Я видел снежного человека

СНЕЖНОЕ УТРО

Груда ветвей у костра таяла.

После каждой подачки огонь начинал суетно и тепло прыгать, освещая пещеру, женщин и старика.

Длинные волосы старика, схваченные на затылке костяным кольцом, надо лбом были взъерошены и отдельные пряди спадали на щёки, перечеркивая глубокие морщины. Несколько раз старик поднимался и, прихрамывая, шел к выходу, всматривался. Но снег над лесом сам был как лес — ветвистый, медленный, он стоял над скалами и деревьями, а касаясь воды, сливался в тусклые пятна, сплывал по течению, крутясь и подпрыгивая в водоворотах.

Выдра, вылезшая на берег, испуганно фыркнула.

Она чувствовала приближение людей.

Старик повернулся так, чтобы снежные хлопья не слепили его, и вот, чуть слышные, а потом громче, громче донеслись шорохи и шаги, и темные тени скользнули к пещере. Один из охотников шел, прихрамывая, опираясь на других, через завалы его переносили, и в пещере сразу посадили на охапку ивовых прутьев. Однако даже сидеть оказалось ему не по силам, и он сполз на пол, пугая своим молчанием собравшихся вокруг него охотников.

Старик молча провел рукой по лицу упавшего.

Почувствовав холод, отдернул руку и посмотрел на высокого у входа.

По свежим царапинам, по следам ударов старик понял, что охотники столкнулись не со зверем. Охотники столкнулись с Чужими.

Это они отняли у пещерных охотника.

Морозная ночь тянулась тихо и медленно, насыщенная сонным прозрачным снегом. Он лег от ледников, дразнящих долину белыми языками, до низких лугов, дожигающих среди сохнущих трав последние красно-голубые цветы. Снег был так тонок, так лёгок, что его продавливали даже мыши, и лисы взволнованно отслеживали тонкие ниточки их следов. Но со скал леса казались такими пустыми, что трудно было отличить заснеженные деревья от заснеженных скал.

Но солнце согнало снег и выпустило ручьи, которые несли мутный песок, шумно сдвигали, переворачивали камни, яростно точили каменные желоба. Охотника посадили на дно сухой — овальной, густо посыпанной углем и охрой, ямы. На нем была кожаная рубаха, расшитая мелкими бусинами из раковин и тщательно вырезанных костяных кружков, меховые сапоги, куртка без капюшона, с разрезом, заколотым костяной булавкой, и шапка с широкими полосами бус, увенчанных волчьими клыками. Под сбившиеся кожаные рукава нацепили браслеты, расправили выглядывающие из-под шапки волосы. С оттянутых мочек свисали подвески из раковин, отверстия в которых старик просверливал кремневым шилом.

Охотники толпились у ямы, но никто не смотрел на сидящего на угле и охре.

Тихие, лишенные ярких красок, скалы, подернутые мохнатым узором лишайников и мхов, скрывали небо, и только в узкую расщелину пробивался одинокий луч, зажигая радугу над крошечным водопадом.

Высокий охотник подошел к могиле и посмотрел на сидящего.

Копье и дротик… Этого может не хватить на опасной одинокой охоте…

Охотник подобрал округлый валун и с силой ударил его о камни. Осколки брызнули, глухо стуча, подпрыгивая, катясь к берегу. Подобрав подходящие, охотник Мес положил их к ногам сидящего в яме. Привлеченные шумом, испуганно стрекоча, уселись неподалёку сороки. Старик спугнул их, и медленно опустил в яму ложку, выточенную из рога оленя, и плитку песчаника, на которую резцом были нанесены редкие сочетания — рыба и олень, рыба и выдра, бык и щука, утка и лошадь. Еще он положил в яму охру. Даже ушедшему Охотнику следует украшать лоб и руки.

Потом сидящего обложили желтоватыми костями мамонта, принесенными из оврагов, и он окончательно застыл лицом к югу, в сторону улетающих птиц.

Смерть — опасное состояние.

Охотники переминались.

Им хотелось уйти, им хотелось есть зеленый лук, натираться чесноком — не быть причастными к сидящему. Погибший на охоте был уже не свой, он уже не мог оставаться другом. Напрасно старик посыпал лицо убитого охрой — порошок ссыпался по бледным щекам, не возвращая им естественного цвета, хотя охра была хорошая. Старик сам брал ее из нижних, защищенных от солнца, темно-красных, почти шоколадных пластов. Он сам растирал охру и смешивал с соком акации.

Но сейчас она уже не украшала сидящего.

Кто-то ударил расщепленной костью по каменным плитам.

Под долгие, рвущие сердце, морозные звуки, сидящего забросали песком.

Ровное дно пещеры когда-то затоплялось водой.

С факелом, сооруженным из насаженной на палку бересты, старик, прихрамывая, шел по каменному коридору. Тени трепетали, прятались под кровлей, таились в нишах. В немой пляске оживали шершавые неподвижные камни, кое-где алели отпечатки человеческих рук. Достаточно подышать на песчаник, а потом приложить к нему вымазанную краской руку, — песчаник хорошо впитывает яркую краску, штрихи, тонкие и четкие, проникают глубоко в камень.

Изображенные в профиль, рогатые, настороженные, смотрели на старика изображения быков и оленей. Чёр-чёр! — крикнула летучая мышь, пугая голодных крыс. Бз-з-з! Чип! Невидимая, металась в полутьме над двухмерными, лишенными объема и перспективы рисунками.

Старик умел различать возраст рисунков. Он знал, как учатся рисовать. Он знал, что неопытная рука начинает с таких вот прямых линий, близких к самым простым, вертикальным, беспорядочно расположенным, иногда сходящихся к основанию. Только потом рисуют линии пересекающиеся. Ещё позже — кресты, круги, цветные штрихи. Старик любил красный и желтый цвета. Синий его не привлекал, его он совсем не чувствовал. Ему нравилась охра, нравилась чернь из сажи и угля.

Он остановился, разглядывая северного оленя.

Он знал, чем важней изображение, тем оно крупнее.

Этот олень был просто громадным. Художник показал его бегущим, вытянувшим передние ноги, поднявшим голову, с которой смотрел на старика алый безумный глаз. Над оленем четко выделялся отпечаток человеческих пальцев, обведенный черной краской. От охотника не уйдёшь! Краска, конечно, сохнет, но ее можно долго хранить в пустотелой трубчатой кости.

Старик с уважением разглядывал оленя.

Олень — это шкура, мясо, рог, кость, сало, сухожилия, кровь.

Такие вот рисунки делают самого сильного, самого быстрого оленя уязвимым.

Ещё хорошо перед охотой нарисовать смирившегося оленя.

Нарисовать яркой каской, ведь она — кровь оленя.

Старик перевел взгляд на бесформенные тёмные камни под ногами, пытаясь угадать прячущиеся в них фигуры. Этот может стать волчьей мордой, надо только помочь ему открыть глаза. Если водить факел из стороны в сторону, изображение оживёт, волк будет скалить зубы, отпугивая от пещеры Чужих…

Оставив пещеру, старик вышел на берег.

Внимательно проследив не очень чёткий след, он палкой вытащил из песка ящерицу и бросил ее женщине, которая, подхватив добычу, тут же пугливо убежала в пещеру. А старик сел прямо на песок рядом с белым камнем, иссеченным желобами для заточки и шлифования ножей и топоров. Место удобное — даже в самые сухие годы в углублениях под скалами сохраняется вода.

Над речным берегом нависали тяжёлые обрывы, под которыми старик иногда находил необычные каменные слепки. Сбив кремневую корку, ими можно было пользоваться как отбойниками. Ещё под обрывами встречались плоские камни с отпечатками длинных, как наконечники копий, листьев.

Но ценил старик прочные сколы с валунов, годные для изготовления топоров. Старик умел проделывать в камне дыры. Для этого камень калился в огне, и на одно и то же место долго и медленно капали холодной водой, сметая откалывающиеся чешуйки. Камни можно было сверлить и трубчатой костью, пока, наконец, не выпадал из неё длинный цилиндрический стержень…

На плоском камне лежали грубые зеленоватые куски нефрита.

Плотный волокнистый камень удобен для ручной обработки. Самые лучшие орудия получаются из нефрита и роговой обманки, из кремня и обсидиана.

Мужчина должен иметь при себе надежное оружие.

Голыш, попавший под руку для того, чтобы освежевать только что убитого теленка, может при случае быть опасным, но это временное оружие. Мужчине нужен крепкий и острый нож, а женщине — скребло, заостренное с выпуклого края. Ударяя по уплощенному концу нефритового стержня, старик умело отбивал узкие пластины — для ножей. Для топоров у старика хранились под обрывом рукояти, прямые или с крючком на конце. Высушенные прочные корневища. Старик редко употреблял в работе звериные ребра. Грубозернистые, они не давали того совершенства и надежности, которые присущи умело обработанному дереву. Но вот для мелких фигурок губчатое вещество кости подходило как нельзя лучше. А если надо было приготовить фигуру женщины, старик брал полированную кость, гладкую и теплую, как кожа. Он знал, как важно сразу вырезать рот и глаза — изображения оживали. Их можно было расписывать краской. Особенно хорошо на кость ложилась черная, приготовленная из помета летучих мышей. Такая краска гуще и ярче жженой смолы.

Каменная пластина под руками старика принимала сердцевидную форму.

Сидя кружком вокруг старика, охотники вскрикивали, удивляясь особенно смелым сколам. Топоров и ножей мужчинам всегда требовалось много. Короткие, длинные, узкие, широкие, треугольные, прямые — почти готовые ножи скапливались у ног старика.

Вечером появились Чужие.

К счастью, они не нашли основную тропу.

Тесной и грозной группой стояли они на далекой скале, внимательно рассматривая реку и тонкие струйки дыма, выползающие из пещеры.

Охотники прятались от взглядов. Охотники, раздраженно ворча, трогали руками топоры и копья. Река внизу мерцала, как серебристая спина растревоженной рыбы. Уходя в пещеру, охотники выгребали из костра горячие угли и приседали над ними — грелись.

Теперь все знали: в долине Чужие.

Охотники знали силу Чужих.

Одну из женщин охотники когда-то отняли у Чужих.

Эта женщина умела лепить горшки, оставляя на них отпечатки пальцев, и рассказывала странные вещи. Нельзя брать чужую жену. Нельзя брать чужое оружие. Нельзя покидать свое племя. Нельзя есть ближних. Нельзя наносить раны соплеменникам. Нельзя лишать детей пищи. Еще она говорила, что у Чужих пещеры часто сложены из ветвей и коры и их можно перемещать, ставить на любом месте. А ещё Чужие умеют метать дротики на очень большое расстояние, не прилагая к тому особых усилий.

Охотник Мес несколько раз выходил на берег.

Разглядывая далёких Чужих, он негромко рычал, опускал глаза и, не выдержав напряжения, возвращался в пещеру. Ему, как и многим, необходимо было время от времени смотреть на суетливые искры костра…

Мороз выдавил влагу из воздуха и мохнатым белым ковром осадил ее на деревья и камни. Силуэты летучих мышей черными молниями пересекали звездное небо. В кустах всю ночь копался и фыркал карликовый медведь.

Охотник Мес перешел реку вброд.

Холодный иней не осыпался с ветки, под которую он скользнул, но трава под ногами сразу темнела. Ночь, полная звуков, не пугала охотника. Он уверенно перебегал от дерева к дереву, спугивая взлаивающих болотных шпицев. Наконец, добрался до поляны, в центре которой росла старая гигантская лиственница. Подпрыгнув, он уцепился за нижнюю ветвь и легко и ловко вскарабкался почти на вершину, раздвигая мелкие веточки, стряхивая сухую хвою.

Наконец на него дохнуло прохладой.

Он увидел звездное небо, а ниже, за смутными ночными горами деревьев, мигающие огни. Определив верное направление, спустился, и теперь шел без троп, напрямую — на легчайший, растворенный в воздухе, запах дыма. В последний раз бесшумно раздвинув ветки, он увидел костры, у которых, закутавшись меховые накидки, сидели Чужие. Их было немного, но из смутно различимых за пляшущими огненными лапами костров деревянных сооружений доносились невнятные голоса. Двое Чужих стояли, опираясь на толстые дубины, и на одном из них Мес рассмотрел головной убор, украшенный ушами рыси. Мес презрительно усмехнулся, ещё не испытывая ненависти. Он знал, что присутствие Чужих опасно, но пока даже это не раздражало его. Он чувствовал что-то такое, что иногда, только иногда мучает охотников в те дни, когда пещеру заносит снегом и трудно, а порой невозможно выбраться на берег метельной тёмной реки…

Неслышно прокрался на другую сторону поляны, еще не зная — зачем.

Он чувствовал сильное желание выйти в свет костров, показаться Чужим.

Пусть Чужие его увидят. Одного наверно не испугаются.

Незнакомая речь привлекала внимание, из-за широкой ветки Мес следил за лицами говорящих, изучал их морщины, шрамы, бороды, жесты. Хотелось подойти, схватить самого близкого за плечо, — вместо этого Мес нашарил в траве тяжелый обломок гнилого корня. Помедлив, торжествующе зарычал и метнул обломок в ближайший костер. Стоящие у огня отшатнулись, ослепленные роем взметнувшихся в небо искр, и, нырнув в заросли, Мес сразу ускорил шаг. Крики и вой Чужих за спиной отдалялись, доносились все глуше и глуше. Чип! — одобрительно пискнула летучая мышь, когда Мес, наконец, остановился под тёмным деревом, в ветвях которого только что погасли зеленые глаза рыси…

Чужие пришли к пещере с рассветом.

Они разыскали затерянную в зарослях тропу.

Шли осторожно, небольшими группами, часто останавливаясь и осматривая каменные стены, под которыми чувствовали себя непривычно. Чувствовали взгляды затаившихся охотников, это тоже их сдерживало.

Только старик и Мес (к ним присоединился помощник старика) вышли на гребень скалы, внимательно издали следя за Чужими, скапливающимися под скалами. Они не боялись Чужих, знали, что дротик не может взлететь на такую высоту, оставаясь опасным. Но помощник старика неосторожно подошёл к краю обрыва и, пронзенный сразу двумя дротиками, с криком упал вниз. Мес и старик испуганно отступили.

Победные вопли донеслись снизу.

Повинуясь знаку старика, появившиеся охотники столкнули вниз несколько каменных глыб, подпиравших осыпь, и масса обломков, камня, песка с грохотом и гулом, оставляя за собой плывущие в воздухе клубы бурой пыли, низринулась в ущелье, наводя ужас и смятение на Чужих. Камни настигали бегущих и какое-то время над ущельем царили вопли и смятение, перебиваемые только грохотом каменных глыб и зловещим шипением сползающего песка.

Когда пыль рассеялась, Чужих в ущелье не оказалось.

Охотники торжествующе спустились вниз, убитых сбросили в глубокую расщелину: неровен час — Чужие встанут. Старику принесли брошенный Чужими лук, но и его бросили в овраг.

Женщины, вооружившись обожженными палками, вышли на берег.

Раскапывали коренья, ящериц, личинки. Кто-то ловил рыбу, другие ее коптили, но в этот день привычные занятия часто прерывались. Охотники собирались небольшими группами и подолгу всматривались в синеву далёких лесов.

Там, в лесах, было мясо.

Там, в лесах, сейчас были Чужие.

Самые нетерпеливые охотники поднимались на скалы.

Мес тоже поднимался с ними, его не привлекали поиски личинок, грибов, поздних ягод, пусть этим занимаются женщины. Он хотел оказаться среди деревьев, касаться мхов, зелёных веток, слышать звон прозрачного ручья, чувствовать силу рук и ног.

Сдерживая себя, ждал ночи.

Мес ушел один, взяв с собой только топор и нож, выделанный из крупного плоского клыка опасной пещерной кошки. Он ушел так тихо, что его не заметил охотник, притаившийся у входа в ущелье. Было ещё темно, лишь край неба над рекой зеленел, как нефрит.

Мес хотел увидеть Чужих.

Шёл долго, прислушиваясь к уханью сыча, к далекому вою волков.

Однажды наступил на спящую крысу, она с отчаянным писком бросилась в кусты. Теплый ветерок обдавал сыростью, хвоинки путались в волосах.

Сооружения Чужих стояли на том же месте.

На этот раз Мес соблюдал осторожность. Знал, что Чужие могли выставить сторожей после неудачного нападения на охотников, ожидал увидеть встревоженных мужчин, но Чужие без всякой боязни отдыхали у костров, поедали поджаренное на огне оленье мясо, и не обращали никакого внимания на хруст ветвей.

Они были в лесу, значит — дома.

Мес настороженно, по-волчьи морщил нос.

После тяжелых запахов пещеры хвоя, дым, испарения близкой реки влекли его, он дышал всей грудью. У Чужих явно не болели, не слезились глаза, они привыкли к теплым шкурам, к сухому воздуху, у них не болели ноги; Мес смутно и тревожно ощущал их странное превосходство.

Всматривался и запоминал.

У него всегда была хорошая память.

Он хорошо помнил мороз, и то, как обледенел камень у входа в пещеру в тот день, когда ему удалось впервые убить оленя. Он всегда с удовольствием помнил этот обледеневший камень, и сейчас был так же внимателен.

О чём говорят Чужие?

Он не понимал их отрывистые слова.

От старика он знал, что Чужие приходят издалека.

Он старика он знал, что Чужие приходят с самого края дальнего ледника, который всегда окутан туманом. Они — чужие. Они совсем чужие. Они не живут в пещерах и не вдыхают зимой спертый воздух, наполненный дымом. Они уводят женщин, но не берут чужого оружия. Они идут за зверями, когда опадает листва, а хвойные леса становятся синими. Одна из женщин охотников когда-то была уведена Чужими, но сбежала, вернулась, и до сих пор знала лес, как самые лучшие охотники, не боялась никаких самых далёких вылазок.

Мес вздрогнул.

Долгий звук прозвучал над поляной.

Долгий звук флейты, сделанную из оленьего рога.

Второй звук вырос и будто растворил в себе окружающее.

Он был холоден, этот звук, резче первого, но также долго растянут во времени.

Чужие, прислушиваясь, застывали у костров. Из своего укрытия Мес видел тёмные лица, поблескивающие глаза. Чужие сидели на связках еловых веток, только двое, чуть в стороне стояли — длинноволосые. Время от времени они трогали пальцами натянутые на плоские обломки болотных деревьев сухожилия оленя, извлекая звуки резкие или приглушенные, долгие, иногда очень долгие. В этих звуках не было особой гармонии, но их взлеты и падения трогали.

Потом всё стихло.

В треугольнике, образованном кострами, появилась женщина.

Освещенная резким огнем, она скользнула по кругу, тёмные волосы, разметавшись, закрывали круглое лицо так, будто ей и не надо было видеть землю, как будто она одними ступнями чувствовала каждый выступ, угадывала каждый провал. Повинуясь всё более громким, всё нараставшим и нараставшим звукам, женщина шла по кругу, она летела, и в этом её полёте участвовали и волосы, и плечи, и ноги, и бёдра, охваченные широким поясом. Привставая, вскакивая, выкрикивая непонятные для Меса слова, Чужие один за другим вступали в загадочный танец.

Скоро три включенных друг в друга хоровода шумно крутились вокруг костров.

Но Мес не терял женщину, начавшую и ведущую танец. Он следил за ней, так широко раскрыв глаза, будто никогда их не ел пещерный дым, будто никогда они не боялись смотреть на солнце.

Вдруг костры погасли и снова вспыхнули.

Это превращение шло через боль, пронзившую тело.

Спасаясь от следующего удара, Мес прыгнул в заросли.

На какое-то время он потерял направление и чувствовал только бьющие, хлещущие по лицу ветки. Костер боли бушевал в нем. Мелькнула фигура Чужого в головном уборе, расшитом ушами рыси, но напасть или ответить на его удар Мес попросту не успел. Он уже даже не оглядывался, стремясь к известной только ему поляне.

Там в этот день собирались охотники.

Они ушли из ущелья утром.

Ушли, не очертив ногой полосу, не воткнув в песок ветку.

Светающий лес был полон тишины, в которой метались только робкие вскрики клеста-еловика.

Когда зеленые пирамиды елей уступили место невысоким березам, путь охотникам преградило озеро, поросшее ряской. По болотистому берегу тут и там светились блеклые стебли купальниц и синюх. Живокость хрупко ломалась под ногами. На кочках алели гроздья мороженой брусники.

Следующее озеро было мертвым.

Разложившийся ил пускал мутные пузыри.

Пузыри лопались, распространяя запах, подобный тому, что издает валяющаяся на берегу дохлая рыба. Охотники обошли опасный удушливый берег и вышли на тропу. Куница проводила их с ветки острым взглядом злых чёрных глаз. Осмотрев и обнюхав огромные, вмятые в землю следы, охотники вышли на поляну, густо поросшую роголистом и папоротниками, резные листья которых отбрасывали четкую тень. Эти участки леса принадлежали мамонтам, неторопливо набивающим желудки листьями берез и стеблями тмина. Не гнушались они и осоки, диких бобов, вереска, тимьяна и мхов. На брюхе, щеках и под хоботом длинная, красновато-коричневая шерсть бродящих по поляне гигантов свалялась в грязные подушки, и охотники замерли, издали в который раз восхищаясь горбатыми великанами, с высоких лбов которых падали густые космы, достигая основания круто изогнутых бивней.

Охотники с уважением рассматривали гигантов.

Но напасть не смели. Знали: это была охота Чужих.

Для Чужих бродили по лесам и падям горы мяса и белого жира. Для Чужих дымились в траве кучи свежего помета. Огромные медлительные звери — они для Чужих, так считалось издавна. Пришельцы всегда сильнее, потому и бродят по миру. Охотники только качали головами и осторожно обходили мамонтов, как медленное течение обходит заросшие островки. Они не прочь были бы и напасть, попади такой гигант в овраг или в болото, но здесь… нет…

Мамонты — охота Чужих.

На обленившихся жирных оленей охотники вышли к полудню.

Трое, самых громких и яростных, криками выгнали небольшое стадо на кусты, из-за которых тотчас полетели тяжелые копья, калеча и останавливая зверей. Обезумевший от крови и криков вожак обломанными в брачных боях рогами сбил одного из охотника с ног, но охота уже была закончена.

Обложив раны упавшего листьями подорожника, охотники свежевали оленьи туши. Уже горели костры. Следовало съесть всё, что нельзя унести с собой. Раненый охотник ел медленно, но охотники торопились.

Сразу после их ухода на поляну выскочила болотная рысь.

Подняв уши, она долго прислушивалась к сгустившейся тишине.

Только к вечеру, утомленные охотой и большим переходом, охотники оказались в ущелье под каменной стеной, густо зарисованной цветными фигурами лошадей и быков. Это был их дом. Между фигурами знакомых зверей алели яркие кольца, от них шли параллельные линии, подчеркнутые зубчатыми полосами. Древние рисунки были непонятны охотниками, зато давали знать: они дома!

Тем неожиданней оказалось для охотников появление Чужих.

Они появились прямо на берегу реки — вооруженные, готовые к нападению.

Кожаные мешки полетели на песок, сбившись в тесную группу, охотники насторожённо ворчали. Чужие тоже стояли плечом к плечу. Любым неосторожным движением можно было сломать хрупкое равновесие.

Держась за пораненное плечо, Мес добрался до ручья и омыл водой рану.

Он отгибал кувшинки, молчаливо отмечая, как в прозрачной воде у самого дна шли пестрые рыбы. Он не чувствовал боли. Его пронизывало непонятное ощущение потери. Ему казалось, что он сам — Чужой, что его отлучили от дому.

Это были странные и противоречивые мысли.

Он долго лежал в траве, потом поймал зайца и съел его.

Идя по берегу неширокого ручья, он быстро наткнулся на следы охотников и понял, что охота сегодня была удачная. Ему расхотелось возвращаться в пещеру, он петлял по звериным тропам, присматривался, прислушивался. Особым чутьем издали почувствовал чужое, а потом и увидел на гребне скалы силуэты двух всматривающихся во что-то женщин.

Совсем чужих!

Он замер, осматриваясь.

Затем, неслышно поднявшись на гребень, сразу увидел внизу каменистый берег и два неподвижно замерших отряда. Грубо связанные кожаные мешки валялись под ногами охотников, даже на таком расстоянии Мес чувствовал запах крови.

Выпятив челюсть, вызывающе ворча, он приблизился к женщинам.

Он инстинктивно чувствовал, что эти — чужие — женщины не опасны.

И не ошибся. Не составило труда свести их вниз. Испуганно оглядываясь, скаля крупные зубы, женщины спускались. Камни и песок осыпались из-под сильных ног.

Охотники и Чужие вскидывали головы.

Теперь их внимание раздваивалось, они встревоженно перекликались.

Наконец, Мес и женщины спустились на берег. Здесь Мес остановился и женщины тотчас присели на песок, закрыв головы руками.

Чужие возбужденно переговаривались.

Кто-то угрожающе взмахнул рукой, но в этот момент над развалом каменных глыб, мотая плоской лохматой головой, раздражённо, отрывисто рявкая, встал пещерный медведь. Застыл, увидев людей, но замешательство его длилось недолго. Он был мокр, взъерошен, зол, вероятно, только что побывал в реке, и, раздраженный, сразу пошел на ближайшего Чужого.

Все замерли, поддавшись древнему страху.

Встав на дыбы, пещерный медведь надвигался на человека, беспомощно выставившего перед собой руки. Силы явно были неравны, и, схватив с песка кем-то брошенное копье, Мес сделал шаг к зверю. Просмоленное древко удобно лежало в ладони. Нижняя челюсть Меса выпятилась, он рычал, растягивая длинные губы.

Вложив всю силу в удар, вогнал копье под лопатку зверя.

Враз ослабев, пещерный медведь рухнул перед Чужим, всё ещё загребая мохнатой лапой. Чужой отшатнулся и боком-боком отступил к реке. Пригнувшись, начал жадно черпать ладонью воду. Охотники и Чужие вновь угрожающе встали друг перед другом, но, не глядя больше на поверженного зверя, Мес сделал шаг к сидящим на песке женщинам, и подтолкнул их к Чужим.

Он сделал это решительно, даже грубо.

Женщины опять сели на песок. Они боялись.

Тогда приблизился один из Чужих. Он успокаивающе шепнул что-то, и женщины, наконец, спрятались за спинами Чужих.

А поднявший их, присел на корточки у воды.

В такой позе он был беззащитен, и Мес повторил все его движения.

Глядя друг на друга, они отрывисто и глухо засмеялись, хотя их смех походил больше на рычание, пусть и довольное. Пучки волос, схваченные на их затылках костяными кольцами, подрагивали.

Потом Чужие отступили. Шаг, два, три.

И медленно, вместе с возвращенными им женщинами, двинулись к выходу из ущелья. Они не оглядывались, но охотники знали, что они вернутся. Они непременно вернутся. Но почему-то никто уже не боялся этого.

Кто-то на берегу подошел к выступающим каменным плитам, и ударил по ним сухой расщепленной костью. Медленные звуки взлетали, дрожали в странной нерешительности, и незаметно таяли.

1958