сопутствовали свои волнения и страдания.

Колесо жизни… Он хотел вырваться из вечной суеты…

Потому он и жил один, отрешенный от всех наших забот…

Жалобы и тревоги бессмысленны, прочел я в его глазах. Прими жизнь, какой она есть. И согревая ладони горячей чашкой я думал о том, что никогда больше не смогу повторить путь в горы.

Мне хотелось поделиться с отшельником этими своими мыслями, но каменный пол под нами вдруг качнулся, жалобно на полке задребезжала посуда и старик умоляюще воздел руки к небу:

«Гиббозех! Перестань!»

Он просил, он умолял невидимого подводного гиганта, державшего на плечах Землю, обращаться осторожнее с такой хрупкой ношей.

Когда все успокоилось, найдан посмотрел на меня.

Нет, я напрасно думал, что он равнодушен.

Он обратился ко мне на непали.

— Рай… — заговорил он.

— Только попав в рай, странник, ты приобретешь блаженную способность явиться в этот мир всего один раз, как самые великие мудрецы, и тем достигнуть нирваны… Почва рая, запомни, состоит из рассыпанных кораллов, лазурита, чудесного хрусталя, и она всегда плодородна… Пыль не пылит там, нет предметов неприятных на вид… Там все прекрасно, там не найдешь ничего такого, что не было бы поучительно для ума и радостно для сердца… Там нет мрака… Там вечно блистает будда Абида, а над водой в тихом свете летают разные птицы, только по цвету и по голосу похожие на наших… Там нет гордецов и лжецов, постоянно преумножающих зло и вред… Там все называют друг друга только добрыми словами «милый» и «друг», и обладают великим свойством помнить все прежние чудесные деяния… И только там знают все самые тайные мысли прежних людей…

Иногда он воздевал руки к небу.

А я слушал и думал: нет, найдан, меня уже не обратить в эту веру.

Я видел многие войны и видел многие радости. Я видел людей, умирающих от голода, и видел людей, скучающих среди своих колоссальных богатств. Того, что я помню, ты просто не можешь знать, несмотря на всю святость. Если я хочу рая, то, наверное, на земле, для всех. И если я хочу видеть не птиц, то вовсе не потому, что они напоминают наших только своими голосами…

Но я понимал слова найдана.

Глубокой ночью меня разбудила кукушка.

Где-то в ночи, невидимая, она страстно выкрикивала нечто похожее на английские слова — «брейн-фивер».

Воспаление мозга.

Да, так она и кричала.

«Брейн-фивер! «Брейн-фивер!»

И снова, и снова: «Брейн-фивер!»

Я со страхом ждал каждого ее очередного выкрика.

Я боялся, что легкие птицы не выдержат, с таким отчаянием и надрывом выкрикивала она свою безумную фразу.

Но спать я уже не мог.

Встал, умылся. Собрал запас галет, сунул в карман пистолет.

Потом нашел ледоруб.

Обулся.

Проходя мимо кельи, осторожно глянул в окно.

Найдан тоже не спал. Он безмолвно сидел на соломенной подстилке, перебирал длинными темными пальцами четки, а на деревянной полочке перед ним стояли крошечные фигурки будд.

Там был Шакьямуни со своей нищенской чашей в руках.

И там был грядущий будда Майдари, весь красный, как цветок мака.

И ещё там был рябой будда Арьябало — одиннадцатиголовый и многорукий.

И Бодхисаттва Манжушри там был — с книгой и лотосом.

И были других будды.

Раздетые до пояса, они сидели безмолвные, поджав под себя толстые ноги, потупив всевидящие, понимающие глаза, незримо вслушивающиеся в молитвы людей и выкрики безумной кукушки.

И я снова двинулся в горы.

Шагах в ста от меня два больших волка скачками ушли вверх по склону.

Я видел, как они добрались до вершины гребня и долго бежали на фоне утреннего неба, упорно перепрыгивая с камня на камень. А передо мной на каждом шагу открывались всё новые и новые чудеса — то крошечные долинки среди отвесных скал, то каменные пещерки, в глубине которых, как коричневые грибы, наросли осиные гнезда, то изящные аметисто-голубые примулы с желтыми пятнышками в цветках, уместившихся в сыром мху, как в гнезде…

Грозная панорама горных цепей и пиков окружала меня, а совсем близко — казалось, я могу добросить до нее камнем — возвышалась стена льдов, за которой могла находиться родина йети. Всё подножие стены было усеяно фирном, ноги завязали в нем, как в ледяном текущем песке. Я карабкался по обросшим густым инеем камням, соскальзывал с неустойчивых валунов и все-таки не останавливался.

Когда я вышел на ледник, черное озеро со снежными берегами открылось передо мной. Я ожидал увидеть голые скалы, но они уже обросли нежными козырьками свежих снежных наддувов. Было холодно, воду у берегов схватило корочкой льда. Довольно быстро я нашел свою смерзшуюся покоробленную палатку. Конечно, она была пуста, и нигде никаких следов, возможно, второй йети, крупный, серый, которого я вчера видел, мог вернуться и забрать своего погибшего соплеменника.

Шероховатая поверхность скал обжигала пальцы, везде алмазно и остро поблескивали кристаллы льда. В царстве ясного света и светлой ясности, я стоял на заснеженном берегу и думал об убийстве, о последней возможности заполучить в руки моего ночного гостя.

Встретить, и не оставить.

Конечно, эта мысль пахла предательством.

Мог ли я взять на себя такую ответственность?

Но я стоял и думал об убийстве, и страна ледяных вершин открывала передо мной все новые и новые пространства, безжизненные, холодные, пустынные.

Конечно, это существо, йети, тхлох-мунг, кем бы оно ни было, должно быть изучено. Пистолет оттягивал мой карман.

Но не было вокруг ни одного следа.

Судьба или молитва найдана уберегли меня от убийства.

Я вглядывался в снежные цирки и кулуары, в гребни ледяных и каменных стен, умоляя молчащую белую природу дать мне возможность хотя бы еще раз увидеть согбенный силуэт йети, так преданно явившегося к озеру по следу своего умирающего товарища. Но льды и снега молчали.

Через несколько дней я был в Катманду.

Шерпа я разыскал и расплатился с ним за сезон.

Узкие окна отеля выходили на сумеречную свалку.

Стены номера были оклеены библейскими текстами и олеографиями всё на ту же тему. Отвратительные искусственные цветы стояли повсюду. Город за окнами лежал тихий и сонный.

«Сноувью» («Отель с видом на снега») — так называлась эта часть моей мечты.

Почти сорок лет назад я был назначен в гуркхский полк и уже тогда мечтал о закрытой стране Непале, въезд в которую стал возможен для иностранцев лишь после падения династии Ран в 1959 году.

Но прочь прошлое! Устроившись в кресле, я попытался сосредоточиться.

Что, собственно, я могу рассказать об увиденном на берегах горного озера?

Да, самыми близкими нашими родственниками считаются шимпанзе, горилла, орангутанг. Несколько в стороне гиббон. К такому выводу пришли естествоиспытатели прошлого столетия во главе с Чарльзом Дарвином. Выводы эти не раз пытались пересмотреть и опровергнуть, но все такие попытки потерпели крах. Анатомические, палеонтологические, физиологические и биохимические исследования привели к признанию правоты взглядов Дарвина. Но, конечно, ни шимпанзе, ни горилла, ни орангутанг, ни тем более гиббон не могут рассматриваться как прямые наши предки.

Кто же? — думал я. Кто они?

На южных склонах Гималайского хребта, найдены были в свое время обломки челюстей и зубы третичных человекообразных обезьян — рамопитеков. Некоторые признаки позволяют считать, что рамопитеки стояли ближе к нам, чем ныне живущие человекообразные обезьяны. В частности, клыки ра-мопитеков выдавались не так сильно, как у шимпанзе или у гориллы.

В Восточной Африке в слоях примерно того же возраста найдены были останки и других человекообразных обезьян, среди них особенное внимание привлек к себе «проконсул», о котором мы можем судить не только по отдельным зубам, но и по относительно целому черепу.

Все же ближе всех стоят к человеку так называемые австра-лопитековые обезьяны Южной Африки. Большое количество хорошо сохранившихся останков позволило хорошо изучить их строение. Самым существенным оказалось то, что австралопитеки были двуногими. Живя вне области тропических лесов, они вынуждены были охотиться на павианов, убивая их с помощью трубчатых костей и нижних челюстей копытных животных…

Но это Африка, думал я.

В пещерах Южного Китая тоже обнаружены остатки ископаемой обезьяны.

Правда, гигантопитек, как его назвали, тоже не был нашим непосредственным предком, все-таки по многим признакам он стоит ближе к нам, чем шимпанзе и орангутанг. И разве не важно то, что гигантопитек жил в той же горной местности и в ту же эпоху, что и первобытный человек синантроп? Разве не могли какие-то предлюди, отрезанные горными цепями, сохраниться до наших дней?

То, что до последнего времени они не были известны ученым, ничего не значит.

Не слышали же ничего европейцы до 1898 года о существовании медведя гризли, не знали же они до 1901 года о существовании белого носорога, а до 1912 года — о существовании дракона с острова Комодо, а до 1937 года — быка коу-прея.

Этот список можно продолжать и продолжать.

Почему же в уединенной горной стране не могли сохраниться йети?

Ты рассуждаешь так, сказал я себе, будто пытаешься оправдаться.

Да, это так. Я оправдываюсь. Я в отчаянии подошел к окну. Да, оправдываюсь.

Ведь все, что я могу сказать об йети, сводится к чисто внешнему — он сгорблен, длиннорук, волосат, робок, низколоб. Но что я отвечу, когда мне начнут задавать более существенные вопросы. Как соотносится длина рук и рост йети? Подвержен ли он сезонной линьке? Менялся ли цвет его серо-коричневой шерсти в зависимости от времени года и возраста? А ладони? Волосаты ли они? Имеются ли когти, которыми можно разрывать землю? Гуще ли волосы на голове, чем на теле? Какого цвета глаза у йети? Как он переносит дождь, снег, холода, ветер? Спит ли лежа, как современный человек, или сидя, как самцы гориллы? Что едят?

И много-много других вопросов.

Разве будет ответом на них жалкий клочок рыжей шерсти, который я могу извлечь из бумажника?

Я вздохнул.

Я не могу ответить.

И никто другой пока не может ответить.

Но мир велик. И мир еще далеко не весь изучен.

Разве кому-то, более проворному, более везучему не повезет больше?

Эта мысль меня утешила. Всё же, что ни говори, на один вопрос я могу ответить.

Я видел снежного человека!

1959