Вперед в прошлое 15

Глава 18 Колеса любви

Первая мысль была — Карасиха заявилась в гости, буянит. Вторая — в гости пришла Москва. Но что приманило их на мой участок?

Что-то примирительно забубнил Сергей, в ответ заверещали алкоголическим голосом. Бубнеж — верещание, словно шавке на хвост наступили, бубнеж — верещание. Наташки не слышно.

Я побежал, Зяма рванул следом, крикнув:

— Наташа, держись, мы близко!

Видимо, он решил, что там разборка с рукоприкладством. Когда обогнули гостевой дом и выбежали во двор, взгляду открылась такая картина: Наташка молча снимает шашлыки с шампуров, бросая ненавидящие взгляды на женщину с жидким перегидрольным хвостиком, стоящую спиной к нам, лицом к Сергею, напоминающему нашкодившего щенка. Рядом с ним на доске стоит бутылка «Метаксы», нарезаны колечки колбасы и хлеб, лежит нож.

— Я, вот, посмотрела на нее и поняла, что я ничем не хуже! — заключила гостья, не поворачиваясь к нам. — Так почему⁈

Поскольку гостей по заднему оперенью я различать не умел, громко пробасил:

— Здравствуйте. Что за шум, а драки нет⁈

Все обернулись. Сергей все еще выглядел виноватым, тетка — ротастая, с глубоко посаженными глазами и желтоватой кожей — раздраженной. Наташка положила шампуры в миску и бросилась ко мне, говоря:

— Пашка, скажи этой… Свете, что я пришла к парням, и между мной и дядей Сережей, — последнее она интонационно подчеркнула, — ничего нет.

Мягко говоря, я был фраппирован, потому что передо мной стояла женщина лет пятидесяти, очень испитая и потасканная, похожая на царевну-лягушку, которую лет сорок назад забыли поцеловать, и красной девицей она не стала. Ну никак она не вязалась с образом молодой жены-красавицы!

— Познакомьтесь, это Светлана.

Сергей обнял супругу, но она злобно скинула его руку, покачнулась, собираясь упасть, но он поддержал ее.

— Теперь поня-ятно, чего ты говорил, что тут ночуешь. В пыли. В грязи. Да-да, верю.

Ночевать на стройке он оставался единственный раз, но жена уверена, что — гораздо чаще. Значит, этот жук завел интрижку на стороне. Что ж, от такой красавицы-молодицы грех не загулять. Сколько ей лет? Тридцать? Сорок?

— Мне семнадцать лет! — выпалила Наташка, ее от злости аж трясло. — Вы с ума сошли?

— Кабудто я не вижу, ага, — прищурилась гостья. — Но ничего…

— Вы больная? — Наташка покрутила пальцем у виска.

— Да совсем… — Зяма выругался. — У ней тут парень работает!

— Заливай-заливай! — распалялась алкоголичка. — Это ты парень, что ли?

Зяма набычился. Сергей обнял супругу, она начала вырываться. Чувствуя нарастающий градус неадеквата, я забрал нож, которым нарезали колбасу. И тут меня посетила интересная мысль, как это остановить и заодно кое-что проверить. Я взял Наташку за руку и потянул в сторону, вывел на дорогу. Сестра злобно воскликнула:

— Эта дура считает, что я сплю со строителем! — Она продолжила жалобно: — Хуже всего, что я не могу возразить, что он старый и страшный — он ведь обидится! Тьфу. Говорит, давай выпьем, разберемся, типа я все понимаю, он меня просто использует, а ее любит. — Наташка закрыла лицо рукой. — Я, типа, его кормлю, забочусь о нем, но все зря, он все равно вернется к ней.

— А он? — спросил я.

— Блеет, что я — сестра хозяина и у него со мной ничего нет. Но блеет неубедительно! Она опасная, да? — Наташка покосилась на нож в моей руке. — Поэтому ты меня увел?

На ее лице злость на Светлану боролась с облегчением, что нашлось оправдание и теперь получится быстрее уйти и не объясняться.

— Не только. Но она вполне могла броситься. И знаешь почему? Из-за твоей эмпатии. Она сама на взводе, и тут еще твоя злость ее по башке бьет. Давай успокоим дуру?

— Бревном по голове? — проворчала Наташка.

— Нет. А заодно проверим, насколько твой талант волшебный.

— Это как? — заинтересовалась Наташка, и ее злость улетучилась.

Действительно — как?

Дано: разбушевавшаяся дура с одной стороны. Обиженный эмпат — с другой стороны. Доказать: эмпатия — страшная сила или нет.

— Давай проведем эксперимент: ты заразишь ее другой эмоцией.

— Хм… — Сестрица задумалась. — А какой? Желанием самоубиться?

— Не играй с этим! Ты хочешь, чтобы на твоей совести была смерть? — серьезно спросил я. — Какой-нибудь хорошей эмоцией, которую ты можешь в себе пробудить.

— Радостью? Не могу… Я ее ненавижу, эту тварь! Ты ее видел? Хочу, чтобы она бесилась!

— Ната, мне совершенно не нужен труп на участке. Мордобой тоже не нужен. Сергей — очень хороший строитель и бригадир, мне бы не хотелось его потерять, а дура может поставить условие: она или эта стройка. Помоги мне, пожалуйста.

— Что сделать? — недовольно спросила она.

— Давай попробуем так… — Я глянул на дорогу, убедился, что алтанбаевцы нам не помешают. — Представь себя эдакой всеобщей матерью и что все люди — твои дети. По силам тебе сыграть такую роль? Не просто изобразить — войти в роль. Представить, что перед тобой — маленькая обиженная девочка, глупенькая девочка, ей больно, и тебе хочется ее пожалеть, приласкать, окутать теплом.

Я старался говорить максимально убедительно и продолжил, заметив отклик в глазах сестры.

— Муж ей и правда изменяет, она в отчаянии, вот и мечется.

— Да⁈ — удивилась Натка.

— Скорее всего, — кивнул я. — Попробуешь?

Натка пожала плечами, но вызов приняла, уселась на камень, свела брови у переносицы и что-то забормотала под нос. Я шагнул к ней и сделал то, о чем так часто говорят в американских фильмах: «Open Your Mind» — открыл свой разум. И ощутил целую симфонию чувств. Наташка, как неумелый дирижер, пыталась расставить акценты, и в какофонии эмоций все четче проступало сострадание. Что самое забавное, я физически ощущал, как эта эмоциональная музыка отзывается в моей душе, и позволял ей звучать в себе. Любой человек, не знающий о воздействии, будет звучать точно так же.

— Что-нибудь говорить надо? — спросила Наташка, повернула голову и увидела идущих к нам алтанбаевцев. — Давай их дождемся — достоверности ради. Не переживай, я смогу, уже настроилась.

Заметив королеву своих грез, парни бросились к нам бегом, окружили Натку, начали наперебой с ней здороваться. Она отвечала им с улыбкой Джоконды.

— Шашлык готов, — сказала она, и парни потянулись за ней, неприятно напоминая собачью свадьбу.

Самым смелым оказался Егор, забежал вперед и предложил Наташке локоть, она не стала противиться и взяла его под руку. Крючок смущенно протянул ей чайные розы, которые недавно где-то сорвал.

Удивительно, но взбудораженные парни присмирели, попав под ее воздействие. Когда мы вернулись, Сергей обнимал рыдающую на груди царевну-лягушку, она слабо колотила его кулаками. Отстранившись на миг, она увидела Наташку, которую ведет симпатичный парень, замерла, округлив глаза. Мне почудилось, что я слышу треск ее шаблона. Наташка принялась раскладывать мясо по тарелкам, все ее движения были плавными, завораживали, настраивали на лирический лад.

Я поставил на стол блины, открыл банку варенья.

Первым делом Наташа обратилась к Сергею, делая вид, что ничего не случилось, никто ее не оскорблял несколько минут назад. Что самое удивительное, он и Светлана пошли. Царевна-лягушка ухватила бутылку коньяка, я сказал с нажимом:

— Никто из нас не пьет, и вы не будете. Светлана, пора бы вам завязывать со спиртным.

Она безропотно вернула бутылку на доску, и Сергей принялся разливать чай из термоса по чашкам, которые хранились в контейнере вместе с остальной посудой. Светлана постаралась встать поближе к Наташке и квакнула своим жабье-алкоголическим голосом:

— Прости, ошиблась. Ты нормальная девчонка. Без обид?

Она протянула руку, всю унизанную кольцами, Наташка ее пожала и перестала «держать» эмоциональный фон, однако настрой остался. Вот это эффект! Никакого внушения, никаких манипуляций, она просто поделилась настроением! Но что будет, если импульсивную сестру обуяет желание убивать среди разогретой толпы? Что, если она пожелает смерти тому, кто и так на краю? Как научить ее управлять эмоциями, когда они швыряют холериков, как волны — утопающих?

Светлана съела кусок мяса, намазала блин вареньем и зажмурилась, поедая его. С другой стороны Наташки встал Алтанбаев, всячески демонстрируя свою заинтересованность, и во взгляде Наташки начала мелькать тревога, которая по чуть-чуть передавалась окружающим, в том числе мне.

Разуму нужно было обосновать тревогу, и он привязал ее к неспособности Наташки контролировать эмоции и делам, которые она может наворотить.

Чтобы разумно распоряжаться эмпатией, нужно обладать жестким самоконтролем. А как, когда ты понимаешь, если близкие лицемерят, врут, пытаются обвести вокруг пальца. С одной стороны — мощное оружие, с другой — проклятье, потому что люди в большинстве своем порочны, и не замечать этого невозможно. Интересно, можно как-то отключить эмпатию? Нужно будет с Наташкой попрактиковать это до отъезда, иначе и свихнуться недолго.

Наблюдая за сестрой, я замечал, что она пару раз замирала, собираясь поговорить с алтанбаевцами, но не решалась, и с каждой минутой ширилась, росла в душе тревога. Чтобы отгородиться от ее чувств, я принялся вспоминать таблицу умножения. Удивительно, но помогло! Вот что надо — более сильный источник раздражения. Сергей, довольный тем, что все разрешилось мирно, его получил и балагурил, рассказывал истории из жизни, но они переключали не всех.

Вспомнился целый букет баек начала нулевых, наиболее подходящей я посчитал историю про зомбокота, над которой я-взрослый хохотал так, что чуть не лопнул. Когда Сергей иссяк, я воспользовался минутной паузой и начал:

— Когда ездил в Москву деда искать, познакомился с парнями, один мне рассказал историю. Они живут богато и имеют дачу в Подмосковье, парень тот учится на первом курсе, ну а студенты все бедные, тусоваться хочется, а негде, ну, он и предложил другу отметить день рождения у него, а сам заболел и остался с родителями. Ну и вот, понаехала туда толпа, одна пара взяла любимого бульдога. Развели огонь в мангале, жарят шашлыки, накрывают на стол, и тут собака притаскивает кота, всего в слюнях, соплях, и, судя по телодвижениям, кот неживой. Все вспоминают рассказ хозяина дома о любимом коте родителей. У гостей паника, не знают, что делать. Собрали совет и решили кота отмыть от слюней и земли и положить на кровати — типа умер во сне. Так и сделали. Через пару дней звонок имениннику. Хозяин спрашивает, не было ли чего странного. Тот, помня о задушенном коте, говорит, что нет, но спрашивает: «А что?» И получает ответ: «Маме плохо стало. Представляешь, кот подох, его похоронили, простились с ним, а тут приходят на дачу — а он на кровати».

Все, включая Наташку, захохотали. Светлана так чуть не упала — Сергей ее поддержал. Типичная созависимая пара: алкоголик и второй, который считает, что алкоголик без него пропадет. Когда Светлана завяжет, не уверен, что Сергей с ней останется. Или — она с ним.

Развеселившаяся Наташка поймала мой взгляд. Я ей кивнул, и меня словно в ледяную воду окунули. Опять пришлось перемножать числа в уме.

— Парни, — прошептала она, сделав жалобное лицо.

Алтанбаевцы посмотрели на нее, напряглись.

— Мне очень жаль, но это последний наш пикник, — давясь словами, проговорила сестра. — Я уезжаю поступать в Москву. Навсегда.

Воцарилось минутное молчание. Парни оцепенели, переваривая услышанное. Егор уподобился побитому псу, его брови сложились домиком, губы искривились.

— Уже? — только и смог он сказать.

Сжав челюсти, Наташка кивнула и процедила:

— Надо готовиться. Туда очень сложно поступать.

— А куда поступаешь? — спросила царевна-лягушка.

— В ГИТИС. Конкурс бешеный.

И тут я понял, что алтанбаевцы искренне желают ей провала. Наташка тоже это ощутила, и жалость к ухажерам пропала, появилась злость на них.

— И я туда поступлю. А если нет, год буду выгрызать себе место там, — прошипела она.

Света зааплодировала:

— Молодец! Мне бы такое упорство!

— Я тоже хочу в Москву! — воскликнул Егор и посмотрел на Наташку с вызовом и надеждой.

— В театральный? — осадила его сестра.

— Нет! Стройкой буду заниматься. Я научился!

— А мы? — жалобно спросил у него Зяма.

Сергей покачал головой и сказал:

— Парень, не дури.

Меня шибануло Наташкиной растерянностью. Она допила чай из термоса, затравленно огляделась и попятилась, не спуская глаз с Егора, сжимающего и разжимающего кулаки. Он ждал, что Наташка его позовет, и до последнего на это надеялся. Его мир рушился; в отличие от меня, он не знал, что любовь — это не навсегда.

— Почему нет? — с вызовом спросил он у Наташки.

— Потому что ты нужен здесь, — припечатал Сергей. — А там — не нужен. Тут у тебя есть будущее.

«И карьерный рост», — некстати подумалось мне.

— Мне пора, — пролепетала Наташка, с трудом сдерживая слезы.

Алтанбаев бросил недоеденный блин и убежал. Крючок потупился. Наташка сейчас купается в их отчаянье. Надо ей учиться как-то изолироваться от чужих чувств, иначе она закончит, как в параллельной реальности.

— Я провожу, — сказал я ей и добавил, глядя на Сергея: — потом вернусь и рассчитаюсь.

Прораб не понимал, что происходит, Светлана — тоже, у них наступила гармония.

Наташка сказала:

— Извините… я не хотела делать никому больно. — И зашагала к выходу.

Я догнал ее, и метров пятьдесят мы шли молча. Когда добрались до подъема, сестра сместилась к терновнику и, уверенная, что ее никто не видит, принялась пинать камень, приговаривая:

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо!!!

Я схватил ее, пока она не сломала себе пальцы на ногах.

— Тише. Дерьмо — согласен. Эмпатам сложно, тебе надо научиться отключаться.

Она молча сопела, уткнувшись мне в ключицу. Наконец отстранилась и спросила:

— Как?

— Для начала надо научиться различать свое и чужое. Если свое, попытайся, например, вспомнить какой-то стих или — таблицу умножения. Если чужое — должно быть проще, и тоже помогает таблица умножения.

— А если не получается?

— Просто уйди подальше от людей. Когда ты злишься, это может быть опасно в первую очередь для тебя.

Наверное, именно поэтому она и влипала в неприятности. Я попытался ее утешить:

— По крайней мере, мы знаем, в чем причина, а предупрежденный вооружен. Эмпатия — это и наказание, и оружие. И еще. Ты должна чувствовать, когда тебя обманывают — это тоже и оружие, и наказание, потому что людям свойственно лгать. Врут все вокруг — и себе, и окружающим.

Наташка поморщилась, вздохнула.

— Ладно… я и не думала, что Егор на меня так серьезно запал. Он же трахал все вокруг! И трахает, например, Москву. Как так можно?

— У парней так часто бывает, — попытался объяснить я то, что сам не до конца понимал, — любят одну, но ходят на сторону.

Взрослый я знал дофаминовую природу любви. Близость с любимой — удовольствие, умноженное на сто, в то время как с другими, если влюблен, — поедание целлофана, когда знаком вкус изысканных блюд.

Проводив сестру до остановки, я пробыл с ней, пока она не села на автобус, достал часы из рюкзака: полтретьего! Скоро Вера за ключами придет, и, возможно, придет раньше.

Сделалось горько, я почувствовал себя Егором. Еще вчера мне хотелось ее видеть, сейчас — нет. Отдам ключи Сергею, пусть он сдает ей стройку. Я рванул назад, отдал ключи Сергею, проинструктировал его и захотел малодушно залечь на пустыре, чтобы не столкнуться с ней. Уже место начал присматривать, и тут появилась Вера — легкая, просто воздушная, в неизменном ярко-голубом, под цвет глаз, плаще. Заметила меня, помахала рукой.

На губах сама собой возникла улыбка, и то, чего я хотел секунду назад, показалось далеким и неважным. Вот он, источник моей радости, мой дофамин!

— Ты уходишь? — удивилась Вера, как мне показалось, разочарованно.

Как жаль, что я не Наташка, способная почувствовать, что у нее на душе! Или хорошо, что я не эмпат, а значит, могу и дальше счастливо заблуждаться и витать в облаках.

— Думал успеть в одно место… Мы кондитерскую расширяем. Впрочем, неважно, идемте.

Я чувствовал себя неловко, но это была счастливая неловкость. Забрав ключи у Сергея, я вручил их Вере, поймал себя на мысли, что правильнее уйти, но так хотелось остаться, насладиться ее радостью!

— Идем, — решила за меня Вера.

Как я могу отказать, когда меня зовет — она? Потому пошел, будто на привязи, а в голове вертелась песня: «Лестница здесь. Девять шагов до заветной двери. А за дверями — русская печь и гость на постой»…

Вера предвкушала. Немного улыбалась и спешила, не видела ничего вокруг. Нашла взглядом свой домик, и улыбка стала шире. Я отлично помню, как бездомным мечтается о доме, потому что сам таким был в прошлой жизни.

Забора не было, асфальт во дворе сковырнул трактор, а дорожку от будущих ворот до входа засыпали щебнем. Вера побежала по этой дорожке, ворвалась в дом, погладила дверной косяк, не решаясь войти, а на ресницах дрожали слезы. Если бы мне было тридцать, прижал бы ее к себе и поцеловал. Я шагнул к ней…

Протиснулся в кухню и сказал, чтобы скрыть неловкость:

— Тут много розеток, газ проведут нескоро, а пока все на электричестве. Советовал бы все-таки купить газовый баллон…

Будто зачарованная, Вера поднялась на второй этаж и воскликнула:

— Это настоящий особняк! Я и мечтать о таком не могла.

«Двое не спят, двое глотают колеса любви. Станем ли мы нарушать их покой», — все вертелась в голове песня «Сплинов».

«Нечего ждать. Некому верить, икона в крови. У штаба полка в глыбу из льда вмерз часовой»…

— Я рад, что вам нравится, — проговорил я чужим голосом. — Только мебели нет.

Спустившись, она подошла вплотную и сказала, глядя в глаза:

— Я безмерно благодарна тебе, Паша. Не представляешь, как благодарна. Мебель к июню я раздобуду, обещаю. И перееду сюда только первого сентября.

Она вернула мне ключи, оставив себе один.

— Спасибо. Как и договаривались, все лето дом в твоем распоряжении.

Воцарилось неловкое молчание, будто Вера что-то хотела сказать, но не решалась. Наконец решилась, достала из кармана плаща маленькую черную коробочку, вытащила оттуда серебряный с позолотой кулон на серебристой цепочке и протянула мне.

— Это Ангел-Хранитель, — сказала она виновато, — не знаю, верующий ли ты, мне хочется верить, что над нами есть кто-то справедливый и честный. Ты хороший человек и гораздо ближе к Богу, чем многие из нас. Пусть он хранит тебя!

Я сразу же надел кулон и правда почувствовал себя защищенным.

— Спасибо.

Сделалось тепло и спокойно. Вспомнилась старинная икона, которая осталась у мамы в квартире — просто потому, что там безопаснее, чем на съемной. Обязательно заберу ее в новый дом.

— Беги, куда ты хотел, — грустно улыбнулась Вера.

И я побежал сперва рассчитываться с Сергеем, потом — на АТП, где теперь находилась наша кондитерская, готовый ехать в «Лукоморье» на машине Кариночки Сванидзе, нашей географички.