Я видел снежного человека

ЗА КУКУШКИНОЙ РЕКОЙ

Идельвей, старик, родился, когда земля была ещё новой.

У него сыновья были, иногда — дочери. У дочерей и сыновей — дети.

Потом время шло. Много времени шло. Так много, что такого числа нет.

Последнего по времени ребёнка в роду старого Идельвея звали Тилах. Он был из ушканского рода, потому так и назвали: Тилах. Сперва, правда, назвали ребёнка Тилач, но отец и мать слов с темным звуком ч не произносили, потому что дедушка медведь — дед босоногий сендушный — как-то по спору выбил им передние зубы. Спорил с лисой, рыжей шахалэ, а досталось старикам.

А не ходите по сендухе в позднее время.

Тилах из упрямства назвал своего сына Ойче.

Ребёнок родился крепкий, чёрный волосом, и звук ч в имени присутствовал.

Племя ушканов — смелое. Даже сендушный ворон такое подтверждает. Сидит совсем чёрный — как камень на отмелях Кукушкиной реки, и неодобрительно подтверждает: «Крух!»

Так Ойче рос. Считал, что всё в жизни к лучшему.

Бегал так, что обгонял молодых олешков. На всё смотрел так, будто всё в сендухе хорошее. Лыжу сломал — ничего, просто пойду медленней, куда в сендухе торопиться? — и щёки на ветру не обморожу. Рыбу большую упустил, так и это ничего: живая больше намечет икры, много новых рыб в воде появится, река станет живее. Спугнул дальнюю кукушку, и это к добру: чего рябой драть глотку?

Ойче — красивый. Трёх лет, все слова знал.

Если отец говорил, внимательно отца слушал.

Если тот брал в руки гибкую талину — Ойче смотрел. Знал, что отец хорошо вымачивает тальниковые прутья, ловко плетёт рыбачьи морды. Рыба любит заглядывать в такие ловушки в реке, некогда ей думать о будущем.

Ещё Ойче научился ловить зайцев, куропаток промышлять.

Лето вдвоём с отцом проводил на реке, зиму — в сендухе. К семнадцати годам жизни достиг полного понимания: питаться человеку можно всем, только бери немного. Всё движущееся, плавающее, летающее Ойче ел с аппетитом, но всегда помнил: бери не больше, чем тебе надо. Это ламутские воины как комары! Это ламутские воины всё живое и бегающее истребляют, даже то, чего не едят. Однажды Ойче видел разрушенное стойбище, спросил: «Тут наверно ламуты напали? Много их было?» Выжившая старуха ответила: «Как комаров». — «А твои сыновья, — посмотрел Ойче на лежащих убитых, — многих сразили?» Старуха опечаленно ответила: «Хэ! Просто как поломанные деревья лежали».

У Ойче голова круглая, нос короткий, скулы сильно выдаются, а глаза чёрные — под цвет волос. У собаки по кличке Енгур-че нос тоже короткий, чёрный, как у Ойче, и глаза блестят. Однажды шёл с Енгурче в сторону речки Тихой, увидел: под кривой, скрученной ветрами ондушей сидит ворон.

Неправильно сидит.

Сгорбился, опустил носатую голову.

Увидев тихого одула и его собаку, с места не сдвинулся.

Правое крыло бессильно обвисло, не может им прикрыться. Стыдится даже. Иногда приподнимал одну или другую лапку, сжимал когти в тесный кулачок, но погрозить не мог, больно.

«Хэ! Заберу ворона на обратном пути».

Ворон мутной плёнкой прикрыл черные глаза, спросил: «А куда идёшь?»

«За Кукушкину реку. Край света хочу увидеть».

«Это недалеко, но, наверное, не увидишь».

«Хэ! Почему такое?»

Ворон ответил непонятно:

«У нас тут всегда такая погода».

«Хэ! — не понял Ойче. — О чём это ты?»

«Меня сейчас забери».

«Далеко иду».

«Это ничего. Я с тобой».

«Оставайся на месте. Отдыхай».

Ворон устало прикрыл глаза: «Тут меня съедят».

Тогда Ойче взял ворона за здоровое крыло и сунул в мешок.

Гин, гин, гин. Ворон дёрнулся, но боль выдержал. Совсем недавно ранила росомаха. Сумел уйти от белобрюхой, но правое крыло плохое. Одно утешение: была напавшая на него росомаха очень красивая: вся гибкая и мех на спине — чёрный. Только по шее шла белая полоска, как лямка.

«Зачем тебя ранила?»

«Так ей жизнь подсказала».

Это ворон ответил уже из мешка.

Умный. Знает все языки, поёт как долган, ругается как чюхча.

Хотел сделать приятное Ойче, спросил:

«Знаешь, где край света?»

Ойче ответил:

«Это за Кукушкиной».

«К Старухе идёшь?» — догадался ворон.

Ойче ответил: «К Старухе рано».

«Это она знает, не ты. Что ищешь?»

«Жену ищу. И край света хочу увидеть».

«Крух. Жена и край света — это одно и то же, — непонятно заметил ворон. — Думаешь одно, делаешь другое. Ищешь жену, идёшь к Старухе. Все в мире ей служат. Только ей».

Гин, гин, гин.

Так дальше шли.

Собака Енгурче, охотник, и ворон при них — в мешке.

Вокруг снег. В небе пламенело. Зелёные и красные дрожали полосы света.

«Гин, гин, гин», — пел песню Ойче. — «Огонь-бабушка, всё плохое в сторону отведи!» Сильно дивился зелёным и красным огням в небе. Почему дрожат? Это, наверное, во сне поворачивается с боку на бок Красный червь, тяжело дышит. Вон какой сегодня пятнистый день! — радовался Ойче. И задумывался над словами ворона. Почему все в мире служат только Старухе? Гин, гин, гин. Но ворон прав. Все в сендухе однажды откликаются на зов Старухи. Даже глухие. Даже слепые. Никому не помогут ни ярость, ни доброта. Вон медведь, дед босоногий сендушный, и тот стыдливо прикрывает лапой маленькие суровые глаза. Сильный, а не уберечься.

«У нас тут всегда такая погода».

На излучине небольшой реки (без названия) женщина (хозяйка) дочь кормила.

Прямо в урасе строгала рыбу мороженую. Вкусно пахло. Взрослая дочь по имени Туйкытуй сама пахла вкусно — рыбой и корой ивы. Давно ели только рыбу, но это беспокойства не вызывало. Глаза у Туйкытуй серебрятся, красиво губы выпячивает, страсть! Прямо Сказочная. Так её и звали. А муж хозяйки давно на охоту ушёл. Очень давно ушёл. Уходя, много пойманной мёрзлой рыбы уложил возле урасы как в поленницу. Вот рыбу и ели.

К названной урасе Ойче вышел случайно.

Крыта ровдугой. У входа на палке — мех красной лисицы.

«Ты пришёл?»

Ответил: «Я пришёл».

Собаку оставил у входа.

Хозяйка спросила:

«Что видел?»

Ойче ответил:

«Многое видел».

Спросила: «Что слышал?»

Ответил: «Многое слышал».

Хэ! Такое, например, слышал: зима скоро придёт.

Это хозяйку сильно напугало. А дочь смотрела с интересом.

Угостили Ойче мороженой рыбой, ничего другого в урасе не было.

Ворон из мешка голоса не подавал, может сыт был, может, спал. Так сидели, строгали мороженого хариуса. «У нас всегда такая погода». А о какой такой погоде говорил ворон? Спросить не успели, вечер наступил.

Ойче с девушкой Туйкытуй под уклоном урасы лёг.

«Скучаю, — сказала из темноты одинокая хозяйка. — Муж давно на охоту ушёл».

Потом добавила: «К вам, к моим детям, под уклон урасы лягу».

Ойче не ответил, будто не расслышал. На понбуре лежал, на спальном возвышении. Хозяйка рядом легла: «Хэ! Мужа ждём». Добавила: «Скоро муж придёт. Думаю, лося убил, красивого есть будем».

Дочь испугалась: «Зачем есть такого красивого?»

И добавила: «Нельзя убивать».

Ойче удивился и промолчал, а хозяйка удивилась и сказала: «Если муж не убьёт лося, нам и дальше мороженую рыбу есть придётся». Даже напомнила о шамане. Этот прилетал со стороны моря. В стае с морскими птицами прилетал. Жёг такой костёр, что даже луну подкоптил немножко. Корни ондуши весело скручивалась в огне костра, трещали и превращались в дым. Длинные лоскуты огня летели над маленьким стойбищем — как красные гуси, зайцами метались тени, а шаман, руки воздев, шумно сосал воздух с дымом. Сосал сразу носом и открытым ртом. Страшно заворачивал выцветшие от времени глаза, в безумную глубину, как в чёпку, смотрел, с надутым, как бубен, брюхом смотрел.

Не зря вспомнила хозяйка шамана.

За ровдужными стенами собака Енгурче вскрикнула.

«Это, наверное, муж пришёл», — обрадовалась хозяйка.

И добавила, подождав: «Ты встань, Ойче!»

И добавила: «Муж вернулся».

Но Ойче не встал.

Девушка его не пустила.

Тяжёлая, тёплая, крепко прижалась.

К Ойче прижалась. «Зачем вставать гостю? Пусть лежит».

Она ведь, ложась, передник не надела, значит, хотела, чтобы он с нею лёг.

В сендухе никто никого ни в чём не неволит. Так они и лежали, прислушивались к голосу Енгурче. Но потом Ойче всё же встал и откинул коричневую ровдужную покрышку.

Сразу вошёл, никого не спрашивая, гость неизвестный… приземистый… безголовый… гладкий… никаких одежд на нём, только весь волосатый, с головы до ног волосатый… на груди из волос красный глаз моргал.

Ойче понравилось, как грозно красный глаз моргал.

Как догорающий уголь в пепле.

«Ты пришёл?»

«Я пришёл».

«Что видел?»

«Уходящих видел».

«Почему у тебя один глаз?»

«Так всегда было».

«А голова твоя где?»

«Тоже так всегда было».

«Хэ! Ты с плохим пришёл?»

На это безголовый не ответил, но все так поняли, что муж хозяйки не вернётся.

«Тогда пусть теперь только хорошее бывает», — негромко пожелал всем Ойче, но ему никто не поверил, а тёплая Туйкы-туй выпятила красивые губы и заплакала, так сильно не хотела и дальше есть мороженную рыбу.

Ойче строго указал мохнатому гостю место у очага.

«Если ты человек, то сядь. Если ты человек, то покажись нам, как все. А если злой дух, если ты с плохим пришёл, то лучше сразу уйди, не сиди с нами. У нас тут молодая девушка Туй-кытуй, прозвана Сказочной рыбой».

Одноглазый послушался и стал человеком.

Вдруг стал как все, и одет, как все, и глаз у него сколько надо.

Сразу видно, такой всё с аппетитом кушает. Хозяйка и дочь с испугом на гостя смотрели: вот какой у него маленький рот. Когда вошёл, вообще никакого рта не было, даже головы не было, а теперь всё у него было, только небольшое и мохнатое — и голова, и глаза, и уши, и рот совсем маленький, как у некоторых рыб. Как можно наесться досыта таким небольшим ртом?

Но лосью лопатку гость, достав из мешка, жадно грыз.

Быстро разевал и закрывал свой маленький рот. Моргал выцветшими глазами, с удовольствием сосал ночной воздух. Да, рот маленький, но вмещал много.

«Не засматривайся», — одёрнула свою дочь хозяйка.

А сама внимательно смотрела, как быстро кусает и глотает мясо страшный гость. Наверное, привыкала. Гость маленькими кусочками мясо глотал, но быстро. Случайно прихватил зубами рукав, и рукав сжевал. Это всем показалось странным. Это невкусно — есть старый рукав. Такой гость ненароком съест и чужого мужа.

Но гость кивнул: «Это ты неправильно подумала».

Наверное, мысли каждого слышал.

«Хэ! — кивнул. — Я всякую еду ел. Я всегда с аппетитом ел. Рыбу, лося, лисицу ел. Даже человека. Даже молодые ветки он-души ел — с каплями смолы. Но твоего мужа не ел». И объяснил: он пришёл по делу.

Заодно объяснил: на этой реке хорошее место.

Скоро и сюда придут новые люди. Скоро много новых людей придёт — все со стороны заходящего солнца. Называют себя ана-пугалба, у рта мохнатые. Такие и есть. Вы испугаетесь. Но привыкнете. Со временем обросшие бородами лица будете считать красивыми».

Посмотрел на хозяйку:

«А твой муж не придёт. Занят».

Хозяйка испугалась: «Старуха позвала?»

Гость удовлетворённо кивнул.

«А ты зачем пришёл?»

Гость ответил:

«Своё взять».

Хозяйка испуганно отодвинулась.

«Хэ! Чего тебе не хватает? Чего у нас ищешь?»

«Не у вас, — посмотрел гость на сидящего у очага Ойче. — У этого человека ищу. Он одул. Он тихий одул. Возьму у него то, что лежит в мешке».

Ойче сказал:

«Ворона не отдам».

«Тогда я сам возьму».

«Зачем тебе?» — пожалел Ойче ворона.

Гость ответил: «Не мне. Он Старухе нужен».

Помолчали. Потом мохнатый спросил: «А ты что ищешь?»

«Я жену ищу, — посмотрел Ойче на покрасневшую Туйкы-туй. — И край света хочу увидеть».

«Зачем тебе?»

«Так хочу».

«Там совсем ничего нет».

«Хэ! Хочу сам такое увидеть».

«Тога отдай то, что в мешке, и иди. Тебе легче будет».

«Хэ! В мешке — не моё».

«Не отдашь?»

Страшный гость быстро моргнул.

Наверное, сравнивал свои силы и силу Ойче.

И, наверное, сразу убедился, что сил у него столько, что драться с тихим глупым одулом не надо. Всё равно отдаст ворона.

«Если не отдашь, — рассердился, — не уйду с реки. Моей река будет. Жить в урасе останусь, пока со мной не согласишься».

С удовольствием рвал мясо маленьким хищным ртом.

«Жить останусь в урасе, пока тебя самого Старуха не кликнет».

Посмотрел на испуганную хозяйку. «Жить в урасе буду с удовольствием. Сразу с хозяйкой и с дочкой. А ты, Ойче, иди. Край света — это тут недалеко. Это сразу за Кукушкиной рекой. Увидишь реку, так это за ней. Иди. Сам унеси Старухе то, что у тебя в мешке. Мне даже лучше, что это ты пойдёшь».

Поморгал обоими глазами. Полюбовался собой.

«Вот до каких лет дожил, не совершив ничего плохого».

Посмотрел на хозяйку, потом на дочь и его глаза замаслились.

Ойче гость понравился, но ворон из мешка сказал: «Не уходи, Ойче!»

«Пусть уйдёт одул, — возразил гость. Крепко рвал мясо маленьким ртом. — Сам останусь охранять хозяйку и дочь. А ты иди, одул. Там, на Кукушкиной реке, рыбы много».

«Крух! Не ходи».

«На Кукушкиной хорошо».

«Крух! Со Сказочной лучше».

«А если не захочу отдать?» — пожалел ворона Ойче.

Хозяйка и дочь, услышав такое, заплакали. Не хотели ночного убийства. Плача, слушали своих гостей. Зачем говорят такое? Зачем грозятся? Вот убьют друг друга, а за ними ещё ана-пугалба придут, у рта мохнатые. Мало ли, что на Кукушкиной рыбы много.

Мохнатый ласково погладил хозяйку по голове:

«Вместе жить будем».

Взглядом значительно оценил хозяйку.

Потом девушку Туйкытуй значительно оценил.

Облизнул маленьким язычком маленький рот. «Красивая», — сказал со страстью.

И повторил: «Иди, Ойче».

Терпеливо повторил, как друг.

«Край света тут недалёк. Отдашь Старухе то, что у тебя в мешке, ей это понравится. На Кукушкиной реке рыбы много, отъешься. Вернёшься, а в урасе обе девки круглые».

Но не сказал, почему круглые, и почему обе.

«А не вернёшься, это ничего. Круглых и сытых сам приведу к Старухе».

«Крух! Не ходи».

«Хэ! Я быстро схожу».

Ворон в мешке даже рассердился:

«Смотрю, Ойче, ты совсем простой одул».

«Пусть идёт!» — разрешил странный мохнатый гость.

Такие слова не очень много говорили об его уме, но чувствовалось, что знает мохнатый многое, и то, что он знает — знает хорошо.

Ойче решил.

Ворона не отдам.

Край света увижу.

Пусть ничего там нет — всё равно увижу.

Значит, чем быстрей увижу, тем быстрей вернусь.

Войду в урасу, силой выгоню мохнатого. «Уходи, маленький рот!»

Жить буду с Туйкытуй. Увидев край света, торопиться уже никуда не надо. Я хорошо хожу. Я быстро хожу. Шаманская птица далёким кукованием приведёт меня прямо к Кукушкиной. На эту реку все идут против своей воли, а я — по своей. Увидеть хочу! Если там ничего нет, всё равно хочу. У Старухи глаза — как глубокие провалы. Так говорят. Ничего нет в её глазах, кроме ночи. Если отдам ворона, Старуха меня задерживать не будет. Мохнатый гость говорит, что Старуха ждёт чёрную птицу, значит, так оно и есть. Зачем такому мохнатому врать? Вернусь в урасу, жить с Туйкытуй буду. Расскажу Сказочной рыбе про край света. Вдруг там башни из льда? Вдруг там в реке другие сказочные рыбы? Вдруг там Красный червь, не просыпаясь, раскрашивает не только небо, но даже море?

Вернусь, всё расскажу.

Ойче всегда многое хотел знать.

С таким желанием родился, с таким желанием жил.

Даже далёкую кукушку, шаманскую птицу, не очень боялся. Ну, мало ли? Ну, шаманская. Ну, кричит. Всё равно, птица. Может, по её кукованию и выйду на нужную реку. Так хитро, так темно Кукушкина река течёт по краю света, что даже опытная собака Енгурче прямого пути не знает.

Да и кто знает?

Одулы весной разбредаются со стойбищ по многим рекам и речкам.

Строят лёгкие лодочки — ветки. Стремятся найти богатую чёпку, глубокое место с тихим течением. На Кукушкину реку никто не стремится, такое только Старухе нужно. А я приду. Там наверно рыба не пуганая. Там наверно толстый сом лежит у каменистого берега, как ленивый оленный бык, широкие лбы хариусов поросли зелёными влажными мхами, камнем не прошибёшь, старинная щука зевает плоским костлявым ртом. Ойче любил разную рыбу. Поймав крупную, жирную, с удовольствием запускал в кипящий котёл. Просил, складывая руки на груди: «Огонь-бабушка, если что худое будет, в другую сторону отведи, если что хорошее, ко мне завороти».

Весной одулы разбредаются по ближним и дальним речкам.

Известняки и песчаники, белые и ржавые скалы, слоистые обрывы, слоистые облака, а вдали — круглые купола снежных гор. Кое-где едомы — невысокие холмы — поросли траурными ондушами. То снег, то солнце.

А почему снег? Почему солнце? От Прорвы до Коркодона почему так? Почему над рекою торчат кусты и нет ни одной он-души?

Холодно, а всё равно вьётся мошка.

Выскакивает из воды лобастый хариус.

Что хариус выслеживает? Кого видит в воздухе?

Кукушкина река богатая. Не может такая река быть бедной. Еда в этой реке наверно плавает в воде, бегает по окрестному лесу, тальниковые морды забивает до самого верху. Вот только как дойти до Кукушкиной? Говорят, что зимой вода на той реке сплошь покрыта льдом, почти до самого дна. А во льду много мутных воздушных пузырей. Это пакостливые духи-паджулы воздух портили, так всё и замёрзло. Ткнёшь ножом в пузырь — ударит тяжёлым запахом.

А паджулы невидимые смеются.

У каждого животного, у каждой рыбы имеется свой дух.

Вредные духи-паджулы часто приставали к Ойче, наверно чувствовали его особенно. Приставали, подталкивали под руку. Собака Енгурчэ ворчала, зубами щёлкала, но паджула не укусишь, собака взлаивала с отчаяния.

Идёшь, а паджулы увидят Ойче и хихикают.

«Любим этого человека?»

Как бы радуются, вспоминая.

«В прошлом косточки нам бросал».

Хихикают: «Значит, любим этого человека».

Всё равно толкают в спину, толкутся в воздухе, будто им холодно. Всё равно шумно портят воздух. Они даже летают посредством порчи воздуха. Трусливо дразнят лосей, олешков, других зверей, но пушнина им не нужна. Они испугали — и довольны. А одулы, так они вообще тихие. Они ищут хорошей охоты, им еда нужна. Они терпеливо ищут след, потом так же терпеливо гонят добычу, утомляют зверя, бьют копьём быстро и ловко, чтобы паджулы не заметили. Это уже потом, когда зверь мёртв, пакостливые духи могут дёргаться и выть в бешенстве.

Гин, гин, гин. У нас всегда такая погода.

Но в общем паджулы сердятся в основном на тех, кто берёт лишнее.

А Ойче всё интересно. Тихий одул Ойче спрашивает, ищет. Со своей собакой Енгурче разговаривает. Вот где, спрашивает, самый дальний край света? Конечно, собака Ен-гурче на такой вопрос только виновато опускает короткую морду. Не бывала она на краю света. И другие там не бывали. А кто бывал, тот не вернулся и рассказать не может. Одулы зимой и летом ходят в кукашках — меховых рубахах из оленьих шкур. Такие рубахи не мокнут от сырости, не твердеют после дождя, всё равно, одежда у одулов совсем простая. Собака Енгурче виновато опускала перед Ойче голову: вот ничего не может сказать, она не бывала на краю света. Зато во многих других краях была. Даже там, где в воздухе круглый год висит колючая ледяная пыль, а день из-за горизонта почти и не поднимается. Там белок нет, там олешков нет, рыб нету, там только звёзды, и от холода в зимнем воздухе — шёпот.

Край света, он на другом берегу Кукушкиной.

Но как добраться до этого другого берега по воде тёмной, будто пыльной?

Спросить у Красного червя? А что он на такой вопрос скажет? Скажет: «Совсем ты простой одул». Вот что скажет. «Ноги есть, вот и иди», — так скажет. Или дойдёшь или съедят тебя. Какая разница?

«Не ходи», — сказал из мешка ворон.

«Не ходи», — сказала Туйкытуй, не глядя на мохнатого.

«Иди, — сказал мохнатый и облизнулся, глянув на Туйкы-туй. — Много увидишь».

«Хэ! — весело сказал Ойче девушке Тайкытуй и хозяйке. — Я быстро схожу. Я скоро вернусь. Меня ждите».

Хотелось ему остаться, но чувствовал: мохнатый гость никого в урасе в обиду не даст. Даже придут ана-пугулба, не даст никого обидеть. Да я и вернусь скоро. Сам иду на Кукушкину, могу идти быстро. Старуха обрадуется, увидев носатого чёрного ворона. Ей ворон нужен, не я. На меня даже не обратит внимания, только голову довольно наклонит, и я обратно пойду.

«Хэ! Я только до края света».

Все горело в Ойче. «Я быстро схожу».

С собой взял сушёную икру рыбы и кору ивы — чистить зубы.

Я быстро схожу. И собака Енгурче увидит новое. Мы с ней ненадолго. Старуха возьмёт ворона, нас не заметит. Это когда она специально встречает, то первой выходит к гостям старая собака Погиль — совсем траченая, изношенная, прихрамывающая, но зубов у неё хватает, чтобы оставить прикус на госте, как бы клеймо.

И если уж заклеймила…

Хэ, подумал. Мы с Енгурче уйдём.

Нас в тихой урасе Туйкытуй ждет — Сказочная рыба. Мы с Енгурче только взглянем на плёс Кукушкиной — тёмный, будто пыльный, и пойдём обратно по отмелям, по круглым камням.

Пока идём — оборачиваться не будем.

Один день пройдём, одну ночь, потом обернёмся.

Своих суставов не будем жалеть, уходя с Кукушкиной реки.

Красный червь увидит, засмеётся. Северное сияние начнёт весело раскачиваться над головами, как в ветреный день. «У нас всегда такая погода». А Красному червю что? Он сыто в снегах валяется. Ему никакой холод нипочём. Он может хоть год валяться, страсть! Ламуты отдельный год коротко называют: «все суставы вместе». И Красный червь так считает. Любой год, считает, начинается от первого сустава пальцев правой руки и так через голову до первого сустава пальцев левой руки. Это у ламутов. У Красного червя суставов нет. А у ламута каждый сустав — это один месяц, а голова — как бы центральный сустав года. Ну, а самый конец любого года ламуты правильно определяют — ожидание.

Ураса наконец осталась за спиной.

Ойче шёл и думал об оставшейся Туйкытуй.

Вот какая Сказочная рыба. Выпячивает губы, смотрит на мохнатого.

Шёл, искал тайные знаки. Таких тайных знаков всегда много. Волк пробежал, хвост тащил как полено. Мышь пробежала, хитрая цепочка следов. Хорошо мыши, не оказалось горностая рядом. Горностаю ничего подсказывать не нужно. И одулу Ойче ничего подсказывать не нужно. Он много знает. Он легко отыскивает тайные знаки. Это ведь совсем просто. Смотри внимательно и — увидишь. Это только в зимнюю полынью нельзя смотреть, а то своё лицо увидишь. Одно только своё глупое круглое лицо увидишь. А тебе такое зачем? От непонимания вода может пойти рябью.

Вот было, вспомнил. Жил плохой одул, убивал своих соседей.

Вот было, вспомнил, плохой одул увёз чужую жену, убил её мужа.

От преследования сердитых родственников ушёл с чужой женой на уединённую речку. Там жили, никаких других людей не знали. Иногда плохой одул лежал в урасе на оленьей шкуре и тихонечко бормотал своей болезнью.

А иногда ходил на охоту.

Питались вкусным мясом, так называли убитых животных.

В те годы много вкусного мяса бегало по сендухе — по плоским берегам местных речек. Плохой одул и украденная женщина жили тихо и просто: охотились, поддерживали огонь в очаге, рожали и выращивали детей. Совсем незаметно жили, никакого случайного человека не кушали. Со старой ондуши гоняли вредных духов.

Кричали: «Уйдите!»

Руками махали.

Страсть.

В обращении плохой одул стал совсем осторожным.

Он и раньше вместо того, чтобы сказать прямо: на охоту иду, промышлять зверя иду, всегда уклончиво говорил, опуская глаза, отводя взгляд в сторону: вот за урасу пойду, вот на старую ондушу взгляну. Он и раньше вместо того, чтобы сказать прямо: «Вот зверя убил, вот рыбу загнал в тальниковую морду», уклончиво говорил, глаза в сторону отводя: «Вот хорошее сделал, вот на берег ходил», а вместо слов: «Вот ушкан пробежал», уклончиво говорил: «Ой, опять пробежал кто-то»; а лисицу шахалэ называл просто носатым зверем, а медведя — дедом босоногим, сендушным. Теперь же на уединённой речке вдали от родственников даже к своим детям, даже к украденной чужой жене стал ещё загадочней обращаться: «Вот кто-то пойдёт сейчас на берег реки, вот кто-то посмотрит в глубину чёпки».

Но правильному учил детей.

«Нос находится в середине лица».

«У человека две руки, на каждой пять пальцев».

«Волосы растут на голове, язык и зубы находятся во рту».

«Правая рука сильнее левой, а кровь красна, а кость очень твёрдая».

«У рыбы есть глаза, пусть снулые, но видят, а вот ушей нет, ей такого не надо».

«Есть, — правильно учил, — такие птицы, что летают медленно, часто садятся на землю, перья и крылья у них черные, клюв длинный, а хвост короткий, и в гнёздах, как крапчатые камни, лежат круглые яйца».

Постоянно разное напоминал детям.

«На дереве — жёлтые листья, толстые ветки».

«Огонь горит, мы видим дым, пламя и уголь».

«Вчера вечером шёл дождь, а в небе стояла радуга».

«Когда Красный червь спит, в небе от его дыхания играют огни».

Дети росли умные, как отец, мать, украденную женщину, почти не замечали.

Ну, убил когда-то отец кого-то, так ведь добр, правильному учит. И сам нашёл уединённую речку. Не Кукушкину, а просто уединённую. Может, он людей стесняется. Может, боится того, что заметит его Старуха — пусть даже случайно, при вспышках северного сияния. Вот будет отец (плохой одул) стоять возле урасы, будет любоваться красивым небесным пожаром, а Старуха заметит и обрадуется: «Вот где ты». Может, плохой одул замахнулся бы на Старуху, только притронуться к ней нельзя: она как бы есть, но её нет. Любое копьё, любой нож проходит сквозь Старуху как сквозь воздух. И вся она как прогнившая рыба — в зелени, как в морской траве. На крики, даже на небесный гром не оборачивается, пакостливых духов-паджулов не замечает, при этом слышит самый дальний стон, самый слабый подземный писк, никто от неё не укроется ни за кочкой, ни в холодной пучине.

Задумается, стоит посреди сендухи.

Стоит как огромная насквозь прозрачная гора.

Кажется, никого не видит, ничего не слышит, но вдруг повернёт голову.

Как полярная сова. Одним движением. Это значит, увидела Старуха кого-то, услышала сквозь ветер и адский шум. Знает, что тоска многих людей ведёт в сторону Кукушкиной реки. Даже самые ветхие старики к ней торопятся. Она тяжела как гора, под ней мёрзлая земля прогибается, а это не так: не продавливается под гнилой ногой даже самый тонкий наст. Огромная, как гора, Старуха может ходить по пыльной воде, не оставляя никаких следов.

Имя её? Зачем?

Нет у Старухи имени.

Она такая старая, что имени у неё нет.

Да и зачем имя, если её узнают по взгляду.

И искать Старуху не надо. Опытный охотник берёт копьё, лук, и говорит весело: «Пойду добуду вкусное». Все понимают, скоро вернётся. Сам же, того не зная, не догадываясь, идёт охотник прямо на Кукушкину реку. Собаки рядом бегут, головами вперёд, тоже думают о вкусном. А Старухе всё равно. Она никого не убивает. Она только напоминает, куда кому идти. Неслышно, нежно напоминает, — как влажный сквознячок в уединённом ущелье. И никогда не было такого, чтобы Старуха ошиблась, направила одула, ламута или даже чюхчу не туда, куда нужно. Одного (по нужде) подтолкнёт с обрыва, другого притопит в пыльной воде.

Никто не обижается.

Все при деле.

Схожу на Кукушкину, вернусь к Сказочной рыбе.

Так думал Ойче. Старухе принесу ворона. Так думал.

Мохнатый сказал: очень такое нужно Старухе. Вот и принесу ей ворона. Хэ! Да пусть подарит птицу сильному шаману.

Но вернуться Ойче захотелось сразу, как вышел из урасы.

В урасе — Туйкытуй. Рыба сказочная. А день низкий, серый.

Собака Енгурче чесала ногой линяющий бок, оглядывалась, пакостливые духи-паджулы щекотали собаку. Низкий серый день.

«У нас всегда такая погода!»

Хуже бывает только, когда лопается шаманский бубен.

Ойче шёл, отгоняя плохие мысли. Ну, мохнатый. Ну, глаз в волосатой груди. Зато сильный, Туйкытуй охранять будет.

Шёл. Пел.

«Гин, гин, гин», — пел.

«У моей девушки Туйкытуй — большое сердце. У моей Сказочной рыбы — серебряные глаза. Чомо-чуводжэ — так называют в сендухе мою девушку. Большое сердце, так её называют. Гин, гин, гин. Я на горе Ойдже дважды бывал, я по реке Орок три раза сплавлялся, теперь иду на край света. Гин, гин, гин. Со мной собака Енгурче. Со мной умная собака, всё чует. Я многое видел, теперь увижу Кукушкину. Увидев названную реку, скажу: «Всё плохое, останься позади меня!» Увидев реку, попрошу: «Всё хорошее, со мной останься!»

Вернусь, подарю девушке серебряное грудное солнце.

Буду улыбаться, буду гладить её черные волосы. Расскажу про глупого Красного червя. Этому только есть да спать. Вернусь, мохнатого гостя дразнить буду. Хэ, скажу, видишь? Отпустила меня Старуха. Она всех берёт — молодых и старых, а меня отпустила. Мохнатый не поверит, скажет: «Хэ! Ты наверно сам ворона съел, и с полпути вернулся». Скажет недоверчиво: «Старуха никого не отпускает, такого с сотворения земли не было. Если Старуха видит кого-то, то он (или она) при ней остаётся. Что с того, что Старуха рыхлая, старая, тёмная, она всех видит насквозь, она слышит самые затаённые мысли. Ворон в мешке тоже многое видит и слышит, может, даже затаённые мысли слышит, такой умный, потому, наверное, Старуха и просила его принести.

Вернусь, лягу с Туйкытуй под уклон урасы.

Спросит: «Ты пришёл?»

Отвечу: «Я пришёл».

«Что видел?»

«Край света видел».

И расскажет, как пусто на краю света.

Туйкытуй удивится, неужто совсем так пусто?

Отвечу: совсем. Ну, дед сендушный босоногий по снегу бродит.

Дед сендушный босоногий, известное дело, хороший костоправ, хоть и самоучка.

Девушка Туйкытуй на такие мои слова красиво выпятит губы, а мохнатый гость опять не поверит. Спросит совсем сердито: «Передала старуха мне спасибо за птицу?» А Старуха ничего такого не передаст.

Сердце горело, так хотелось вернуться.

Нежные серебристые глаза, выпяченные губы.

Гин, гин, гин. Не надо торопиться. Пусть Туйкытуй скучает.

Когда вернусь, будем чай пить из шиповника. Вдалеке кукушка, шаманская птица, крикнет: «Ты вернулся, Ойче?» Никто верить не будет. Все изначально знают: Старуха с Кукушкиной никого не отпускает. Ни один человек не возвращался с известной реки. Услышав обратное, даже Красный червь засмеётся, шевельнётся во сне, нарушит спокойствие рек, гор, неба. Все знают: никто никогда не возвращался с края света. Там совсем пусто.

Ну и пусть.

Будем ложиться с Туйкытуй под уклон урасы.

Мерцают, как подмигивают, угли в очаге. Раздетые, будем нырять под тёплое одеяло — оно заканчивается мешком для ног. Будем весело прижиматься голыми горячими телами. Старые женщины говорят: «Умная девушка не снимает передника, когда ей не нравится гость». А для меня Туйкытуй сразу сняла.

Пахнет рыбой, выпячивает губы, серебряные глаза.

А над урасой будут светить звёзды.

Ночи в сендухе длинные.

Будем шептаться.

«Огонь горит…».

«Топор наточить надо…»

«Завтра забью молодого олешка…»

«А мне сделай лодочку, хочу плыть по реке…»

Из темноты мохнатый гость с другой стороны урасы тревожно будет прислушиваться. Обнимая хозяйку, будет шептать: «Вот придут ана-пугалба, у рта мохнатые. Скоро придут. Много звериных шкур потребуют». Подумав, непременно добавит: «У ана-пугалба глаза строгие. Они непослушного одула обдирают совсем догола, вместе с кожей». Непонятно будет почмокивать маленькими губами: «Кости с жилами отдельно сушат, кости ног, суставов кости в мешок кладут».

«Ой, — будет бояться девушка. — Ойче, крепче обними меня».

И, выпятив красивые губы, будет обещать: «Ругать не будешь, бить не будешь, детей любить будешь, нарожаю сыновей крепких…»

Ойче в ответ скажет: «Знаю один лиственничный остров. Там особенный лес, одни ондуши. Кривые, в шишечках. Черные, будто камни с Кукушкиной. Там особенные дикие олени свободно ходят. Там, спасаясь от комаров, дикие олени свободно переплывают большую реку, направляются в сторону большого моря. Там на берегу валяются камни, похожие на морскую пену. А Старуху эти олени просто обходят стороной, чтобы к зиме снова вернуться на свой остров…»

Туйкытуй попросит: «Расскажи сказку».

«Старушка жила, — так Ойче начнёт. — Зайца сыном имела. Однажды ночью пришёл к урасе волк…»

Испугается: «Боюсь! Не надо такую».

«Умный заяц был, — начнёт Ойче новую. — Большой умный ушкан. — Сразу указал, не стал скрывать: — Много добра имел. Ночью в его урасу через дымовое отверстие сказочный старичок заглянул. Голодный одноногий чюлэни-полут заглянул. Сказал твёрдо: «Хэ, ушкан, дай еды». Заяц рассердился: «Ночь кругом. Какая еда? Ступай отсюда». Тогда чюлэни-полут выразительно дунул на сажу дымового отверстия: «Дай какой-нибудь еды, а то тебя съем». Выразительно добавил: «Обязательно тебя съем». Умный ушкан не испугался. Потому и умный. «Бросай ремень!» — крикнул. Чюлэни-полут кожаный старик ремень в дымовое отверстие бросил. Ушкан привязал указанный ремень к столбу, стоявшему в середине урасы, крикнул: «Тяни!» Сказочный старик потянул, удивился, какое тяжёлое привязал ушкан! Ох, как много еды привязал ушкан! Крикнул: «Почему не тянется?» Заяц ответил: «Мяса много привязал к ремню, сильнее тяни». Сказочный старик потянул сильнее, потом совсем сильно потянул, тогда заяц разом перерезал ремень. Чюлэни-полут с урасы упал, кости у него сломались…»

«Боюсь. Другую хочу».

Тогда Ойче расскажет другую.

Про одного ламута — плохого ламута.

Этот ламут пришёл на место, занятое одулом.

Сердито оттолкнул хозяина руками: «Уходи! Совсем не люблю одулов. И тебя не люблю. Уходи отсюда, глупый одул. Здесь я буду».

Кто одулов назвал одулами, теперь уже никто не помнит.

Просто все знают: были и есть на свете одулы, живут — от самого рождения до Кукушкиной реки. А ламуты — племя пришлое. Ходят с места на место, пугают зверя, берут чужое. Сказал ламуту: «Не пойду». Тогда плохой ламут стал бить одула гибкой талиной: «Хэ! Теперь пойдёшь?» Одул ответил, закрывая лицо руками: «И теперь не пойду». Ламут стал опять бить. «А теперь?» Тогда одул не выдержал, заплакал и побежал звать братьев. Увидев многих одулов, плохой ламут сам испугался и побежал. Догнали, убили. Возле урасы чужой убили. Со звоном выскочила девушка из чужой урасы. Погнались за трусливой — по звону её металлических украшений. Красивая чужая девушка быстро бежала, потом спряталась за кочками. Хорошо, явился из ничего ветхий пёс Погиль, пригрозила всех погнать за Кукушкину…

«А ламутская девушка убежала?»

«Хэ! Этого не знаю».

«Страшно как».

Так шёл Ойче.

Так пел. «Гин, гин, гин».

Весело представлял, как гонит под звёздами ламутскую трусливую девушку — гонит босиком, по звону металлических украшений, страсть.

Он бы догнал. А Старуха?

Хэ! Она занята другими.

Вот скоро вернусь. С Туйкытуй шептаться буду.

Расскажу моей Сказочной рыбе: вот видел край света.

Расскажу: там всё другое. Там всё как в смутном тумане.

Там снег идёт, расскажу. Там река большая, и вода в ней почти не движется, тёмная, будто покрыта пылью. Даже Сказочная рыба не поверит: «А как ты вернулся? Разве с Кукушкиной реки возвращаются?» Он ответит: «Вернулся, чтобы тебя обнять». Туйкытуй испугается: «Нет, Ойче, так не бывает. Теперь уходи. Тебя боюсь. Жить с мохнатым буду. Ты не мой». А он скажет: «Я твой».

Так шёл, песню пел.

Собака Енгурче рядом бежала.

Вернусь. Я быстрый. Туйкытуй встретит, радостно выпятит губы, спросит: «Красный червь за тобой гнался?»

«Зачем ему? Он сияние в небе раскачивает».

А Туйкытуй опять не поверит.

Страсть!

Холодно.

Северное сияние.

Увижу край мира, вернусь.

Ворон в мешке подслушивал мысли Ойче, сердился:

«Крух! У нас всегда такая погода!»

«Молчи», — сказал.

Сумеречная позёмка.

Кукушка кричит вдали.

Спросил: «Правильно иду?»

Кукушка помолчала и ответила: ку, ку…

Явились в стороне от берега в тихих снегах тёмные могильные лабазы — деревянные амбарчики на столбах. Там рядом с ушедшими лежат деревянные птички, круглые камешки, только играть ими нельзя. Зачем? Лучше сразу пойти на Кукушкину реку. Никто не сбивается с дороги на Кукушкину реку, и я не собьюсь.

Все же спросил: «А вдоль этой речки дойду?»

«Если на Кукушкину — обязательно».

Ворон всё знал.

Ойче спросил: «А если по северному распадку?»

«Крух! Всё равно дойдёшь».

Радовался правильности пути.

«Гин, гин гин».

Пел: «На известную реку иду…»

Пел: «Иду на Кукушкину… Девушке Туйкытуй рассказывать буду…»

Пел: «У девушки Туйкытуй большое сердце… Девушка Туй-кытуй — Сказочная рыба… Она выпятит губы, страсть».

Кукушка вдали замолчала, и Ойче увидел движущуюся тень на снегу.

Это, наверное, облачко пакостливых духов-паджулов летело навстречу.

Конечно, они. Воздух портили шумно. Хихикали.

«Ты на Кукушкину? Помочь тебе?»

Отмахивался:

«Не надо».

Жужжали в ухо: «Указать, где шаман живёт?»

Отмахивался от плохих запахов: «А как шамана зовут?»

Если и не знали, всё равно ответили: «Карак-полут зовут. Совсем старый шаман. Совсем сильный. Нас слушает. Карак-полут, — повторили с гордостью, — вот как зовут шамана. Тебе попрощаться поможет. Мы ему бубен принесём. У нашего бубна лиственничный обод в форме яйца, обтянут кожей двухлетнего оленя, внутри крест из оленьих жил. И колотушка простая, крепкая. Специально сделана из креня — плотной и твёрдой кривой лиственницы. Обтянута мехом с оленьих ног. Будешь прощаться, брось в огонь кусок сала или другой вкусной еды. Потом согреешь бубен у очага. Потом Карак-по-лут завяжет все ремешки своего кафтана и обуви. Потом, покурив, сядет лицом к своей урасе. Помощник подаст шапку — вышитую, с бахромой из ремешков до самой груди, бубен подаст. Шаман бить начнёт. Ты прощайся. Тебе никуда спешить не надо. Только слушай шамана. Пусть шаман свистит, подражает зуйку или рябой кукушке, или даже филину, или даже волку…»

Ворон из мешка голос подал:

«Крух! У нас всегда такая погода».

Снег.

Всё белое.

Ни олешка, ни человека.

Пробежал вдали сказочный старичок на одной ноге.

Ойче хотел окликнуть: «Что видел? Что слышал?» — но чю-лэни-полут был занят, торопился. В сендухе у всех свои дела. Даже у пакостливых духов-паджулов. Сидят на краешке низкого серого облака, болтают ногами, шумно пускают воздухи. Осыпается с неба нежный иней, вспыхивает мир зелёным и малиновым. Красный червь в долгом сне сонно поворачивается с боку на бок.

А в овражке — следы. Явственные.

Может, там кого спихнули с обрыва, чтобы быстрей добрался до Кукушкиной. Может, даже не человек помогал. Может, медведь помогал. Сердился. Ничего, что сердился. Он наш — чёрный дедушка. Он летом вообще не трогает одулов. Знает, что одулы малину совсем не едят, считают её собачьей ягодой, потому всю отдают медведю, а сами кушают бруснику.

Сытые духи куражатся.

Вот след старого стойбища.

Видно, что люди ушли сами. Видно, что откочевали в сторону больших рек.

Не ламуты прогнали, видно, сами ушли. И не коряки, это тоже видно. Ламуты действуют неожиданно, а коряки, нападают под утро, сонных колют копьями. А может, здесь ана-пугалба прошли, у рта мохнатые. Эти не силой людей уводят. Эти людей уводят уговорами. У них шерсть у рта, так говорил мохнатый гость, оставшийся в урасе охранять хозяйку и Сказочную рыбу. Ана-пугалба никогда не торопятся, они непреклонно идут по своим делам, хорошим обращением заставляют повиноваться. Против них острого не направляй, опасно.

А куда пошли?

Это не всегда поймёшь.

Следы запорошило снежком.

Если бы шли в сторону девушки Туйкытуй, встретил бы.

Конечно, в сендухе есть сотни уединённых распадков и тайных троп, но ана-пугалба обычно выбирают самый прямой. Никого и ничего не боятся, пакостливых духов-паджулов гоняют как комаров.

«Крух», — подтвердил из сумки ворон.

Вот ворон знает все языки, все направления.

Ворон поёт как олюбенец, ругается как зрелый чюхча.

Правда, любит дразнить. «Уведут ана-пугалба девушку».

«Откуда знаешь?»

«Крух! Долго живу».

«Тогда молчи», — сказал.

«Хэ! — повторил ворон. — Ана-пугалба любят юных».

«Не уведут. Сторожит девушку мохнатый».

«А ты вспомни, что он сказал». И, не ожидая ответа, напомнил, не выглядывая из сумки: «Крух! Придёт время, он отведёт хозяйку и Туйкытуй к Старухе».

«Хэ, они ходят медленно. Догоню».

«Не успеешь», — сердился ворон.

Ойче не ответил.

Вдруг ветер усилился, бил в лицо.

Небо нависало над сендухой не звёздное, а вдруг белое, как брюхо росомахи. Тени везде скользили. Справа и слева — скользили. Кто там идёт? Куда идут?

«На Кукушкину идут», — сказал ворон из мешка.

«Хэ! Мохнатый говорил, там темно, там совсем пусто».

Вдруг вышли на берег, ворон ответить не успел. Может, хотел подсказать полезное, но не успел, совсем не успел. Сильным, резким порывом ветра сбило тихого одула с ног.

«У нас всегда такая погода».

Скатились Ойче и собака Енгурче вниз.

Совсем вниз — к воде, к чёрным, округло выступающим из мокрого снега камням.

И пакостливые духи-паджулы над ними метались в снежных вихрях, взвизгивали, хихикали.

Очнулся Ойче в лодке.

Небо белое, но уже не низкое.

Руки затекли. Ноги замёрзли. Значит, жив.

Сказал смутному ламуту на носу лодки: «Хэ! У тебя ветка течёт».

Ламут не обернулся. Не захотел. Смотрел куда-то вперёд. Огромный, как гора, очень огромный. Стоял на носу тальниковой ветки, в древней, расползающейся кукашке, отталкивался шестом.

«Я жив?» — спросил Ойче.

«Крух», — ответил из мешка ворон.

И добавил: «У нас всегда такая погода».

«Хэ! Куда правим?» — спросил Ойче ламута.

«На Кукушкину», — вместо ламута ответил ворон. Сидел в мешке, а всё видел.

«Только не говори, что нас ламуты убили».

Ойче с трудом приподнялся.

Борта ветки низкие, стал осматриваться.

Сперва на близком и плоском заснеженном берегу увидел покосившийся курул на тонких столбах. Почему такое? Это почему курул? Говорили, что на Кукушкиной совсем пусто, а тут — курул, ветхий амбарчик… А вдали… Что там вдали? Хэ! Люди идут… Много людей…

Кто такие идут?

Потом увидел: в тальниковой ветке у ног огромного ламута пёс сидит.

Совсем старый, драный. Дряхлый, как труп. Может, ещё дряхлей.

Ещё рассмотрел: не ламут толкает ветку шестом.

Даже опустил глаза, так испугался, так не хотел подробно рассматривать стоявшего, но всё-таки поднял взгляд. Нет, не ошибся. На носу ветки стояла Старуха. А старого пса при ней, зовут наверно Погиль.

В сендухе такое все знают.

Всё равно без шамана понять трудно.

Что мы в этом туманном мире, если нет шамана?

Впервые пожалел, зачем одну оставил Большое сердце, Сказочную рыбу по имени Туйкытуй? Разве с Кукушкиной реки возвращаются? Так холодно на сердце стало, будто правда попал на Кукушкину. Ведь знал, куда шёл. Ведь знал, что многие хотят вернуться, думают, что легко убегут от Старухи, выпрыгнут из ветки на берег.

А как выпрыгнешь, если низкий берег не совсем рядом?

Ворон, может, и не такое видел за долгую жизнь, но молчал в мешке.

То, что знает опытный ворон, не понять даже самому умному одулу. А я какой? Я простой. То, что знает опытный ворон — это так много, это предел знания. А дряхлый пёс при Старухе, видел ещё больше.

Позвал негромко: «Енгурче!»

Но своей собаки нигде не увидел.

Наверное, забрали его собаку. Наверное, будет теперь Ен-гурче в чужой упряжке. Под колеблющимся Северным сиянием будут смерзаться у Енгурче нежные собачьи реснички, но это уже всё равно.

Говорила Туйкытуй: не ходи!

Говорила: там страшно! А он пошёл.

Удивился: неужели это и есть край света? — ветхий курул на берегу… тёмная, будто пыльная вода… И Старуха медленно обернулась… Правда, смотрела не на Ойче, смотрела на воду, просто так обернулась… Всё же Ойче увидел дряблое гнилое лицо, и многие морщины — как от слёз. Но зачем ей плакать? Брызги воды, наверное.

И ворон из мешка непонятно подтвердил: «Крух!».

А Старуха молчала.

Давно устала, наверное.

Давно ждёт дня, наверное, когда на Кукушкину реку явится самый последний человек, самый упрямый. Не ходынец и не ламут, и не шоромбойский мужик, и даже не олюбенец, не керек, никто не знает, кто последним будет. Но однажды такой явится, и Старуха спросит: «Ты пришел?»

И человек ответит: «Я пришёл».

«Хэ! Так долго шёл».

Но Старуха не рассердится.

Не её дело — указывать, когда кому приходить. Её дело — каждого встретить. Так же, как дело ветхого пса Погиля — проставить стёршимися зубами клеймо на какой-нибудь конечности пришедшего.

Но это не со мной будет, подумал Ойче.

Я просто так иду на край света. Я ещё не к Старухе. Хочу увидеть, что там — за самой последней рекой? Какие там, за Кукушкиной, горы? Какие распадки, как лежит бескрайняя (если так) сендуха, какая еда пасётся? Неодобрительно покачал головой: если это уже Кукушкина, то почему вода в реке такая тёмная? В такой наверно и рыбы нет. Кто в такой воде жировать будет — в тёмной, пыльной? Если это правда край света, то зачем белёсое небо, хихикающие духи?

Сжалось сердце.

Вспомнил Большое сердце.

Сказал себе: «Вернусь к Сказочной рыбе. Меня ждёт».

Ворон в мешке совсем неопределённо хмыкнул: «Крух».

А Старуха так и смотрела вперёд, не приближая ветку к берегу.

Ни разу на Ойче не взглянула, не спросила, куда это теперь он с нею?

Да и зачем спрашивать? И жаловаться незачем, это понимал.

На Кукушкиной реке кому жаловаться?

Совсем ветхому псу? Старухе?

На кого можно жаловаться на пустой пыльной реке?

Отметил про себя ещё раз, что пёс при Старухе совсем ветхий, и сама Старуха ветхая. И течения почти нет в реке, такая медленная. От разных людей не раз слышал, что на краю света пусто, там совсем ничего нет, а вдали… как в тумане… что-то там виднеется… Будто деревянная ураса… Такие бывают?.. Будто люди в длинных кафтанах… Может, это ана-пугалба, у рта мохнатые? Может, это те, которые издалека приходят, против которых ничего острого не наставляй? Ойче от многих слышал, что у рта мохнатые тоже хотят увидеть край света. Потому и идут в сендуху на берега Кукушкиной. Даже Старуху пытаются оттеснить. Встретив, не бегут от неё, а пытаются оттеснить. Пусть у них это пока не получается, но пытаются. Знают, что только живым можно оттеснить Старуху.

«Сами найдём дорогу!»

Смотрят на реку, не боятся.

А как такое можно? Старуха, она как гора.

Всё равно ругаются. До Кукушкиной реки даже простые рыбы добираются, а мы — ана-пугалба! Уходи, Старуха! Мы не твои. Мы каналы пророем, спустим из болот гнилую воду, растопим вечный лёд, насажаем большие кудрявые деревья, запустим в сендуху весёлого соболя.

«У нас всегда такая погода».

Но Старуха на Ойче больше не оборачивалась.

Медленно водила шестом, вела тяжёлую тальниковую ветку вдоль плоского берега, усыпанного черными камнями. Берег тянулся теперь так близко, что можно допрыгнуть.

«Не допрыгнешь», — сказал из мешка ворон.

«Хэ! Почему?»

«Духи обидятся».

«Пусть обижаются».

«Всё равно не допрыгнешь».

Тяжёлая ветка медленно скользила вдоль заснеженного берега — низкого, всё равно некоторыми местами обрывистого. Потом берег возвысился, пошёл круглыми каменными буграми, чёрными промоинами, ворон беспокойно заворочался в мешке, наверно болело укушенное крыло.

«У нас всегда такая погода»

А берег всё выше. Там, наверху, озёра.

Говорят, некоторые шаманы, сговорившись, хотели соединить лежащие наверху озёра, спустить воду в Кукушкину. Чистая холодная вода унесёт всю пыль с реки, смоет мутный ил, рыба появится, живые люди придут.

А Старуха уйдёт. Она не любит жить рядом с живыми.

«Хэ! Это край света?»

Даже ворон в мешке промолчал.

«Хочу вернуться, — бормотал про себя Ойче. — Я Сказочной рыбе обещал: как увижу край света, так сразу вернусь. Или это ещё не край света? Вернусь, расскажу, что видел, что слышал. Меня Сказочная рыба обнимет…»

Старуха, не оборачиваясь, шевельнула огромным прозрачным плечом, а её ветхий пёс встряхнулся. Может, услышали тихого одула?

Ойче обрадовался.

«Вернусь, — бормотал, — обниму Туйкытуй, обниму Сказочную рыбу. Придёт весна, поведу мою Туйкытуй по рыбным речкам. Первая весна при таянье снегов, вторая после таяния снегов, а третья после того, как исчезнет плотный снег в самых дальних распадках. Летом всё цветёт. Лето в сендухе до самой осени. Не бывает лучшего времени. Комар устал, собачья ягода созрела, медведь, дед сендушный, пригибает густые кусты лапой, ест ягоду прямо с куста, ни на кого не глядит, чавкает. Деду хорошо, даже баб не трогает. Малина, шиповник, одул-лэвейди — голубика…»

«Гин, гин, гин, — так пел. — На берег хочу».

«Крух! Мы давно уже оттолкнулись от берега».

Ворон ничего не видел из мешка, но обо всём знал.

«Вернуться хочу! Смотреть в глаза Туйкытуй хочу».

«Тогда зачем ушел? Зачем оставил Туйкытуй мохнатому?»

«Хотел край света хотел увидеть».

Ворон обидно сказал: «Крух».

Ворон всё знает. Он пакостных духов-паджулов подслушивает. Может, Красного червя подслушивает, может, саму Старуху. Хотя Красный червь — это ладно. Этот пусть себе спит. Без Красного червя в мире беспокойства меньше. Пусть спит, пусть неровным своим дыханием раскачивает небесные огни.

«У нас всегда такая погода».

Теперь берег совсем мало менялся.

Тянулся вдаль каменный, невысокий — в сосульках.

Ниже, у самой кромки песков — тёмная бархатная вода.

Иногда берег вообще становился плоским и низким. Толкнись Старуха шестом сильней, так бы и хлынули потоки воды в сендуху. А вдали… далеко вдали… смутно различались какие-то огромные неправильные размеры, будто прозрачные горы бесшумно сталкивались… А всё равно ничего не происходило… Ну, налетит тёмное облачко паджулов, с подлым хихиканьем испортит воздух…

Это что? Это и есть край света?

Кажется, сейчас снег пойдёт, а не падает ни снежинки.

А что там дальше? Что там, за медленными поворотами? За самыми дальними, за самыми медленными и невидимыми? Что там, на другой стороне Кукушкиной реки, в вечной тени?

Вернусь, всё расскажу.

Сказочной рыбе всё расскажу.

Спросил вслух:

«Отпустишь?»

Ответил ворон.

Ответил: «Крух».

«Такое что значит?»

«Ты меня, ворона, Старухе несёшь».

«Хэ! Пусть отпустит и ворона».

«Зачем? Всё равно летать не может».

«Хэ! Тогда пусть она накажет росомаху».

«Крух, — иносказательно ответил ворон. — Росомаха тут тоже ни при чём. Она создана так, ест живое».

Ойче негромко вздохнул:

«Жить на такой реке — неправильно».

«Всё у тебя неправильно», — совсем рассердился ворон.

А Старуха — оплывшая, грубая, как гора, так молча и стояла на носу ветки.

Ворон недовольно подсказал тихому одулу: «Крух! Ты не говори с ней».

Ничего не скрыл: «С ней говорить не надо».

И будто подтверждая слова ворона тревожно и бесшумно поплыл над водой странный свет, тоже пыльный, неровный, как бы мигающий, тёмный, а от этого вода стала ещё темнее, и Старуха увеличилась, стала совсем громадной. Как осенняя гора, такой казалась. Только полупрозрачная.

Хэ! Как такое понять?

Было ли время, подумал, когда вялые тяжёлые руки Старухи, как у людей, выглядели тонкими и живыми, такими, что даже отдельная росомаха могла укусить, или их облепляла мошка? Было ли такое время, когда Старуха (ещё молодая) выглядела живой, выпячивала губы, серебрилась глазами?

«Хэ! — повторил. — Вернуться хочу».

Ворон промолчал, но Ойче и сам увидел.

Под Северным сиянием, под мигающими цветными сполохами, под раскачивающимися занавесами небесного света как долгие живые ручьи тянулись нескончаемые цепочки людей. Сквозь неясный влажный туман шли и шли на край света люди. Слышали, наверное, что там пусто, что там всегда холодно и ничего нет, там даже рыба не живёт в пыльной воде, а всё равно шли. С родителями, с жёнами, с детьми, с олешками и собаками.

Мигающий свет освещал обрывы.

Один за другим. Шли. Затылок в затылок.

Охотники, старики, жены, матери, дети. Куда шли?

Старуха не оборачивалась, смотрела вперёд, но Ойче вдруг понял.

Может, правда, имела когда-то нежные руки? Это кто теперь знает? Может, имела урасу или чум? Может, желала вкусного? Но текущее, как река, время истончило её. Вся обтаяла и раздулась.

А люди идут и идут.

Яндинцы идут — гусиные люди, хмурые ононди, высокие охотники из племени олюбенцев, тёмные шоромбойские мужики. Затылок в затылок. С реки Алазея — алаи, с реки Ковы-мы — низенькие омоки, и лавренцы с ними. Прихрамывая, торопятся испуганные чуванцы — морские люди. За ними ходынцы, за ходынцами — анаулы, и горные люди с берегов нандыря. Затылок в затылок торопятся умелые охотники с Коркодона, рыбаки с Извилистой. Досадливо отмахиваются, как от комаров, от хихикающих паджулов. С первого взгляда ведь не отличишь омосьо погиль от эрчэ погиль — все эти пад-жулы одинаково хихикают и повизгивают, с воздухом обращаются небрежно. Но омосьо погиль, если у тебя беда, могут помочь тебе, а эрчэ погиль специально подтолкнут в спину, выведут в места страшные.

Горбиканы шли.

Человек пять, но шли.

За ними хоромои. Они тоже свои.

И горбиканы, и хоромои — не злой народ, только бывают горбатыми.

А вот не живи у Большой воды! Пусть только раз в году, но к берегу непременно является из тёмных морских глубин огромное, скользкое, поблескивающее мокрой чешуйчатой шкурой чудовище, чтобы вкусно и сытно покушать. И горбика-ны, и хоромои точно знают время появления такого чудовища. Никогда не спорят, не сердятся. Зачем? Убирают с берега плавник, водоросли, рачищают площадку, раскладывают на плоских камнях еду.

«Который из глубин, приходи, кушай».

Однажды случился пустой гололёдный год.

Часть олешков погибла, не добыв из-под льда замёрзшего ягеля, часть совсем ушла из сендухи. А чудовище явилось. Из своих мрачных глубин явилось. Ему из моря не всё видно, не знало про гололёд. Люди думали: может, не явится, переспит голодный год в мягком иле на морском дне, а оно явилось. Такое голодное, что страсть! Сказать — язык обмирает. Не найдя подарков, не найдя никакой еды, сильно рассердилось. Отплыв от берега, стало хлестать хвостом по воде. Тяжёлые волны накатывались на берег такие огромные, так страшно светились, что, кажется, само небо горело.

«Вернуться хочу».

«Этого не проси», — сказал ворон.

Сам он нисколько не дивился тому, что никто с реки не возвращается.

Вон как много идёт совсем разных людей к Старухе, совсем разные идут, отовсюду, никто никого не гонит, а обратно не возвращаются.

Кто-то плачет, а всё равно идёт.

«Крух, — недовольно подтвердил ворон из мешка. — Назад никто не возвращается. Родился, твой первый шаг — в сторону Кукушкиной. В какое бы место ни хотел пойти человек, всё равно — на Кукушкину. И не спрашивай, Ойче, зачем так. Ты простой одул, тебе никто не ответит. Ты ведь тоже не можешь сказать: зачем звёзды? зачем вода? зачем вкусная рыба? зачем девушка Туйкытуй ждёт тебя? Зачем камни на берегу так похожи на замёрзшую морскую пену?..»

Из сумеречности впереди проявился низкий и долгий мыс.

Вон какой низкий и долгий… Видны на камнях полосы цвета охры…

И ничего больше. Совсем ничего. Куда ни глянь, снег, сквозняки, голые промоины, блеск тревожный.

«К Туйкытуй хочу».

«Крух! Совсем простой одул».

Ойче не ответил ворону. «К Туйкытуй хочу».

Так подумал. Если бы все эти люди на берегу умели любить, то не бежали бы в сторону Кукушкиной. Есть ведь и другие реки. Светлые, с жирной рыбой. Если бы все эти люди умели смотреть в глаза друг другу, были бы у них другие дела. Вот, подумал, прыгну сейчас на чёрный песок, смешаюсь с идущими, и потеряет меня Старуха. Меня в урасе Сказочная рыба ждёт. Мы с ней под уклон урасы ляжем. У Туйкытуй плечи круглые, она передник снимает, когда мы идём спать. Если выскочу на берег, никто не догонит. Даже паджулы.

Как добрый знак, блеснула вдали звезда.

А если не допрыгну до отмели? Если упаду в Кукушкину? «Крух! Упадёшь», — подтвердил ворон.

Шли и шли люди.

Где-то, наверное, есть брод, там перейдут реку.

Там, где брод, там, наверное, чёрные камни припушены сверху колючим инеем.

Там, наверное, звезды можно достать рукой, так близко просвечивают сквозь занавес юкагирского сияния. Там всё мертвенно, неподвижно, дед босоногий сендушный спит, белка прячется.

А люди идут.

Не хотят, а идут.

И шаманская птица молчит.

И сова спрятала голову под тёплое крыло.

Туйкытуй, вспомнил. Сказочная рыба. Серебряные глаза.

Никакого течения на реке не видно, а ветку относит в сторону.

Старуха не оборачивается. Ей-то зачем? Вон люди на берегу. Вон они, идут и идут люди. Одеты по-разному. Одни в том, что было на них, когда встали и пошли, а другие и без этого, ничего надеть не успели. Пакостливые паджулы тёмными облачками толкутся во влажном морозном воздухе, вскрикивают, хихикают. Они всегда вскрикивают и хихикают. Как бы любуются чудесным сиянием звёзд, а всё равно кидают чёрные камни в спящего Красного червя, шумно портят воздух.

Крикнул идущим: «Вы пришли?»

Никто не ответил.

«Что видели?»

Опять никто не ответил.

Да и зачем им отвечать одинокому одулу?

Отвечай, не отвечай, всё равно с Кукушкиной никто не возвращается.

Сильный, много умевший олюбенец Мачэкан не раз говорил (многие это слышали), что он вернётся домой с этой Кукушкиной реки. Однажды ушёл, и больше его никто не видел. Другой такой же сильный по имени Лопчо, ламут, тоже не раз хвалился: вот он точно вернётся с Кукушкиной реки, и всё всем расскажет. Кто с той поры видел их?

Идут по берегу рослые яндинцы.

Идут по берегу гусиные люди в перьях.

Рыбы в реке слушают старого окуня, яндинцы в сендухе слушают крик вожака гуся. Вон среди чёрных камней валяются трубчатые птичьи кости. Гусиные люди молча обходят такое стороной, мало ли, вдруг кости гусиные? Битые кости валяются даже у самой воды. А далеко-далеко в сендухе, отсюда еле видно, бежит полярный песец, будто плывёт по снегу, тоже в сторону Кукушкиной. Красиво бежит. Думает, наверное, что охотится, а сам бежит на Кукушкину. Но может, у него получится, подумал Ойче. Бегущему, кто бы он ни был, хорошего пожелай. Вон недалеко от берега тащится по заснеженным камням шоромбойский мужик. В одной руке нанизанная на талину сушёная рыба, в другой — нож-пальма. Сердитый.

А всё равно пожелай хорошего.

«Крух!» — неуверенно подтвердил ворон.

«Хочу к Туйкытуй. Чомо-чуводже обнять хочу».

«А если не захочет?» — почему-то рассердился ворон.

«Хэ!» — рассердился и Ойче, не спуская глаз с идущих.

Погладил озябшую собаку Енгурче, вдруг припавшую к ноге.

Вот не было собаки, пропадала где-то, отстала, и вдруг сама явилась, будто выпала из влажного воздуха. К добру? К худу? Чешет бок задней ногой, делает вид, что так и должно быть. А вокруг огромные прозрачные тени мрачно передвигаются, гасят общую сумеречность — горы света и тьмы, огромные горы отвердевшей тьмы, отвердевшего света, и в этом призрачном отвердевшем свете хихикают пакостливые паджулы. Ещё припёрся на берег хромой чюлэни-полут, столкнул кого-то с обрыва.

Ни на миг не прерывалась цепочка идущих.

Может, день прошёл, может, целая ночь прошла.

А может прошло уже два или три долгих дня, кто знает?

Может прошло уже много-много долгих пустых дней и ночей?

Вон как страшно клубы тумана поднимаются над смутными омутами, будто кто-то большой дышит из тёмных глубин Кукушкиной. Даже чюлэни-полут испугался, отступил от воды.

«Крух!» — неодобрительно сказал ворон.

Ну, один день… Ну, ещё один… Ну, ещё ночь…

Может, ничто не заканчивается на краю света, и ночь бесконечна…

Да и зачем иметь на краю света разные дни и ночи, если идущие на Кукушкину заняты только одним: идут… Идут нескончаемо… Идут в кукашках, в кухлянках, в передниках… Идут хромая и подпрыгивая, спотыкаясь и падая…

Вон бредёт, тяжело припадая на раненую ногу, большой ана-пугалба, у рта мохнатый. Видно, ранили во сне, выскочил из урасы голый. Теперь бредёт, дышит на мерзнущие пальцы. Звёзды светят, а всё равно совсем не видно, что там, ну, что там — за Кукушкиной рекой? Что там — на другом её берегу? Если правда, что там всё заканчивается, то как это может быть?

Ойче вытягивал шею, пытаясь разглядеть.

Но нет, не видел. Везде какая-то тёмная полупрозрачность.

Далеко ушёл от знакомой урасы. Но вернётся. Сказочная рыба, увидев Ойче вернувшимся, обрадуется: «Ты пришёл?» Он ответит: «Я пришёл». И расскажет про скрадываемый снегом шум многих ног… И про раскачивающиеся под звёздами низкие юкагирские огни… И про огромную, как гора, затмевающую свет Старуху… И про нескончаемую цепочку людей… Вон они идут, неутомимо идут и идут к неведомой переправе, может, к мелкому броду, на котором живых людей начнут колоть копьями, как олешков…

Если и так, никто не останавливается.

Сами идут, никто никого не гонит.

Ойче узнавал некоторых.

Вот идёт охотник-одул, когда-то потерявшийся в сендухе.

Вот еле переступает старыми ногами женщина-ламутка, когда-то провалившаяся под тонкий лёд. За ней, пригнувшись, — одул Курча, обижавший Ойче в детстве.

«Как будешь говорить с тем, кто обижал тебя в детстве?»

Это ворон спросил. Не выглядывая из мешка.

«По-хорошему», — ответил Ойче.

«Крух», — выдохнул ворон.

А люди идут.

Один за другим.

С кем-то бегут собаки. Кто-то олешков гонит. Страсть.

Идут и идут бесконечные молчаливые люди, вытекают всё ещё живыми ручьями из озера жизни, идут под ниспадающими занавесами голубого и красного огня. Радуются, что так хорошо идут, так просто идут. Не знают, что перед ними уже Кукушкина. Вдруг замешкался один, по одежде — олюбенец. Замешкался, остановился на обрыве, украшенном длинными сосульками, уставился на пыльную воду, начал вспоминать что-то. А этого делать нельзя. Это он напрасно. Воспоминания не только стариков губят. Пакостливые духи-паджулы плотным визжащим облаком налетели, столкнули задумавшегося олюбенца в воду.

Вот и хорошо. Теперь ему торопится не надо.

Течение само (куда надо) вынесет задумавшегося.

Оборванный хромой чюлэни-полут, отбежав в сторону, хитро чертил выгнутой, неправильно сросшейся ногой по плотному снегу, смеялся над собаками, над людьми, над паджулами. Он ничего не боялся и ничего не искал. Неизвестные дети молча бежали, молча радовались. Сердился разбуженный топаньем многих ног медведь — дед босоногий сендушный. Моргая маленькими глазками, рассматривал бесконечную цепочку молчаливых людей, собак, оленей, мотал головой. Она у него большая, челюсти короткие, сильные, он живёт, сколько хочет, обычно недолго. Он даже на Старуху рычит, но ей это всё равно: она всё про всех знает.

Идут и идут. Многие люди идут.

Одни ещё думают, что будут ловить рыбу.

Другие думают, что будут охотиться, полезную траву искать.

Никто не догадывается, что все они уже на берегу Кукушкиной, и близок край света, и видимость такая, что один другого видит уже всё хуже и хуже.

Дед сендушный сердито поскрёб снег сильной лапой.

Знал, что никто из идущих руку на него не поднимет, значит, пусть себе идут, никого не трогал, только дивился, зачем так громко топают? Пусть идут. Он, медведь, сам наполовину человечьего происхождения. Да, так случается, убиваем друг друга, это так случается, прощения не просим, но и не хвастаемся. Пусть Старуха разбирается в том, кто кого убил. Долган мог пустить стрелу, шоромбоец набежать с копьём. Это только мы, тихие одулы, не едим босоногого, думал Ойче. Нельзя нам, тихим одулам, есть медведя. Мы с ушканами родичи, мы и с медведем родичи. Мы костей деда сендушного собакам не бросаем, мы кости дедушки босоногого собираем целиком и хороним в висячей могиле, как человека.

Деда не обижай, не проживёшь долго.

В небе Луна — как жёлтое дно русского таза.

Одулы идут. На Кукушкину всегда много идёт одулов.

Хэ! Вон дальний сосед, который зимой пропал где-то в сен-духе. А вон ещё один, этот — совсем далёкий сосед, совсем-совсем далёкий. На него мэнерик напал, дурная болезнь. Вот идёт.

«Гин, гин, гин», — пел Ойче.

Вернусь, обниму Большое сердце.

Вернусь, приготовлю вкусного гуся, обмазав его глиной.

Сказочная рыба украсит покрышку урасы кистями из птичьих хвостов.

Будем радоваться. Будем жить. Жирная еда в сендухе сама на ногах бегает. Туйкытуй починит Ойче его зимний малахай, кукашку почистит.

Радовался: вон какой хороший чуванец по берегу идёт. Счастливый, дожил до состояния смерти. А за ним кукугир. Этого зарезали. Наверно долго ревел страшным и низким голосом, не хотел идти на Кукушкину. Тут же тугочар торопится — кривой, как старая ондуша на берегу. Грубые чуванцы таких шелегами называют. Кривой, значит, шелега. Но вообще-то чу-ванцы мало интересного говорят.

Ворон подсказал: «А ты дай такому по скулам…»

И добавил: «… сразу разоткровенничается».

Тугочары и шоромбойцы, одулы и чюхчи, чуванцы и яндин-цы, кого как ни называй, все идут к Кукушкиной. Тонут в далёких речках, мёрзнут на снежных равнинах, а всё равно выносит их к омутам Кукушкиной.

За яндинцем адян шёл, дикий, косоротый.

«Этот по болезни прыгнул в реку», — пояснил из мешка ворон.

«Хэ! Какая такая у человека болезнь?»

«Крух! Зимнее ослепление».

Ойче кивнул. Ойче знал про зимнее ослепление.

Ослепнувший от блеска снегов сам спрыгивает в полынью.

Как с ума спрыгивает. От режущей боли, от невозможности видеть. А ведь только что бегал босой по снегу. Даже не кричал, потому что никаких слов не помнил. Просто босой кружил и кружил по мёрзлой сендухе, не выбирал дорогу, вот и вышел к Кукушкиной.

Ещё Ойче увидел: по низкому берегу шелогон шёл.

А за шелогоном — бырлет, без малахая, голова голая.

Ойче знал этого бырлета по дальним кочевьям, встречался с ним у озёр, даже имя помнил, простое имя Едил, то есть, Голая голова.

Потом опять одулы, за ними ламуты. Может друг друга зарезали, кто их знает, со стороны не поймёшь. За ними низенькие ичаны шли. Может, охотники, но в таком они шли рванье, что можно подумать — год или два валялись где-нибудь в мокрых расщелинах уединённого распадка.

За ичанами — маймаканы со своей реки.

За ними — опять шоромбоец с каменным топором.

У этого засохшие глаза, щёк нет, рыбы съели в реке. Так долго качался в каком-то омуте, что и на шоромбойца не похож, засомневался ворон.

Жители всей сендухи шли по низкому берегу.

«Хэ! — дивился Ойче. — Я думал, тут пусто».

«Крух», — понимающе отвечал ворон.

Смутная снежная равнина.

«А кто остался жить в сендухе?»

На этот раз ворон сердито промолчал.

«Хэ! Вернуться хочу».

Увидел олюбенца в оленьих шкурах. Такого зачем позвали?

Даже собака Енгурче заворчала. Эти олюбенцы всегда дерутся без дела.

Но шли и шли.

Все одеты как попало.

На Кукушкиной нет сезонов.

Сейчас метель, завтра дождь пойдёт.

Всем понятно, «У нас всегда такая погода».

Шли у рта мохнатые. Эти сердитые. Эти совсем не любят Старуху. Если бы не проходили их крепкие кулаки сквозь рыхлое тело хозяйки как сквозь туман, раскрошили бы, развеяли Старуху по реке.

«Хэ!»

«Что такое?»

У Ойче оборвалось сердце.

Обычно так только говорят, но у Ойче, правда, сердце оборвалось.

Он увидел Чомо-чуводжэ в торопящейся цепочке людей, увидел своё Большое Сердце.

А мохнатый?

Где мохнатый?

Ойче всматривался, даже руку поднес к расширившимся глазам.

Почему нигде не видно мохнатого? Обещал беречь Сказочную рыбу и хозяйку урасы, а почему его нет рядом? Вёл Туйкы-туй за руку ана-пугалба, русский. Крепко держал Чомо-чуводжэ за руку, тянул властно. А Сказочная рыба мелко и быстро перебирала ногами.

«Мужа нет, а торопится на Кукушкину».

Так сказал ворон, не выглядывая из мешка.

И добавил: «Крух! Красивая, как выросшая молодая лиственница».

И добавил, наверное, специально для Ойче: «Вся в огне, как рябина осенью».

И пояснил из своего кожаного мешка: «От такой сердце тает, как лёд весенний».

Хэ! За Туйкытуй чюхча шёл.

За чюхчей скользил на лыжах рослый чуванец.

А за чюванцем снова тихие одулы. Трое или четверо. Совсем простые. Совсем мирный народ одулы, просто любят рыбу. К ним же прибился старый ламут. Шли, нисколько не враждовали. Наверно ламут отбился от своих, вот и приладился. Это ничего. Пусть идёт. На Кукушкиной всех принимают. Вон ана-пугалба, у рта мохнатые, принесли в сендуху чёрную оспу, а их всё равно принимают. Одулы не отталкивали старика-ламута, пусть идёт, не жалко. Поодаль даже русский богатырь шёл, страсть. Такой легко уворачивается от целой тучи быстрых стрел, прыгает через самый высокий огонь, бьёт копьём в сердце, а на Кукушкину идёт послушно. Как все. Поверх кукашки наброшен костяной либуль — броня из оленьих рогов, нанизанных на крепкие жилы лося, но Старухе это всё равно.

Беззвучно качнулись в небе зеленые и красные занавесы. Это, наверное, Красный червь заворочался во сне, в сендухе. И глянуло с неба огромное лунное лицо — радостное, нежное.

Туйкытуй.

Выпячивала губы.

Смеялась. Совсем сказочная.

Лицо в небе, а сама шла за ана-пугалба.

Прощаясь, говорила Ойче: «Приходи, буду ждать». Прощаясь, обещала: «Лето кончится, зима придёт, всё равно ждать буду». Страсть! А сама, держась за руку, шла на Кукушкину с ана-пугалба.

А на носу ветки, как гора, стояла Старуха.

У ног её, как ворох промозглой листвы, лежал пёс Погиль.

По берегу всё белое-белое — понхо, понхо. И снег белый, и небо, и лицо в небе. А в сендухе всё чёрное-чёрное — чорхо, чорхо. И речки чёрные, и ондуши, и круглые болотные плеши. Сендуха — ровная, дрожит под светом юкагирского огня. Ойче смотрел, будто узнавая. Но ничего не узнавал. Как узнать то, чего раньше не видел? Как узнать то, о чём не слышал? Смотрел в сторону Туйкытуй.

«К ней пойду!»

«Ну, иди, — согласился ворон, не выглядывая из мешка. — Только в другую сторону иди. Не как все. Следы путай».

«Как путать, если все в одну сторону?»

«Ты не поймёшь».

«Скажи, — настаивал Ойче. — Ты тоже с первого дня жизни летишь в одну сторону».

«Крух! Потому и говорю. Путай следы. Все идут только в одну сторону, а ты не иди. Ты простой одул».

Спросил: «Готов ли путать следы?»

Из мешка не выглядывал, но видел вдали костры.

«Видишь, живут на одном месте, а всё равно идут».

И спросил: «В какую сторону хочешь идти?»

«В сторону Сказочной рыбы».

«Тогда путай следы».

Ойче промолчал.

Никак не мог понять.

Путать следы — это разве идти не в сторону Старухи?

Все идут на Кукушкину. Никто не идёт в другую сторону.

Наверно паджулы услышали мысли Ойче, и мысли не понравились паджулам.

Вдруг налетели облаком мелкой мошкары, почти невидимой, тёмной, ослепили, закрыли свет, бились в глаза, в уши. «Все идут одним путём! — хихикали. — Не путают следы! Идти можно только в одну сторону!»

Повизгивали от удовольствия. Ойче только отмахивался.

В цепочке людей увидел среди идущих одинокого одула, в детстве звали этого одула Имуой — совсем смирный. Круглое лицо, длинные морщины, узкие глаза, всё у него было обыкновенное, только зубы большие и редкие. Так дышал, так шумно пропускал воздух между большими редкими зубами, что пад-жулы пугались.

А шёл плохо. Шёл, припадая на обе ноги.

Ойче его ободрил: «Не мучайся. Прыгай в реку».

И увидел ламута Арару. Этот совсем плохо жил, а всё равно шёл к реке.

Поднял голову. Так темно и страшно было вдали за рекой, так там было темно и страшно, будто неизвестно откуда вливалась там в Кукушкину сама ночь.

Пожалел ламута: «Не ходи туда, недоброе там».

«Крух!» — в мешке засмеялся ворон.

Ещё Ойче увидел шоромбойского мужика.

Шоромбоец был так стар, что не поднимал глаз.

Так долго жил, что на снежной тропе выглядел беспомощным.

Мархиль мутил, слаб как девушка. Но и охотник Хабату с Анадыря шёл тяжело. А совсем молодой. Таких дед босоногий сендушный сам провожает к реке. А других ведёт болезнь. Идут и идут. Сполохи в небе, вода совсем не движется, а люди идут. Где-то невидимая шаманская птица ведёт счёт, прикидывает: все ли идут, кому надо? — пусть людей в сендухе немного, но все прийти должны.

Вон столько идёт людей! Предел знания.

Мшистые от холода лица. Но бороды только у ана-пугалба, у рта мохнатых.

У сендушных людей лица всего лишь мшистые, а у ана-пу-галба — мохнатые. Ана-пугалба приходят так издалека, что там у них всё-всё растёт. И деревья, и трава, и волосы. Старуха, правда, не обращает внимания. Ей это всё равно. Она редко и несильно толкается шестом, лежит у ног пес Погиль. Мшистых Старуха берёт охотно. С мшистыми веселей. От Старухи они не бегут как мыши, а если кто-то пытается, дед сендушный ставит такому подножку, или догоняет непослушного чюлэни-полут, надо же ему кушать.

Ойче спросил с надеждой:

«Правильно идут?»

«Правильно».

На снежном берегу три женщины в бедных кукашках тянули бедную нарту, на ней лежало бедное борошнишко. Сами женщины называли его небогатым, но выглядело оно просто бедным. Нарта трехкопыльная, на такой можно ну десяток мерзлых рыб уложить, ну, покрышку для урасы.

За женщинами шёл коряк Угл.

Этот в чуме с аппетитом кушал, вдруг закашлялся и упал.

Теперь шёл к реке. Видно, съел чего-то ненужного. Может, от жадности.

Старуха таких принимает без особенного уважения, но мало ли кто ошибся, всякое бывает, пусть идут. Кукушкина река — для всех, а Старуха терпелива как щука. Она не считает таких, как коряк Угл, неудачниками. И Сказочную рыбу неудачницей не считает. Что с того, что мохнатый обещал охранять? Ну, не получилось у мохнатого.

«Как животики круглеют на рассвете».

Старуха знает, кто к ней идёт. Старуха всех помнит.

Крепких чуванцев, хитрых олюбенцев, кривоногих омоков, длинных анаулов, кротких долган, жестоких лавренцев, простодушных ононди, даже честных ходынцев помнит.

«И меня?» — спросил Ойче.

«Тебя пусть лучше не помнит», — ответил из мешка ворон.

«Хэ! Пусть так! Пусть не помнит, — обрадовался Ойче, — У меня жирных олешков нет, всех собак убили или увели ламуты. Один Енгурче остался».

Стало обидно, добавил: «Ну, ещё ворон в мешке».

«Крух! Я не твой. Я никогда человеку не принадлежу».

«Есть всякие люди, — не слушал ворона Ойче. — Есть люди с олешками, а мы пешие. Даже у многих одулов есть олешки, а у меня только Енгурче. — Пожаловался: — На одной собаке далеко не уедешь. Когда еды нет, мы, одулы, расходимся, как раздвинутые пальцы, по мелким тихим рекам. Строим тальниковые ветки. Над открытыми полыньями зимой — белый пар. Жидкая снежная каша зимой примерзает к щёткам ног. Да лучше и не ходить к открытым полыньям, не видеть дыхания Старухи, но как без еды?»

«Крух», — согласился ворон.

«Лиса выбегает — дразнится. Нас тонкошеими называет. Медведю кричит: «Дедушка, ты тонкошеих боишься!» Медведь сердится. «Зачем бояться? Как ягоду тонкошеих ем».

Олюбенцы шли.

Шоромбойцы шли, не выдержавшие горного ветра.

Шёл среди незнакомых людей знакомый одул Хабата. Неизвестно, что вспоминал, но плевался.

Коряки шли.

С ними кореки.

Все из разных, все из далёких мест, но это ничего: дорога на Кукушкину реку всегда одна, все речки мира впадают в Кукушкину.

Женщина торопливо бежала. Ойче слышал о ней.

Когда голод был, одного ребёнка убила. Сама ела, своего умирающего мужа кормила грудью. «Ты зачем ребёнка убила?» — «Чтобы тебя спасти». — «А почему меня?» Ответила: «Если ты умрёшь — мы все умрём». Носила мужу шиповник. Ягоду искала. Сама задушила медведя дымом в берлоге, отрезала от него по кусочку, этим тоже кормила мужа. Так выходила. Муж охотиться начал. Завели новых детей, жили долго.

А теперь бежит на Кукушкину.

Шёл по тропе рослый олюбенец. Хмурый.

Смерть олюбенца от медведя случилась. Такой рослый олю-бенец, что по своему самомнению не захотел уступить дорогу деду сендушному босоногому, вот теперь и идёт к Старухе.

Вели больного чюлэни-полута.

Два сильных диких человека его вели.

«Крух! Уходи, пока Старуха тебя не видит».

Ойче смотрел на идущих. «От юрты твоей до юрты моей».

Всё видел, сильно переживал. Сказочная рыба Туйкытуй уходила от него к неизвестному броду через Кукушкину. Сказочная рыба без него стремилась к дымящейся переправе через Кукушкину реку. Оглядывалась, искала кого-то взглядом, но его ли? — при этом не выпускала руку ана-пугалба из своей руки.

Куда мог вести девушку человек с лицом бородатого паука?

«Уходи, — посоветовал из мешка ворон. — Старуха сейчас не услышит. Совсем уйдёшь, будешь жить».

«Без Сказочной рыбы?»

«Крух! Это вдвоём трудно».

Ворон даже засмеялся в мешке.

Огромные движения меняли мир.

Неясно, что там вдали двигалось над Кукушкиной рекой, но какие-то громады призрачно росли, проплывали в разные стороны, кружились, вспыхивали, таяли юкагирские огни.

Старуха не оборачивалась.

«Крух! Уходи, — посоветовал ворон. — Я не стану хлопать крыльями».

Мешок вздрогнул, задёргался. Это ворон проверял своё укушенное крыло.

Круглая луна низко скользила, выглядывала и снова пряталась в темной дымке.

Но может это гнилое лицо Старухи из дымки выглядывало, может, это Старуха устало морщилась, щурила пустые глаза. Когда щурилась, то видела всех идущих. Всего на мгновение высвечивались какие-то отдельные лица, но Старуха всех узнавала. Этот, узнавала, совсем дурак, охотиться не умеет, про таких говорят: настоящий у. Про таких только так и говорят: настоящий у.

И все понимают.

Таких Ойче насчитал более трёх.

Тоже всех узнал. Смотрел издали на них, а Старуха с высоты смотрела.

Шли люди из племени кых. У них даже языка нет, но старуха и таких понимает.

В воздухе рябило от пакостливых духов-паджулов, но Старухе и это не мешало. Пусть играют. Она возвышалась над тальниковой веткой и у её ног лежала дряхлый пёс Погиль. Оглядываясь, Старуха видела всю сендуху. Видела, как одиноки пересекающие снежную пустыню. Видела, как все далеко друг от друга живут, не встречаются по полугоду. Кругом бесконечная снежная сендуха.

«От моей юрты до твоей юрты».

Двое в цепочке людей узнали друг друга, нежно потёрлись носами, чюхчи, наверно, и дальше пошли.

Надо идти. Так мир устроен.

Если людей в сендухе станет очень много, мысли совсем запутаются.

Вон старый Шалга, олюбенец, узнал потерянного брата, приткнул мокрый нос к его гладкой щеке, сильно потянул воздух: «Етти!» Так сказал. Значит, олюбенец. Юкагир бы сказал: «Мэколдэк!» А олюбенцы сказали друг другу: «Етте!» и пошли дальше. Дымовое отверстие в оставленной ими урасе затягивает пыльная паутина, плесневеют каменные котлы, но им уже всё равно. Под яркой луной идут на Кукушкину. Балуются пакостные духи-паджулы, яростно разгорается северное сияние, это, наверное, Красный червь плохо спил, ворочается. Да и как спать, если скушал плохого коряка?

«Хэ! Туйкытуй узнает меня».

Ворон непонятно ответил: «Крух».

«Значит, узнает», — обрадовался Ойче.

И ворон поддержал: ты не ходи дальше. Намекнул из своего мешка: мохнатый, наверное, в урасе остался, с хозяйкой остался. «Как животики круглеют на рассвете». Намекнул: мохнатый плохо охранял Сказочную рыбу. Вот уходит Сказочная рыба с ана-пугалба. Пожалел: ты простой одул.

«И ты простой», — пожалел Ойче.

«Крух. Не думай так».

«Почему?»

«Я долго живу, много знаю».

«Хэ! Как долго? Скажи число лет».

«Нет такого числа. Предел знания!»

«Тогда зачем идёшь на Кукушкину?»

«Крух! Это я не иду. Это ты несёшь меня».

«Но ты же сам летать не можешь».

«Крух», — рассердился ворон и стал ругать пакостных ду-хов-паджулов.

Из-за них дышать трудно. Если все налетят, вообще можно задохнуться. Даже сильный охотник, увидев облачко ду-хов-паджулов, отступает в сторону. Если, конечно, не идёт на Кукушкину.

«Крух! Тебе этого не надо».

«Крух! Путай следы».

Прямо из мешка говорил:

«Зачем тебе на Кукушкину? Путай следы. Ты совсем простой одул, все равно попадёшь на реку. Или чюлэни-полут поможет тебе, или дед сендушный умело поправит кость».

«Край света хочу увидеть».

«А Туйкытуй как?»

«К ней хочу».

«Крух».

Ворон замолчал.

Наверное, не знал, что ответить простому одулу.

Вот живёт много, очень много живет, вот уже столько прожил, что числа нет для точного выражения, разве что — предел знания.

«Туйкытуй уже видит тебя. — Так сказал ворон из мешка. — А Старуха ещё не видит. И пёс Погиль не клеймил ни тебя, ни девушку. Прыгай на берег. Старуха не обернётся. Допрыгнешь — уйдёшь. Только путай следы и не разговаривай с теми, кто идёт на Кукушкину».

Увидел идущего за Туйкытуй человека.

Тёмный балахон вышит белым волосом из бороды оленя.

Наверное, большой человек, но кто он — понять не успел. Опять налетели духи-паджулы, мелкие как комары.

«Прыгай на берег, Ойче. Хватай Туйкытуй за руку. Если ты такого хочешь, значит, ваши руки встретятся».

«Хэ! Ана-пугалба с нею».

«Тогда пусть уходит с ним…»

«Мохнатый обещал сторожить…»

«Так всегда, — с грустью сказал ворон. — Один уходит, другой обещает сторожить. Один всё выполняет, другой — ничего не выполняет. Всё равно потом встречаются на Кукушкиной…»

«Как уведу, если ана-пугалба держит Туйкытуй за руку?»

«Крух! Отстань».

Мешок задёргался.

Это ворон воевал с духами.

Склевал бы всех, да столько не склюёшь, много их и мелкие.

Сердито называл духов ничем, паджулы грозились: «Мы Старухе пожалуемся».

Ворон тоже сердился: «Крух».

Но Ойче насторожился.

Раз так, подумал, прыгну на берег.

И пожалел ворона: «Ты же останешься на Кукушкиной…»

«А ты вернёшься в знакомую урасу…»

«С Туйкытуй?»

«Крух!»

Все было непонятно и страшно в колеблющихся громадах света, в бесконечной перепутанице красного и зелёного, будто в мёрзлой сендухе кололи наплывший отовсюду прозрачными тёмными горами лёд, и битые куски его, злобно вспыхивая, взлетали над краем света. Если бежать сквозь такое сияние, даже Старуха зажмурится. Если ухватить Туйкытуй за руку, ана-пугалба от неожиданности выпустит её руку. Так побежим в сторону от Кукушкиной.

«Как в сторону? — испугался. — Разве так бывает?»

«Крух! — печально согласился ворон. — Так не бывает. Но ты прыгай на берег. Но не беги сразу. Иди вместе с другими. Схвати руку Туйкытуй».

«Хэ! Она не узнает…»

Опять налетело облако паджулов.

На реке и в сандухе запахло гнилым болотом, дохлыми лягушками. Идущие закрывали носы рукавами. Духи, визжа и хихикая, налетали то на одного, то на другого, особенно набрасывались на ана-пугалба, у рта мохнатого. «Ты медведя бьёшь, белку, росомаху. Ты падающие снаряды на лис настораживаешь. Страсть. Ты жирного оленя кушаешь. Нам тоже всякая еда нужна. Ты убьёшь кого, оставляй потроха нам. Оставляй кишки нам».

Старуха слышала визг и хихиканье, но не оборачивалась.

Давно надоели.

Даже подняла над плечом свой полупрозрачный гнилой палец.

Давала понять: ничего не давайте паджулам!

Они взвыли от обиды и чудовищной тучей обвили голову Старухи — как чёрный слепой туман. Ослепили, оглушили, даже пытались столкнуть, им всё можно, но Старуха стояла как гора, даже не покачнулась. Оплывшей каменной глыбой, настоящей тёмной горой стояла на носу своей тальниковой ветки, и к её ноге нежно жался древний усталый пёс. Погиль звать. Кто-то с берега шумно упал в воду, упавшему не протянули руку, никто даже не наклонился. Зачем? Несомый течением, упавший быстрее других попадёт на край света. Какой-то старик заплакал на берегу, может, отстал от своей старухи. Наверное, шоромбоец. Эти слабы на слёзы.

«Ух», — сказала Старуха.

И сдула с себя духов-паджулов.

Тёмное облако рассыпалось, развеялось, очернило нежный снег в сендухе на много мидолей пешего пути.

«Не ходи далеко!», — крикнул Ойче Сказочной рыбе.

«Отпусти руку ана-пугалба!» — крикнул он Туйкытуй.

Не знал, услышала ли? Визжали паджулы, подло хихикали.

Старуха сердито не оборачивалась.

«Чомо-чуводжэ!» — крикнул Ойче.

Девушка медленно повернула голову.

Может, подумала: это духи дразнятся голосом простого одула. Крепкую руку ана-пугалба держала в своей, не выпустила. Наверное, испугалась, хотела открыть рот, но Ойче крикнул: «Молчи!» — и на этот раз Большое Сердце узнала голос.

«Совсем простой одул», — пробормотал Ворон.

И добавил: «У нас всегда такая погода».

И попросил: «Погоди прыгать».

«Хэ! Почему?»

«Развяжи мешок. Есть хочу».

Ойче огорчился: «У меня совсем ничего нет».

Ворон из сумки сказал: «Крух! Тут паджулов тучи».

«Паджулы невкусные. У них тела нет. На таких жир не скопишь».

«Крух», — непонятно ответил ворон.

Тогда Ойче развязал мешок.

Пусть ворон выглянет и увидит снег.

Пусть ворон увидит, как раскачивается в небе северное сияние от сонного дыхания Красного червя. Пусть увидит идущего по берегу страшного человека — босого, голого, такого старый, что видно: он сам идёт.

Даже паджулы замолчали.

Но, придя в себя, взвыли, как пыльная пурга.

Ойче присел так, чтобы пёс Погиль его не видел, и быстро развязал мешок.

Старуха тоже ничего не услышала. Смотрела вдаль. Наверное, глаза у неё сейчас были пыльные и глубокие, как омуты. «Она видит, когда смотрит на отдельного человека, — понял мысли Ойче ворон. — А когда все идут, это ей всё равно. Прыгай. Если Старуха повернётся…»

«… увидит меня?»

«Крух! — сказал ворон. — Старуха увидит того, кто торопится. Если хлопну больным крылом, если вскрикну, то не вас, а меня увидит».

«Но пёс Погиль заклеймит тебя».

«Потому и беги».

И добавил: «Хватай Туйкытуй за руку».

«А ты? Почему не с нами? С Кукушкиной реки не возвращаются».

Ворон сказанное понял правильно.

«Старуха будет смотреть на меня, — так понял. — Я буду махать крылом. Буду шуметь. Старуха увидит меня, вас не увидит. Попробую взлететь. Хочу еще раз увидеть сендуху. Может, улечу. Пусть ненадолго. Крух. Если бы умели летать, многие бы так улетели…»

«У тебя укушенное крыло».

«Крух! Прыгай».

Туйкытуй. Сказочная рыба. Серебряные глаза.

Туйкытуй. Руки нежные, сильные.

Омоч-шоромох.

Таким себя Ойче чувствовал.

Берег приблизился, потому Ойче и прыгнул.

Конечно, паджулы пытались мешать, толкались, шумели, но допрыгнул.

Течение реки не чувствуется, а ветку сразу отнесло в сторону. Старуха даже не обернулась. Не слышала. Да и зачем ей? Ворон хлопал крыльями, пытаясь взлететь. Хватал клювом хихикающих паджулов, совсем плохая пища. Видел, как неловко отбегает по берегу выпрыгнувший на камни Ойче. Подумал: совсем простой одул. Чёрные камни, белый снег, сияние в небе. Видел, как Ойче схватил Сказочную рыбу за руку. Увидел даже, как потянул её, показывая на её выпяченые губы: «Молчи!»

Наверное, Ойче тоже слышал неровное хлопанье крыл, но не обернулся.

Старуха возвышалась как огромная полупрозрачная гора — в бледности огромного неба, на фоне зелёных и красных занавесей. Пылали юкагирские огни. Мёрзлая земля подрагивала от сонного дыхания спящего Красного червя. Над гигантской полупрозрачной Старухой, как над чудовищной полупрозрачной горой, мигало всё охватывающее сияние.

«Где ты был, Ойче?»

«Молчи!»

Туйкытуй не поняла.

Спросила: «Что слышал?»

И не вытерпела: «Ана-пугалба убили нашего мохнатого».

«Это правильно», — каркнул ворон.

Он всё же сумел взлететь.

Теперь летел вдоль берега.

Не отставал от тяжёлой тальниковой ветки.

Когда Старуха медленно оборачивалась в сторону бежавших по берегу Ойче и Туйкытуй, ворон сильно взмахивал крыльями. У него почти получалось. Старался не замечать боли. «Всё равно не вернусь».

Ойче мыслей ворона не слышал, зато слышал взмахи крыл, и сердце у него разрывалось: кажется, пёс Погиль уже заклеймил раненую птицу.

Облизнулся и сжал пасть.

Сердце у Ойче разрывалось.

Тащил за собой Туйкытуй.

Она спрашивала: «Видел край света?»

Ну, никак не могла молчать.

«Хэ! Потом расскажу».

Не останавливаясь, на бегу, обернулись.

Громадный силуэт Старухи стоял над пыльной рекой — как неведомая гора.

Но сквозь эту чёрную призрачную неведомую гору проглядывали яркие звёзды, сквозь эту гору летели, хихикая и визжа, тёмные облаки паджулов. Они-то знали, что всё кончается одним и тем же. Наверно потому и оставались только паджу-лами. А Туйкытуй уже красиво выпятила губы. Она делала так потому, что раньше такое нравилось ана-пугалба, а теперь снова нравилось простому одулу Ойче, почему-то оборачивавшегося и оборачивающегося в сторону неровно летящей птицы.

«Давай заберём её».

«Хэ! Мы ещё себя не забрали».

А Старуха всё-таки увидела ворона.

Спросила: «Навсегда пришёл?» и духи-паджулы испортили воздух от удовольствия. Они услышали, они даже увидели, как заворочался во сне Красный червь. Что-то в мире происходило неправильно. Они увидели, как небо вспыхнуло ещё ярче, снега вокруг стали красными и зелеными. Полюбовались на Ойче. Вот какой совсем простой одул. Полюбовались на Туйкыкуй. Вот какая совсем глупая Сказочная рыба. Пускай бегут. Всё равно заскучают по Старухе. Мир огромен и пуст, а Старуха так одинока. Всё равно пожалеют Старуху. Вот уже снег пошёл. Сосульки на берегу. Чёрный песок, чёрные камни. Наверное, и брод близок.

«Совсем простой одул», — подумал ворон про Ойче.

«Много интересного расскажет», — подумала Туйкытуй про Ойче.

«Совсем красивая Туйкытуй, — подумал Ойче о девушке. — Совсем жалко птицу, — подумал о вороне. — Останется со Старухой».

А ворон подумал: «Пусть бегут, пусть смотрят друг на друга. В урасе таким никогда не тесно. Не надо им ни на что смотреть. Пусть смотрят в глаза друг другу. Пока так смотрят, Старуха не видит их. Когда любишь, смотришь только на того, кого любишь. Взгляд любящего не может перехватить даже вечная Старуха, и пёс Погиль не может перехватить. Пусть взвизгивают и сердятся паджулы, поделом им».

Теряя силы, ворон опустился на тальниковую ветку.

Пёс Погиль зевнул и, не торопясь, прокусил птице второе крыло.

Сендуха молчала. Неутомимо тянулись вдоль берега цепочки людей. Шли все племена, все роды. Шли в сторону Кукушкиной. И Старуха медленно озарилась изнутри — как чудовищная полупрозрачная гора — тёмным холодным пламенем. «Теперь мой», — так наверно подумала. На одула и на его девушку не смотрела, видела только страдающего ворона.

«У нас всегда такая погода».

«Крух».

2019