Маракотова бездна. Научно-фантастический роман А. Конан-Дойля (Окончание).


СОДЕРЖАНИЕ ПРЕДЫДУЩЕГО:

Около года назад вышла в Атлантический океан для океанографических исследований яхта «Стратфорд».

Организовал экспедицию доктор Маракот; сопровождали его молодой ученый Кирус Хедлей и механик Биль Сканлэн. Все они — и участники экспедиции, и 22 человека экипажа во главе с капитаном Хови — погибли при невыясненных обстоятельствах.

Спустя некоторое время после исчезновения «Стратфорда» прессой были опубликованы сенсационные факты. Это были: письмо Хедлея его другу Тальботу, неразборчивая тревожная радиограмма со «Стратфорда», и, наконец, та часть судового дневника «Арабеллы Ноулес», где говорится о находке всплывшего на поверхность моря стеклянного шара с документами. Сопоставление добытых фактов позволило установить следующее.

Доктор Маракот организовал эту экспедицию для исследования открытой им близ Канарских островов глубины в 7620 метров, названной им «Маракотова бездна». Вход в эту бездну представлял собою кратер подводного вулкана. Доктор был убежден, что на значительных глубинах давление воды постепенно уменьшается, и позднее предположение это подтвердилось.

Маракот, Хедлей и Сканлэн спускаются на глубину в полкилометра к вулканическому плато, окружающему кратер «Маракотовой бездны», в соединенной со «Стратфордом» небольшой кабинке. Когда кабинка достигает дна, Маракот отдает по телефону приказание медленно продвигать ее вперед. Внезапно перед наблюдателями открывается чудовищная пропасть, края которой круто спускаются вниз

Из глубины пропасти по направлению к кабинке плывет гигантский краб, значительно превосходящий величиной кабинку. Исследователи выключают электрические прожектора, но это не помогает; через несколько мгновений они слышат царапанье, скрежет и точно удары тарана о стенки кабинки. Слышно, как чудовище дергает канат, доносится звон и свист рвущейся проволоки — и кабинка падает в «Маракотову бездну»…

Кабинка достигает дна на глубине около 8000 метров. Странное зрелище привлекает внимание погибающих: они видят правильно-расположенные холмики, представляющие как бы купола крыш огромного подводного здания. Через некоторое время исследователи начинают задыхаться от недостатка воздуха. Хедлей, близкий к обмороку, с усилием открывает глаза, чтобы последний раз взглянуть на окружающее — и вдруг вскакивает с хриплым криком изумления; через иллюминатор на них смотрит лицо человека…

Подводные люди спасают друзей. Они надевают на их головы прозрачные водолазные колпаки, снабженные вырабатывающими кислород аппаратами, и ведут их в подводный город. На следующий день, после освежительного сна, исследователи знакомятся ближе со своими спасителями, и узнают, что их приютили жители затонувшего много веков назад государства — Атлантиды. Атланты демонстрируют пораженным исследователям чудеса своей техники — в том числе «кинематограф мысли», посредством которого доктор Маракот проектирует на экран историю гибели его экспедиции.

Друзья постепенно примиряются с перспективой остаться всю жизнь в подводном городе


__________

Через несколько дней после нашего появления, наши хозяева (или тюремщики — мы иной раз не на шутку ломали себе над этим голову) взяли нас с собою в экспедицию на дно океана. С нами отправилось шестеро, в том числе Манд, вождь. Собрались мы все в той же входной камере, через которую проникли впервые в здание «Храма Безопасности», так называли атланты свой подводный город. Теперь мы более подробно осмотрели устройство этой камеры. Это была большая квадратная комната, не менее тридцати метров в длину и ширину; ее низкие стены и потолок были сплошь покрыты зеленой плесенью. По стенам комнаты виднелся длинный ряд крючков со знаками, которые, как нам объяснили, были цифрами, и на этих крючках висели прозрачные водолазные колпаки; каждый из них был снабжен парой наплечных батарей для дыхания. Пол был выстлан плитами из светлого известняка, выщербленными шагами многих поколений, и в углублениях его застаивалась мутная вода. Комната была ярко освещена трубками, подвешенными к карнизу. Нас заключили в стеклянные колпаки и дали каждому по толстой остроконечной палке, вроде багра, из неизвестного чрезвычайно легкого металла.

Потом, по данному сигналу, Манд велел нам ухватиться за перила, окружавшие комнату. Он сам подал нам пример, а за ним и другие атланты. Скоро выяснилась причина этой предосторожности. Как только открылась наружная дверь, в комнату ворвались воды океана с такой силой, что не держись мы за перила, бушующий поток тотчас же свалил бы нас с ног. Вода быстро поднималась и, когда она покрыла нас с головой, напор сразу ослабел. Манд двинулся к выходу, знаками приглашая нас следовать за собой, и мы вышли на дно океана, оставив за спиной открытую дверь входной камеры.

Оглядываясь кругом в холодном, мерцающем свете, слабо озарявшем дно океана, мы могли свободно разглядеть все на расстоянии полукилометра по радиусу. Больше всего нас удивила яркая светящаяся вдалеке точка, но что это было — мы пока не могли разобрать. К этой точке и направил шаги наш предводитель, а мы шли за ним гуськом, растянувшись длинной лентой.

Итти приходилось медленно из-за упругости водной среды, да и ноги глубоко вязли в мягком иле, покрывавшем дно океана. Вскоре мы ясно увидели тот предмет, откуда лился загадочный свет, привлекший наше внимание. Это была наша стальная кабинка — последнее воспоминание о земной жизни! Она лежала боком на одном из куполов Храма Безопасности, все еще ярко освещенная изнутри. Сжатый воздух сохранил от вторжения воды ту ее часть, где были электрические установки.

Странное ощущение испытывали мы, рассматривая через иллюминатор такую знакомую внутренность нашей стальной тюрьмы, наполненной водой, в которой скользили, как в аквариуме, бесчисленные странные рыбы. Один за другим мы проникли в кабинку через открытый люк на дне. Маракот хотел непременно спасти записную книжку, плававшую на поверхности воды, а мы со Сканлэном решили захватить кое-что из личного имущества. За нами влез и Манд с двумя спутниками и стал с интересом рассматривать глубиномер, термометр и другие инструменты, прикрепленные к стенам. Кое-какие из них мы сняли и забрали с собой.

Ученым будет небезинтересно знать, что на самой большой глубине, куда только спускался человек, температура равна 5° по Цельсию, то-есть значительно выше, чем в верхних слоях океана. Объясняется это непрерывным химическим процессом разложения ила и развивающейся, в связи с этим, теплотой.

Оказалось, что наша экспедиция имела определенную цель, помимо легкой прогулки по дну океана. Мы охотились, мы добывали пищу. Я видел, как наши спутники вдруг ударяли острыми баграми, всякий раз пронзая большую коричневую плоскую рыбу, несколько похожую на камбалу. Этих рыб было множество, но они так сливались окраской с илом, что лишь опытный глаз мог их нащупать. Мы со Сканлэном тоже вскоре наловчились бить рыбу, и поймали каждый по паре, но Маракот двигался точно во сне, не обращая внимания на чудеса морского дна, и произносил длинные речи, пропадавшие для наших ушей. Мы видели только, что губы его беспрерывно шевелились…

Первое впечатление от дна океана — унылая монотонность, бесконечное однообразие, но вскоре мы убедились, что зеленая равнина была изборождена бесчисленными подводными теченьями, пересекающими ее, как подводные реки. Эти теченья прорывают каналы в мягком слое ила и образуют настоящие речные ложа. Дно каналов состоит из красной глины, которая является фундаментом всего дна океана, и сплошь устлано какими-то белыми предметами, которые я сперва принял за раковины. При ближайшем рассмотрении они оказались отдельными костями китов, зубами акул и других морских чудовищ.

Один из таких зубов, поднятый мною, имел пять метров длины! Какое счастье, что чудовища, обладающие таким страшным оружием, живут преимущественно в верхних слоях океана! По мнению Маракота, этот зуб принадлежал гигантскому полулегендарному хищнику «Орка-гладиатор», и находка лишний раз подтверждала нашумевшее в ученых кругах заявление Митчелля Хиджеса. Последний утверждал, что у самых огромных акул, которых ему удавалось поймать, на теле имелись исполинских размеров раны — следы их встреч с еще более свирепыми и сильными чудовищами, чем они сами.

Одна странность особенно поражает наблюдателя океанского дна. Это, как я уже помянул, постоянный холодный свет, излучаемый огромными фосфоресцирующими массами разлагающихся органических веществ. Но выше темно, как ночью. Это создает иллюзию сумеречного зимнего дня, когда низко над землею тянутся огромные мрачные тучи. И из мглы этой черной ночи медленно, но беспрестанно падают легкие белые хлопья снега, ложащиеся на мягкую вязкую почву. Это — раковины морских улиток и других мелких морских животных, которые живут и умирают в том восьмикилометровом слое воды, который отделяет нас от поверхности. Они падают год за годом, образуя мягкий органический вековой слой, погребающий великий город, в верхней части которого мы теперь находимся.


* * *

Со вздохом покинув стальную кабинку — последнее звено, связывавшее нас с землей — мы вышли в сумрак подводного мира и вскоре наткнулись на новое зрелище.

Впереди замаячила смутная движущаяся масса, оказавшаяся группой людей в прозрачных колпаках. Люди эти неутомимо раскапывали толстые пласты каменного угля на дне океана. Это была тяжелая работа, и бедняги напрягали все мускулы, врубаясь в пласты и вытаскивая отбитые куски при помощи веревок из рыбьей кожи. При каждой группе рабочих находился один — повидимому, надзиратель — и мы с удивлением заметили, что и рабочие и надзиратели принадлежали к совершенно разным расам. Рабочие были высокие люди, красавцы с голубыми глазами и могучим телом. Надзиратели, как я уже описывал, были брюнеты с примесью негритянской крови, коренастые, бородатые. В ту минуту мы не могли выяснить интересующий нас вопрос, но Маракот позднее подтвердил, что голубоглазые, по всей вероятности, являются потомками греческих пленников, чью богиню мы видели в храме.

Манд вел нас все дальше и дальше. Мы попали, очевидно, в центр каменноугольной промышленности атлантов. Здесь органический слой и песчаные напластования дна были сняты целиком, и обнажилось широкое пространство, откуда начиналась шахта, где чередовались слои угля и глины, веками наращивавшиеся на дне Атлантического океана. Во всех концах грандиозных раскопок мы видели группы людей за работой. Они отбивали пласты, грузили куски в корзины, поднимали их наверх. Площадь раскопок была настолько обширна, что мы не могли видеть другого края огромного колодца, который пробивали в дне океана многочисленные поколения рабочих. Уголь, превращаемый в электрическую энергию, являлся основной движущей силой, приводившей в движение все машины Атлантиды.

Кстати, любопытно отметить, что самое имя древнего города совершенно точно сохранилось легендами. Когда мы упомянули слово «Атлантида», Манд и другие наши спутники чрезвычайно удивились, что мы его знаем, а потом одобрительно закивали, показывая, что они нас поняли.

Миновав огромный колодец-шахту, мы подошли к цепи базальтовых скал с поверхностью, столь же ясной и блестящей, как в тот день, когда недра земли извергли их впервые. Вершины скал уходили в темноту непроглядной ночи, а подошвы терялись в густой чаще водорослей, поднимавшихся на бугристых наслоениях окаменевших кораллов криноидов[15], строивших здесь свои колонии в отдаленнейшие доисторические времена. Некоторое время мы шли вдоль опушки этих густых подводных зарослей, при чем наши провожатые изредка ударяли по ним палками, извлекая оттуда удивительнейший ассортимент рыб и ракообразных; часть бросали, часть отбирали для своего стола. Таким образом мы прошли около двух километров, как вдруг я увидел, что Манд внезапно остановился и стал озираться, жестами выражая удивление и тревогу. Его выразительные движения и мимика подвижного лица вполне заменяли язык, потому что атланты мгновенно уяснили себе причину его беспокойства, и лишь тогда мы с испугом тоже поняли в чем дело. Доктор Маракот исчез!

Маракот бежал со скоростью, которой нельзя было ожидать от человека его возраста. Он бежал, широко раскинув руки, точно взывая о помощи…

Я отчетливо помню, что доктор был с нами, когда мы шли мимо угольной шахты. Он дошел с нами до базальтовых утесов. Было бы совершенно невероятным предположить, что он ушел вперед, так что оставалось искать его лишь позади, вдоль линии подводных зарослей. Наши друзья были чрезвычайно встревожены исчезновением Маракота, а мы со Сканлэном, хорошо знакомые с эксцентричностью рассеянного ученого, были убеждены, что тревожиться тут совсем не из-за чего, и мы скоро найдем его, забывшего все на свете и с головой ушедшего в изучение какой-нибудь диковинной морской зверюги, случайно встретившейся на его пути. Мы повернулись и пошли обратно. Действительно, не сделали мы и сотни шагов, как увидели Маракота.

Он бежал, бежал со скоростью, которой я никак не ожидал от человека его возраста и привычек. Самый плохой спортсмен может показать недурной рекорд, если его подгоняет безудержный страх. Маракот бежал, спотыкаясь и увязая, широко раскинув руки, точно взывая о помощи. Причина столь странного поведения почтенного ученого была уважительная: три ужасных существа преследовали его по пятам. Это были тигровые крабы с чередующимися черными и желтыми полосами, каждый размером с пса-ньюфаундленда. К счастью, они не могли быстро передвигаться по илу, и как-то странно, боком, прыгали по мягкому дну океана со скоростью немного большей, чем развил испуганный Маракот.

Таким образом, они постепенно догоняли терроризованного беглеца, и через несколько минут, схватили бы его страшными клешнями, не вмешайся наши друзья. Они бросились навстречу крабам с острыми баграми наперевес, а Манд зажег мощный электрический фонарь, висевший у него на поясе, и пустил сноп света в глаза чудовищ, которые поспешно свернули в заросли и пропали из виду. А доктор бессильно опустился на обломок кораллового рифа, и по его лицу было видно, что он совершенно измучен этим приключением. Позже он рассказывал нам, что проник в подводные джунгли, желая достать то, что показалось ему редким экземпляром глубоководной химеры[16], и тут-то попал в гнездо свирепых тигровых крабов, мгновенно бросившихся за ним в погоню. Только после продолжительного отдыха он набрался сил и смог продолжать путешествие…


* * *

Миновав базальтовые утесы, мы, наконец, подошли к настоящей цели нашей экскурсии. Серая равнина, открывавшаяся перед нами, была покрыта раскинутыми в беспорядке пригорками, высокими холмами, выступами. Это было все, что осталось от великого города древних атлантов. Он был бы совершенно и навсегда погребен под слоем ила, как Геркуланум под лавой и Помпея под пеплом[17], если бы жители Храма Безопасности не прокопали вход в него. Входом служил длинный покатый коридор, оканчивавшийся на широкой улице, по обе стороны которой тянулись ряды строений. Стены домов были изборождены трещинами, частично развалились, но внутренность домов большей частью осталась в том же состоянии, в каком захватила их разразившаяся катастрофа; разве только в иных местах морские волны похозяйничали в домах, или века внесли свои поправки в украшения комнат.

Наши проводники не дали нам времени осмотреть первые встречные дома и увлекали нас вперед, пока мы не добрались до здания, которое, очевидно, было большой центральной крепостью или дворцом, вокруг которого концентрическими кругами разростался весь город.

Колонны, огромные скульптурные карнизы, площадки и лестницы этого здания превосходили все, что я когда-либо видел на земле. Больше всего здание можно было сравнить с остатками храма Карнака в Луксоре (в Египте) и — странная особенность — украшения и полустертые надписи в мелочах напоминали такие же украшения и надписи великих развалин близ Нила, а колонны, увенчанные огромными капителями[18] в виде цветов лотоса, были точно такие же.

Мы проходили по мозаичному мраморному полу огромных зал с большими статуями, стоявшими по стенам, и видели стада крупных серебристых угрей, мелькавших над нашими головами, и стада перепуганных рыб, без оглядки удиравших от снопа света, которым Манд освещал нам дорогу. Мы переходили из комнаты в комнату, подолгу задерживаясь в богато обставленных покоях, носивших все следы той непомерной пресыщенной роскоши, которая, по преданию, и навлекла «гнев богов» на Атлантиду.

Одна комната, сравнительно небольшая, была чудесно украшена перламутровой инкрустацией, которая еще до сих пор переливалась мягкими опаловыми бликами, когда луч света, играя, скользил по стене. Орнаментированное причудливо-изысканной резьбой из желтого металла ложе на возвышении занимало целый угол, и эта комната казалась опочивальней королевы атлантов. Но около ложа теперь лежал уродливый черный скат, и его безобразное тело вздымалось и опускалось в тихом пульсирующем ритме; он казался сердцем, еще бьющимся, в центре этого страшного дворца… Я был рад, — да и мои товарищи тоже, — когда атланты вывели нас отсюда.

На мгновенье мы заглянули в большой цирковой амфитеатр, дальше увидели длинную набережную с маяком на конце и это позволило нам заключить, что погибший город был в свое время морским портом. Скоро мы выбрались из этих мест, на которых лежала жуткая печать разложения, и снова очутились на знакомой подводной равнине.

Но наши приключения этим не кончились; произошло еще одно, встревожившее нас не меньше, чем наших друзей-атлантов. Мы направлялись обратно, когда один из атлантов вдруг остановился и с беспокойством стал указывать на что-то наверху. Мы взглянули по этому направлению, и оригинальное зрелище предстало перед нами. Из черного слоя воды какой-то темный предмет быстро опускался прямо на нас. Сперва он показался нам бесформенной массой, но когда спустился пониже, мы увидели в слабом свете, что это труп огромного кита, раздувшийся до такой степени, что за ним тянулся след непрерывно выходившей струйки газа. В течение всей нашей прогулки мы натыкались не раз на гигантские скелеты, начисто обглоданные рыбами, но это чудовище, если не считать некоторых признаков разложения, сохранилось совсем недурно и выглядело почти живым.

Атланты вцепились в нас, намереваясь оттащить с пути падающего тела, но потом отпустили и стояли спокойно, видя, что падающая масса минует нас. Водолазные колпаки не позволяли нам различать звуков, но вероятно последовал сильный удар при падении тяжелого тела кита на дно; слой свежего ила взлетел кверху, как взлетает тина в пруду, если бросить в нее камень.

Мы бросились к месту падения кита. Это было животное метров 25 в длину, и из радостной жестикуляции подводных людей я заключил, что они сумеют найти хорошее употребление для его жира.

Через несколько времени после встречи с мертвым китом мы, усталые телом, но бодрые духом, снова очутились перед знакомой квадратной дверью с тяжелыми колоннами по бокам. Вскоре мы уже стояли, сухие и невредимые, на слегка сыроватом полу входной камеры, вместе со стеклянными колпаками сбросив кошмары подводной экскурсии…


* * *

Через несколько дней — нам трудно точно определять время — после того, как Маракот демонстрировал атлантам наши переживания на экране «кинематографа мысли», нас пригласили на еще более пышную, торжественную демонстрацию, где мы узнали историю и прошлое этого удивительного народа.

Я не обольщаюсь тем, что сеанс был организован исключительно в нашу честь; я скорее склонен думать, что такие демонстрации нередко повторялись публично в качестве своеобразного обряда, и та часть, на которую мы были приглашены, являлась, повидимому, лишь одним из этапов длинной церемонии. Как бы то ни было, я постараюсь описать ее.

Нас привели опять в тот же большой зал, где Маракот при помощи экрана рассказывал о наших приключениях. Здесь уже собралась вся коммуна обитателей Храма Безопасности, и нам, как и в прошлый раз, отвели почетные места перед большим блестящим экраном. Атланты запели длинную торжественную песнь; потом дряхлый, седой старец, — историк или хроникер атлантов — напутствуемый аплодисментами, занял кафедру и стал проецировать на экране ряд картин, изображавших возвышение и падение его народа.

Мы увидели в слабом свете труп огромного кита, раздувшийся до такой степени, что за ним тянулся след непрерывно выходящей струйки газа…

У меня не хватит сил достаточно ярко передать содержание развернувшейся перед нами драмы. Я и мои товарищи совершенно потеряли представление о времени и пространстве, — так были мы увлечены великолепной сказочной демонстрацией; а сзади вздыхала аудитория, гудела и проливала слезы, пока развертывалась трагедия, рисовавшая разрушение их отечества и гибель их народа.

В первой серии изображений мы увидели древний материк во всем блеске его славы, поскольку память об этом историческом для атлантов периоде сохранилась в народе, передаваясь из поколения в поколение. Мы наблюдали великую страну с птичьего полета, ее огромные владения, прекрасно возделанные и орошенные, ее беспредельные поля, где росли культурные злаки, ее цветущие фруктовые сады, веселые ручьи, лесные массивы, спокойные озера, живописные горы. Повсюду были разбросаны селенья, фермы и дворцы величественной архитектуры.

Потом наше внимание привлекла столица страны — удивительный, великолепный город на берегу моря. Гавань его была полна галерами[19], пристани полны людьми; город был защищен крепкими стенами, высокими боевыми башнями и глубокими рвами; все это имело колоссальные размеры. Дома вдоль улиц тянулись на много километров, а в центре города возвышался окруженный зубчатой стеной замок, огромный и грозный.

Потом мы увидели лица обитателей страны того века: почтенных старцев, мужественных воинов, прекрасных женщин, веселых крепких детей…


* * *

Затем замелькали картины другого рода. Мы видели войны, — беспрерывные войны, войны на суше и на море. Мы видели полудикие беззащитные племена, уничтожаемые огнем и мечом. Их резали вооруженные ножами колесницы, топтала тяжелая конница. Мы видели сокровища, доставшиеся победителям, но с увеличением богатств изменялись и лица на экране; они приобретали все более жестокие, животные черты. Из поколения в поколение все животнее становилось выражение лиц, все ниже и ниже опускалась культура.

Мы наблюдали все типичные признаки жадности и похотливости, разложения, вырождения, падения большой культуры… Жестокие извращенные удовольствия заняли место мужественной скромной жизни прошлого. Простая, здоровая, крепкая жизнь отошла в область предания; мы видели беззаботные легкомысленные толпы, бросавшиеся от одного увлечения к другому, гонявшиеся лишь за порочными наслаждениями, никогда не находившие их…

На этой смрадной гниющей почве вырос, с одной стороны, класс эксплоататоров, сверх-богачей, стремившихся исключительно к чувственным наслаждениям, с другой стороны — обнищавшее до последней степени население, все назначение в жизни которого было — беспрекословно исполнять желания и капризы господствующего класса, как бы жестоки и отвратительны эти желания не были…

Потом потянулся ряд страшных картин. Среди появившихся реформаторов-мудрецов выделился один, крепкий духом и телом, возглавлявший все реформистское движение. Он был влиятелен, силен, и его считали пришельцем из другой страны. Мы видели его в глубоком раздумье, размышлявшим о судьбах Атлантиды. Это он собрал всех выдающихся ученых страны, копил высшие знания, — и применил их для постройки убежища от грядущей катастрофы. Мы видели тысячи рабочих за постройкой; с каждым днем росли стены, а вокруг толпились беспечные граждане, смотрели, хохотали и удивлялись столь сложным и ненужным предосторожностям. Другие спорили с мудрецом и говорили, что, если он чего-то боится, то не проще ли уехать в другую, более безопасную страну…

А он отвечал (насколько мы могли понять), что здесь есть честные, простые люди, которых можно спасти в последний момент, и для их-то спасения он и должен остаться в своем «Храме Безопасности». Понемногу он собрал в него своих приверженцев и поселил их в Храме, потому что точно не знал ни дня, ни часа надвигавшейся беды…

И гроза — стихия разразилась! Это было ужасное зрелище — даже на экране!

Сперва мы увидели, как вдали поднялась страшная сверкающая гора воды, поднялась на огромную высоту из спокойной глади океана. Потом она двинулась вперед, сметая все перед собой; километр за километром двигалась по морю водяная стена, взметая на гребне клочья пены, стремясь вперед со все возрастающей яростью. Два кораблика, мотающихся в потоках белоснежной пены на вершине волны, оказались — когда волна подкатилась ближе — обломками крупных галер.

Потом мы видели, как гигантская волна с силой ударила в берег и понеслась на город, и дома никли перед ее напором, как спелая рожь под порывами бури. Мы видели людей, взбегающих на крыши домов, спасающихся от неминуемой гибели; их лица были искажены ужасом, глаза дико блестели, рты взывали о помощи; они ломали руки и в неописуемом ужасе метались из стороны в сторону. Те самые люди, что насмехались над Строителем, теперь взывали о пощаде, бросаясь на колени, простирая руки, в животном ужасе моля о спасении… Они не имели времени добраться до убежища, построенного за городом, и тысячи беглецов бросились к центральной крепости, стоявшей на холме, и зубчатые стены ее потемнели от толпы беглецов.

Вода все прибывала. Город начал тонуть… Через расселины на дне океана вода хлынула в глубины земли, внутренний огонь превратил ее в пар и произошел гигантский взрыв, разрушивший и исковеркавший предпочвенные слои древнего материка. Город уходил в воду на глазах… Плотина раскололась пополам и исчезла. Гигантский маяк медленно погрузился в воду. Еще некоторое время виднелись крыши и купола высоких домов — точно острые скалистые рифы — но скоро и они скрылись под водой… Над поверхностью бушующего океана высилась лишь одна крепость, как чудовищной величины корабль… Потом и она стала медленно опускаться в бездну, и на вершине ее качался лес рук, простертых вверх…

Ужасная драма приходила к концу. Беспредельное море расстилалось над всем материком, — море, на котором не виднелось ни одного живого существа. На его поверхности то там, то тут всплывали трупы людей и животных, обломки, одежда, головные уборы, тюки с товаром, и все это ныряло и носилось в пенистом водовороте. Потом вращение воды стало понемногу стихать… Раскинулась необъятная водная гладь, спокойная и блестящая как ртуть, и мрачное солнце на горизонте скупо освещало могилу некогда блестящей страны…


* * *

Рассказ был окончен. Нам не о чем было расспрашивать; догадка, логика и воображение восстановили все пробелы рассказа. Мы представили себе мысленно медленное, но неуклонное опускание Атлантиды в бездны океана среди вулканических конвульсий, воздвигнувших вокруг нее огромные подводные горы. Мы представляли себе государство атлантов, обратившееся теперь в глубочайшее место Атлантического океана. Мы поняли теперь, как сумели беглецы спастись от смерти, как использовали они разнообразные достижения науки, которыми снабдил их гениальный строитель Храма Безопасности, как он обучил их всем наукам и искусствам перед своей смертью, как кучка в пятьдесят-шестьдесят спасшихся атлантов выросла теперь в значительное общество, которое должно было вгрызаться в недра земли, чтобы расширить свою «страну». Целая справочная библиотека не смогла бы проще и подробнее рассказать все это, чем серия картин-мыслей….

Таковы были участь и обстоятельства разрушения древнего государства атлантов…

В отдаленном будущем великий город, возможно, еще раз будет вынесен новым катаклизмом[20] на поверхность земли, и геологи будущего, роясь в каменоломнях, найдут не отпечатки растений, не раковины, а остатки погибшей цивилизации и следы непонятной им катастрофы древнего мира…

Один лишь пункт оставался несколько неясным: сколько прошло времени с того дня, когда произошла трагедия? Доктор Маракот прибегнул к довольно несовершенному методу для определения даты. Среди множества помещений огромного здания Храма Безопасности была большая пещера, служившая местом погребения вождей атлантов. Здесь, как и в Египте, практиковали мумификацию трупов, и в нишах, по стенам, стояли бесчисленными рядами эти мрачные реликвии прошлого…

Манд гордо указал на одну свободную нишу и дал нам понять, что она заготовлена специально для него.

— Если мы обратимся к родословной европейских правителей, — объяснил нам Маракот профессорским тоном, — то найдем, что они сменялись приблизительно по пяти человек в столетие. Эти цифры мы можем применить и в данном случае. Конечно, мы не можем гарантировать абсолютной точности, но приблизительные цифры получить нетрудно. Я сосчитал мумии, их больше четырехсот.

— Значит, получается около восьми тысяч лет!..

— Правильно. И это вполне совпадает со сведениями Платона. Катастрофа, разумеется, произошла еще до зарождения египетской письменности, а она берет начало между шестью и семью тысячами лет от нашего времени. Да, я думаю, мы имеем право сказать, что наши глаза видели воспроизведенную на экране трагедию, случившуюся не менее восьмидесяти веков назад. Но, разумеется, создание той культуры, следы которой мы находим здесь, само по себе потребовало многих тысячелетий… Таким образом, — закончил он торжественно, — мы расширили горизонт достоверной истории человечества до таких пределов, как ни один человек еще с самого начала истории!..


* * *

Это случилось, приблизительно, через месяц после посещения погребенного города. Произошла удивительная, неожиданная история. В то время мы уже думали, что застрахованы от всяких неожиданностей, и ничто больше не сможет нас удивить, но этот факт превзошел все, что могло бы только изобрести наше разгоряченное воображение.

Сканлэн известил нас, что случилось что-то из ряда вон выходящее… Вы должны знать, что к тому времени мы чувствовали себя, как дома, в огромном здании; мы прекрасно знали расположение комнат, мы присутствовали на концертах атлантов (их музыка — очень странна и сложна для нашего уха) и на театральных представлениях, где непонятные нам слова прекрасно пояснялись живыми выразительными жестами — короче говоря, мы стали членами своеобразной коммуны атлантов. Мы посещали отдельные семьи в их частных помещениях, и наша жизнь — моя, во всяком случае — была согрета бесконечным гостеприимством этих милых людей, особенно одной милой девушки, чье имя я уже однажды упоминал… Мона была дочерью одного из вождей, и в ее семье я нашел такой теплый и милый прием, который стирал всю существовавшую между нами разницу. А когда дело доходит до самого нежнейшего из языков, я, право, почти не нахожу больших различий между древней Атлантидой и современной Америкой. Я полагаю, что то, что может нравиться массачузетской девушке из Броун-Колледжа, понравится и девушке, живущей под водой…

Над поверхностью бушующего океана высилась лишь крепость, как чудовищной величины корабль; потом и она стала опускаться в бездну, и на вершине ее качался лес рук…

Но вернемся к моменту прихода Сканлэна, сообщившего о том, что произошло что-то важное.

— Один из негров, — возбужденно рассказывал Биль, — сейчас ворвался в музыкальный зал в таком исступлении, что забыл снять стеклянный колпак, и несколько минут из себя вон вылезал, пока не понял, что из-за колпака никто его не может понять. Потом он стал что-то бормотать до полного изнеможения, сорвался с места, и все помчались за ним в выходную комнату. Вы — как хотите, а я побегу за ними, потому что там, наверно, есть что посмотреть.

Выбежав в коридор, мы увидели, что атланты бегут по направлению к выходу, оживленно жестикулируя. Присоединившись к ним, мы замешались в толпу, и наскоро надвинув колпаки, помчались по дну океана вслед за возбужденным вестником. Атланты бежали так быстро, что нам нелегко было следовать за ними, но с ними были электрические фонарики, и мы, отстав, все же знали, куда нам направляться.

Дорога тянулась вдоль базальтовых утесов, пока мы не достигли места, откуда начинались ступени, полустертые от многолетнего хождения. По ним мы взобрались на вершину базальтовой скалы. Спустившись с нее, мы очутились в разрушенной деревне, загроможденной осколками скал, сильно затруднявшими передвижение. Пробежав по единственной узкой и извилистой уличке деревни, мы вышли на круглую равнину, блестевшую фосфорическим светом. В центре равнины лежало нечто, при взгляде на которое у меня занялся дух.

Слегка зарывшись в мягкий ил, перед нами лежал на боку большой пароход. Труба его была сбита, грот-мачта тоже сломана почти у самого основания, но в остальном корабль был нетронут и так чист и свеж, точно только что вышел из дока. Мы поспешили обойти кругом него и очутились перед его кормой. Вы можете себе представить, с каким чувством я прочел его имя:

СТРАТФОРД, Лондон.

Наш корабль последовал за нами в Маракотову бездну..!

Когда первое сильное впечатление прошло, зрелище показалось нам не таким уж загадочным. Мы вспомнили пасмурную погоду, зарифленные паруса норвежского барка и черное клубящееся облако на горизонте перед нашим спуском. Ясно, что наверху внезапно разразился чудовищной силы циклон, разбивший вдребезги «Стратфорд». Было совершенно очевидно, что команда яхты погибла, потому что все шлюпки, хоть и полуразбитые, висели на талях[21]. Да и какая шлюпка могла бы спастись в такой ураган? Трагедия, несомненно, произошла через час-два после нашей катастрофы. Лот, который мы видели на дне, был, возможно, брошен за несколько минут до первого порыва циклона, и было нечто странное в сознании, что мы еще живы, а те, кто, может быть, оплакивал нашу гибель, погибли сами.

Бедный капитан Хови — вернее, то, что от него осталось — все еще стоял на своем посту на капитанском мостике, крепко вцепившись в перила окоченевшими пальцами. Только он и трое кочегаров в машинном отделении утонули вместе с яхтой. Всех их, по нашим указаниям, вынули и погребли под слоем векового ила, украсив могилы подводными цветами. Я упоминаю об этой подробности в надежде, что она несколько смягчит тяжкое горе мистрис Хови. Имена кочегаров нам не известны.

Пока мы выполняли этот скорбный долг, по яхте сновали атланты. Они кишели всюду, как мыши в забытом сыре. Их любопытство и возбуждение ясно доказывало, что «Стратфорд» — первый современный корабль — может быть первый пароход — когда-либо попадавший в их бездну. Позже мы узнали, что кислородные аппараты внутри стеклянных колпаков позволяли атлантам находиться под водой всего несколько часов без перезарядки на особой станции; поэтому их познания по топографии морского дна были ограничены сравнительно небольшой территорией — не более десяти километров от центральной базы.

Атланты сразу же принялись за дело, роясь в каютах «Стратфорда», снимая с него все, что им могло пригодиться. Это паломничество за оборудованием яхты происходит непрерывно и теперь еще не совсем закончено. Мы тоже были рады случаю проникнуть в свои старые каюты и унести оттуда всю одежду и книги, уцелевшие при катастрофе.

Среди имущества, снятого нами со «Стратфорда», был и корабельный журнал, который велся капитаном до самого последнего момента. И опять было странно читать о собственной гибели и видеть гибель того, кто о ней писал.

…Мы поспешили обойти кругом судна и очутились перед его кормой. Вы можете себе представить, с каким чувством я прочел его имя: «Стратфорд»…

Вот последняя запись корабельного журнала:

«3 октября. Трое храбрых, но безумных искателей приключений, вопреки моей воле и совету, сегодня спустились в своем аппарате на дно океана, и произошло несчастие, которое я предвидел. Они начали спуск в одиннадцать часов утра, и я долго колебался, прежде чем дать свое согласие, заметив надвигающийся шквал. Я жалею, что не послушался своего инстинкта, но уже не в силах был предупредить трагическую развязку. Я попрощался с ними, предчувствуя, что никогда больше не увижу их.

Некоторое время все шло хорошо, и в одиннадцать сорок пять они достигли глубины 540 метров, где и обнаружили дно. Доктор Маракот давал мне по телефону ряд распоряжений, и все, казалось, шло отлично, как вдруг я услышал его взволнованный голос, и проволочный канат сильно заколебался. Через мгновение он лопнул.

Повидимому, в эту минуту они находились над глубокой расселиной; перед этим доктор приказал яхте медленно двигаться вперед. Воздушные трубки еще некоторое время продолжали разматываться и спустились, по моим расчетам, еще на километр, а потом и они оборвались. Теперь больше нет надежды услышать о судьбе доктора Маракота, мистера Хедлея и мистера Сканлэна.

Затем я должен отметить одно удивительное происшествие, значение которого я не имею времени расшифровать, так как надвигается шторм и надо торопиться с записями. Был брошен лот, который отметил глубину семь тысяч шестьсот пятьдесят метров. Груз его, конечно, остался на дне, канатик мы вытащили — и, как это ни невероятно, над фарфоровой чашечкой, берущей образцы почвы, нашли привязанный носовой платок мистера Хедлея с его меткой. Команда поражена, и никто не может догадаться, как это могло произойти. В следующей записи я постараюсь сообщить больше подробностей.

Мы прождали несколько часов в надежде, что на поверхность что-нибудь всплывет, и вытащили остаток каната, конец которого был точно перепилен. Теперь я должен прервать запись и заняться яхтой: никогда не видел я такого грозного неба, барометр быстро падает».

Так получили мы последнюю весточку от наших погибших товарищей. Тотчас же после этой записи налетел ураган и уничтожил пароход.


* * *

Мы оставались подле корабля, пока не почувствовали, что воздух внутри колпаков погустел и в груди ощущается тяжесть. Мы поняли, что это предупреждение о необходимости скорее возвращаться. На обратном пути мы испытали приключение, показавшее нам, каким серьезным опасностям подвергается подводный народ, и почему за такой огромный промежуток времени численность атлантов возрасла так незначительно — до четырех-пяти тысяч человек, не более.

Мы спустились со ступеней и шли вдоль опушки подводных джунглей, растущих у подножья базальтовых утесов, когда Манд взволнованно указал вверх и замахал руками одному из атлантов, отделившемуся от группы и шедшему поодаль по открытому месту. В ту же минуту атланты бросились к большим валунам, увлекая нас за собою. Только забравшись под прикрытие валунов, мы узнали причину внезапной тревоги.

На некотором расстоянии от нас сверху быстро спускалась крупная рыба, имевшая удивительнейший вид. Формой она напоминала огромный пловучий пуховой матрац, мягкую, рыхлую перину; нижняя часть имела светлую окраску; вокруг тела свисала длинная красная бахрома, вибрации которой давали поступательное движение всему телу. Повидимому, у рыбы не было ни глаз, ни рта, но скоро мы заметили, что она обладает чрезвычайной чуткостью.

Атлант, остававшийся на открытом месте, со всех ног бросился к нам под прикрытие. Он сделал это поздно, слишком поздно. Его лицо исказилось от ужаса, когда он увидел, что смерть неминуема. Страшное существо опустилось прямо на него, обволокло его со всех сторон, прижало к почве, жадно пульсируя, точно раздавливая его тело о кораллы. Вся трагедия развернулась в нескольких шагах от нас; атланты были застигнуты врасплох, растерялись и, казалось, потеряли всякую способность к сопротивлению. Тогда Сканлэн бросился вперед и, вспрыгнув на широкую спину чудовища, испещренную красными и коричневыми точками, вонзил острый конец металлического копья в его мягкое тело.

Я последовал примеру Сканлэна и, наконец, Маракот с атлантами атаковали чудовище, которое медленно заскользило прочь, оставляя за собою клейкий маслянистый след. Наша помощь подоспела слишком поздно; тяжесть колоссальной рыбы раздавила стеклянный колпак атланта, и он захлебнулся. Это был день скорби, когда мы несли тело погибшего обратно в Храм Безопасности, но это был и день триумфа для нас. Быстрая сметка и энергия возвысили нас в глазах подводных людей. О страшной рыбе Маракот говорил, что это — разновидность «рыбы-покрывала», хорошо известной ихтиологам, но экземпляр такой величины не грезился никому и во сне.

Я упоминаю об этом существе лишь потому, что оно едва не послужило причиной нашей гибели, но я могу — и, может быть, начну — писать целую книгу о той удивительной жизни на дне океана, которой я был свидетелем. В глубине океана преобладают красный и черный цвета, растительность имеет бледнооливковый цвет и столь упругие плети и листья, что наши драги чрезвычайно редко вытаскивают их; на этом основании наука пришла к убеждению, что дно океана совершенно оголено. Многие глубоководные животные необычайно красивы, а другие — уродливы и страшны, как видения кошмара, и гораздо опаснее всех земных тварей.

Я видел черного ската с шипами десяти метров длиной и ужасным когтем на хвосте, один удар которого способен уложить на месте любое живое существо. Я видел лягушко-подобное создание с зелеными глазами навыкате… огромный прожорливый рот с желудком в качестве придатка. Встреча с этим существом смертельна, если у вас нет с собою электрического фонаря, чтобы ослепить животное. Я видел слепого красного угря, который лежит среди камней и убивает жертву, выпуская сильнейший яд. Я видел ужас глубин — гигантского морского скорпиона, и рыбу-чорта, шныряющего в подводных зарослях…

Однажды я удостоился чести видеть настоящего морского змея — существо, которое редко видели глаза человека, потому что оно живет на огромной глубине, и на поверхности океана показывается лишь в тех случаях, когда его выталкивают из бездны какие-либо подводные конвульсии. Пара морских змеев проскользнула однажды мимо нас с Моной, укрывшихся в густых зарослях водорослей. Они были огромны, эти змеи, метров трех в ширину и около семидесяти метров в длину, черные сверху, серебристо-белые снизу, с огромными бахромчатыми плавниками на спине и крошечными, как у быка глазками. Об этом и о многих других интересных вещах вы найдете подробный отчет в бумагах доктора Маракота, если когда-нибудь они до вас дойдут.


* * *

Неделя за неделей тянулась наша новая жизнь. Существование наше было вполне удовлетворительно. Мы понемногу усваивали чуждый нам язык, так что могли уже говорить со своими друзьями. В подводном городе было бесконечно много разных областей для изучения и наблюдения, и вскоре Маракот настолько постиг древнюю химию, что гордо заявил, что может теперь перевернуть вверх дном всю современную науку, «революционизировать» все ее принципы и законы, если сумеет передать культурным странам то, что знает теперь. Между прочим, атланты давно научились разлагать атом, и, хотя освобождающаяся при этом энергия значительно меньше, чем предполагали наши ученые, все же она настолько велика, что служит им неисчерпаемым резервуаром движущей силы. Их знания в области энергетики и природы эфира также много обширнее наших, и то непостижимое для нас превращение мысли в живые образы, посредством которого мы смогли рассказать им нашу историю, а они нам свою, явилось следствием открытого атлантами способа превращать колебания эфира обратно в материальные формы…

Их наука знала много такого, что у нас является последним словом в области знания; многие наши открытия были предвосхищены ими…

На долю Сканлэна выпала особая честь. Неделями он пребывал в состоянии загадочного волнения, едва сдерживаясь от великого секрета и постоянно ухмыляясь собственным мыслям. За это время мы видели его лишь изредка и случайно; он был отчаянно занят, и единственным его другом и поверенным тайны был толстый жизнерадостный атлант по имени Бербрикс, который работал в машинном отделении Храма Безопасности. Сканлэн и Бербрикс, беседы которых велись главным образом посредством жестикуляции и частых дружеских шлепков по спине, скоро стали большими друзьями и подолгу запирались вдвоем.

Однажды вечером Сканлэн пришел, весь сияя.

— Послушайте, доктор, — сказал он Маракоту. Я обмозговал тут одну штуковину и хочу ее показать почтеннейшей публике. Они показали нам пару пустяков, и я полагаю, что пора утереть им нос. Что вы думаете, если пригласить их завтра вечером на представление?

— Джаз или чарльстон? — спросил я.

— Чепуха ваш чарльстон! Погодите— увидите! Это замечательная штука, товарищи, но больше я ни слова не скажу… Так вот, хозяин. Я не хочу вас посвящать в свою музыку, мне самому лестно ею щегольнуть.

Сканлэн бросился вперед и, вспрыгнув на широкую спину чудовища, вонзил острый конец металлического копья в его мягкое тело…

На следующий вечер вся коммуна собралась в музыкальном зале. На эстраде стояли Сканлэн и Бербрикс, сияя от гордости. Один из них тронул кнопку и тут, — выражаясь языком Сканлэна, — нас здорово ошарашило.

— Алло, алло, говорит 2 LO[22], — раздался звонкий голос. — Лондон вызывает Британские острова. Слушайте метереологический бюллетень.

Затем последовали стереотипные фразы о давлении и антициклоне.

— Первый бюллетень новостей дня.

…Сегодня состоялось открытие нового корпуса детской больницы в Хаммерсмите…

И так далее, и так далее, знакомые слова! И снова мысленно мы унеслись в Англию…

Потом мы услышали иностранные новости и хронику спорта. Надземный мир жил попрежнему. Наши друзья атланты с любопытством слушали, но не понимали. Но когда в перерыве гвардейский оркестр грянул марш из «Лоэнгрина», крики восторга раздались с трибун, и было забавно видеть, как слушатели ринулись к эстраде, заглядывали за занавес, искали за экраном чудесный источник музыки. Да, и мы свою руку приложили к чудесам подводной цивилизации!

— Нет, сэр, — говорил потом Сканлэн. — Передающую станцию я сам смастерить не сумел. У них нет подходящего материала, а у меня малость нехватает мозгов. Но дома, там, наверху, я сам состряпал двухламповый приемник, натянул антенну на крыше между веревок для просушки белья, научился им владеть и мог поймать любую станцию Штатов. Стыдно было бы, имея под рукой все их электрические штуки и стеклодувные мастерские, далеко опередившие наши, не смозговать машинку, улавливающую эфирные волны; а ведь волны проходят по воде не хуже, чем по воздуху. Старина Бербрикс чуть с ума не соскочил, когда мы в первый раз зацепили волну, но теперь попривык, и я думаю, что радио тут станет привычным, обиходным делом…


* * *

Среди изумительных открытий химиков Атлантиды имеется газ в девять раз легче водорода, которому Маракот дал название «левиген». Его опыты с этим газом навели нас на мысль послать на поверхность океана в сделанном из эластичного стекла атлантов шаре сообщение о нашей судьбе.

— Я говорил с Мандом и разъяснил ему в чем дело, — объяснил Маракот. — Он отдал распоряжение в стеклодувную мастерскую, и через день-два стеклянные шары будут готовы.

— Но как мы положим внутрь записки? — спросил я.

— В шаре обычно оставляют небольшое отверстие для наполнения газом. В него можно просунуть свернутый в трубочку листочек бумаги. Потом эти умницы-стекольщики запаяют шар. Я уверен, что когда мы выпустим шары, они стрелой помчатся кверху.

— И будут годами блуждать, никем не замеченные…

— Возможно. Но шары будут отражать лучи солнца и, вероятно, привлекут внимание. Мы находимся под оживленным морским путем из Европы в Южную Америку, и я не вижу причин, почему бы хотя одному из шаров не дойти по назначению.

Так, мой дорогой Тальбот, или вы, кто читает эти строки, было найдено средство сообщения с миром. Но этим дело не кончилось. За этой мыслью появилась другая, еще более смелая. Ее родил изобретательный мозг механика-американца.

— Послушайте, друзья, — сказал он, когда мы сидели одни в своей комнате. — Здесь очень славно, и выпивка недурна, и закуска — как быть должно, и славу я тут стяжал такую, после которой на всю Филадельфию плевать хочется, но все-таки бывают времена, когда до зарезу хочется увидеть родную землицу и солнышко в небе!..

— Мы все об этом мечтаем, — возразил я, — но положительно не видно, как могли бы мы осуществить мечту.

— А ну, погодите, хозяин. Коли эти шары с газом могут унести от нас весточку, может быть, они смогут и нас самих утащить наверх. Да вы не думайте, что я дурака валяю. Я все это прикинул и высчитал. Скажем, если связать три-четыре шара вместе и устроить этакий лифт на одну персону… Понимаете? Потом мы надеваем наши колпаки, привязываем стеклянные шары и берем груз. Третий звонок, занавес поднимается, мы бросаем груз и улетаем. Что нас может задержать между дном и поверхностью?

— Акула, например…

— Подумаешь! Тьфу на вашу акулу! Да мы так проскочим мимо всякой акулы, что она и не расчухает в чем дело. Да мы с такой скоростью разгонимся, что выскочим метров на двадцать над поверхностью. Верьте слову, самая злющая акула зачитает молитвы, когда увидит, с какой скоростью мы несемся!..

Пара морских змей проскользнула однажды мимо укрывшихся в густых зарослях водорослей…

— Ну, предположим, достигли мы поверхности, а что будет потом?

— Да бросьте вы к чорту ваше «потом»! Надо попытать счастья или засесть здесь на веки веков. Я-то во всяком случае полечу…

— Я тоже сильнейшим образом хочу вернуться на землю, хотя бы для того, чтобы представить результаты своих наблюдений научным обществам, — отозвался Маракот. — Только мое влияние и личное присутствие даст им возможность уяснить себе огромное богатство и значение моих наблюдений. Я всегда готов с полным удовлетворением принять участие в вашей попытке, Сканлэн.

Может быть, блестящие глазки Моны так влияли на мой ответ, но я много меньше других стремился наверх.

— Это — сплошное безумие! Так поступать страшно рискованно. Если наверху нас никто не будет ждать, мы будем бесконечно носиться по волнам и погибнем от голода и жажды…

— Да позвольте, как же может кто-нибудь нас ждать?

— Может быть, и это не так трудно организовать, — вмешался Маракот. — Мы можем сообщить довольно точно широту и долготу, где находимся…

— И нам сейчас же бросят лестницу? — не без иронии перебил я.

— Какая там еще лестница? Хозяин прав. Слушайте, мистер Хедлей, вы напишите в своих бумажках, которые посылаете наверх, что мы находимся под 27° северной широты и 28°14' западной долготы, или как там еще — ну, словом, поставьте нужные цифры. Поняли? Потом еще пишите, что три самых знаменитых в истории персоны: великий деятель науки Маракот, восходящая звезда по части собирания жуков Хедлей и Боб Сканлэн, краса механического цеха и гордость заводов Меррибэнкса — все они вопят и взывают о помощи со дна морского. Чувствуете?

— Ладно, что же дальше?

— Ну, для них тогда все станет ясно. Это такое дело, которое нельзя оставить без ответа. Я читал то же самое насчет Стенли, который спасал Ливингстона[23]. Уж их забота — вытащить нас отсюда или поджидать нас на поверхности, если мы ухитримся выпрыгнуть сами.

— Мы сможем выбраться самостоятельно, — сказал Маракот. — Пусть они спустят сюда глубоководный лот, мы к нему привяжем письмо с точными пояснениями.

— Вот это здорово! — воскликнул Боб Сканлэн. — А и здорово же вы придумали!

— А если некая лэди пожелает разделить нашу участь, то четверо также легко поднимутся, как и трое, — произнес Маракот, ехидно посмотрев на меня.

— Правильно, — добавил Сканлэн. — Ну, как вы теперь — уразумели, мистер Хедлей? Запишите это все и через шесть месяцев мы снова будем гулять по набережной Темзы.


* * *

Сейчас мы выпустим пару шаров в воду, которая для нас является тем же, чем для вас воздух. Шары помчатся вверх. Пропадут ли оба в пути?.. Можно ли надеяться, что хоть один пробьется на поверхность?.. Все может быть!.. Поручаем их судьбу счастливому случаю. Если для нашего спасения ничего нельзя предпринять, то хотя бы дайте знать тем, кто нас оплакивает, что мы, во всяком случае, живы и счастливы. Если же представится случай притти нам на помощь, и найдутся энергия и средства для нашего спасения, мы даем вам достаточные указания, где нас искать.

А пока — прощайте; или может быть… до свидания?!.


* * *

На этом окончились записки, вынутые из стеклянного шара.

Предыдущая часть повествования излагает факты, поскольку они были известны к моменту сдачи рукописи в набор. Когда книга уже находилась в печати, развернулся совершенно неожиданный сенсационный эпилог. Я ссылаюсь на известный всем рейс паровой яхты «Марион», снаряженной м-ром Фавержэ на поиски Маракота, и на отчет, переданный с яхты по радио, и перехваченный радиостанцией на острове Кап-де-Верде, которая немедленно передала его дальше, — в Европу и Америку. Отчет этот был составлен мистером Кей Осборн, известным сотрудником агентства «Ассошиэйтед Пресс».

Оказалось, что немедленно после того, как в Европе стало известно о несчастии с экспедицией доктора Маракота, началась энергичная организация спасательной экспедиции. Фавержэ предоставил прекрасную паровую яхту для нужд экспедиции и решил сам на ней отправиться. «Марион» отплыла из Шербурга в июне, захватила в Саутгэмптоне м-ра Кей Осборна и кино-оператора, и немедленно вышла в океан, направляясь к пункту, точно указанному в документе. На место она прибыла первого июля…

Был спущен глубоководный лот на крепком проволочном канатике и его медленно повели по дну океана. На конце лота, кроме свинцового груза, была привешена бутылка с письмом внутри. В этом сообщении говорилось:

«Ваш отчет получен и опубликован во всем мире. Мы прибыли сюда спасти вас. Это же сообщение мы посылаем вам и по радио в надежде, что оно тоже дойдет до вас. Мы будем медленно двигаться над вашей пропастью. Вынув это письмо из бутылки, положите на его место ваши инструкции. Мы их выполним в точности».

Два дня медленно и безрезультатно крейсировала «Марион». На третий день спасательную экспедицию ожидал большой сюрприз. Маленький, блестящий шарик выскочил из воды в нескольких метрах от корабля; это оказался стеклянный почтальон того именно типа, что описан в документе Хедлея. Когда шар не без труда был вскрыт, в нем оказалось письмо следующего содержания:

«Благодарим вас, дорогие друзья! Приветствуем вашу смелость, доброту и энергию. Мы легко уловили ваши радиопризывы и имеем возможность отвечать вам с помощью шаров. Мы попытались поймать ваш лот, но течение относит его высоко наверх и он скользит так быстро, что самый проворный из нас, преодолевая сопротивление среды, не может за ним угнаться. Мы предполагаем назначить свое отплытие отсюда на шесть часов утра завтра, в среду 5 июля, если не ошиблись в вычислении. Мы будем отправляться поодиночке, так что все замечания и указания, возникающие после появления первого из нас, можно сообщить по радио тем, кто отправится позже. Еще раз сердечно благодарим вас.

Маракот, Хедлей, Сканлэн».


Старина Бербрикс чуть с ума не соскочил, когда мы в первый раз зацепили волну…


* * *

Дальнейшие строки являются выпиской из отчета м-ра Кей Осборна…


* * *

Было прекрасное утро. Темно-сапфировое море было спокойно, как озеро, и небосвод не омрачался ни единой тучей. Еще до восхода солнца вся команда «Марион» была на ногах и с живейшим интересом ожидала событий. Когда время стало приближаться к шести часам, общее волнение достигло апогея. На сигнальной мачте был помещен особый дозорный, и было без пяти шесть, когда мы услыхали его крик и увидели, что он указывает на что-то справа от корабля.

Сквозь слой прозрачной воды я увидел нечто вроде серебристого пузыря, с большой скоростью поднимавшегося из глубины океана. Пузырь вырвался на поверхность, метрах в ста от яхты, и взлетел на воздух; он оказался красивым блестящим шаром около метра в диаметре; шар легко опустился на воду и медленно поплыл по ветру, покачиваясь, как детский воздушный шарик. Это было волшебное зрелище, но оно заронило тревогу в наши сердца. Под шаром болтался обрывок веревки.

Тотчас же была послана следующая радиограмма:

«Ваш шар вынырнул рядом с судном. Ни в нем, ни под ним ничего не было найдено. Тем не менее, мы спускаем лодку, чтобы быть готовыми ко всему».

Вскоре после шести часов раздался новый сигнал дозорного, и через мгновение я снова увидел другой, отливающий серебряным блеском шар, поднимавшийся из глубины, но гораздо медленнее, чем первый. Достигнув поверхности, он слегка поднялся в воздух и приподнял над водой привязанный к нему груз. При ближайшем рассмотрении груз оказался пачкой книг, бумаг и разнообразных мелких предметов, обернутых в непромокаемую рыбью кожу. Он был доставлен на борт, о его прибытии отправлена радиограмма, а мы с нетерпением стали ожидать следующего явления.

Ждать пришлось недолго. Опять показался серебристый пузырь, опять он всколыхнул и прорвал гладь океана, но на этот раз поднялся в воздух очень высоко, увлекая за собой, к нашему удивлению, тонкую женскую фигуру. Она медленно опустилась на воду и через мгновение уже была на борту яхты. Вокруг стеклянного шара, выше его экватора, было прикреплено кожаное кольцо, от которого свисали длинные ремни, привязанные к широкому кожаному поясу, обхватывавшему грудь женщины. Выше пояса голова и плечи девушки были заключены в оригинальный грушевидный стеклянный колпак, — я называю его стеклянным, но он был из того же легкого упругого материала, похожего на стекло, что и шары. Колпак был совершенно прозрачный с легкими серебристыми прожилками.

С некоторым усилием мы сняли колпак и уложили атлантку на палубе. Девушка лежала в глубоком обмороке, но равномерное дыхание внушало надежду, что она скоро оправится от последствий стремительного полета и перемены давления, которое было сведено к минимуму тем обстоятельством, что плотность воздуха в защитном колпаке была значительно выше, чем в нашей атмосфере, являясь той средней точкой, которую без особого труда выносят ловцы жемчуга, ныряющие на дно.

По всей видимости, это была та женщина из Атлантиды, которую в первом письме Хедлей называл Моной, и, если судить по ней, атланты действительно являются прекрасной расой, достойной снова появиться на земле. Она очень смуглая, обладает прекрасной изящной фигурой, у нее длинные черные волосы и великолепные глаза газели, которые теперь осматриваются кругом с очаровательным любопытством. Морские ракушки и перламутр украшают ее кремовую тунику и блестят в ее темных локонах. Нельзя представить себе более прекрасной наяды из пучины океана; это — само воплощение очарования моря. Мы видели, как в ее глазах постепенно появлялось вполне сознательное выражение, потом она вдруг вскочила на ноги с грацией лани и подбежала к борту яхты.

— Кирус! Кирус! — кричала она.

Немедленно был послан вниз тревожный запрос по радио, как вдруг быстро один за другим прибыли все трое, подпрыгивая на десять-пятнадцать метров в воздух и снова спускаясь на воду, откуда их быстро извлекали. Все трое были без сознания, а у Сканлэна текла кровь из ушей и носа, но уже через час все они были в силах подняться на ноги. Мне кажется, что первые движения каждого из них были удивительно характерны. Хохочущая группа увлекла Скалэна в буфет, откуда и сейчас доносятся веселые возгласы. Доктор Маракот схватил пачку бумаг, вытащил тетрадь, исписанную, насколько я могу судить, алгебраическими формулами, и молча пошел в каюту. А Кирус Хедлей бросился к странной девушке и, по последним данным, имеет твердое намерение никогда от нее не отходить…

…Вдруг быстро, один за другим, прибыли все трое, подпрыгивая на десять-пятнадцать метров в воздух и снова опускаясь на воду…

Вот каково положение дел в данный момент, и мы надеемся, что наш слабый радиопередатчик доставит этот отчет ближайшей станции Кап-де-Верде. Подробности этого удивительного приключения будут сообщены дополнительно из уст самих вырвавшихся из подводной Атлантиды…

Загрузка...