Глава 8. Ночной полет. Волшебный ковер

Конан вскочил, готовый голыми руками драться не на жизнь, а на смерть с этим полукровкой, сыном страны, о которой ни один путешественник, ни один купец, ежегодно водящий туда караваны, не мог рассказать ничего определенного. Парень все-таки оказался колдуном! Иначе как бы он мог вот так висеть на высоте более двухсот локтей?

— Тише!— зашептал Юлдуз.— Давай ко мне сюда! Только осторожно, а то он может перевернуться. Я сам не встаю, чтобы случайно не накренить его.

Конан подошел поближе — и помотал головой, не веря собственным глазам. Под Юлдузом, чуть покачиваясь в потоке воздуха, как покачиваются на мелкой волне корабли в порту, распластался голубой ковер со стаями диковинных птиц, тот самый, который так часто рассматривал Конан в томительные часы ежедневных церемоний. Край ковра приходился вровень с краем стены, вот почему казалось, что Юлдуз парит в воздухе.

— Кром Владыка! Как ты заставил его подняться?— вымолвил, наконец Конан. — Скажи правду, парень, ты все-гаки колдун?

— Я не колдун, сколько раз тебе повторять!— прошептал Юлдуз сердито.— Садись скорее! Уже три часа пополуночи, а летает он очень медленно. Надеюсь, коврик, ты выдержишь нас обоих, — добавил юноша и ласково погладил густой ворс. Оглянулся на недоверчиво разглядывающего ковер Конана и снова замахал рукой:— Садись, садись, я все расскажу по дороге!

— Хо! Это будет самый удивительный способ бегства из всех, какие я пробовал!— пробормотал Конан.

Сев на стену, он начал осторожно спускаться, постепенно перенося тяжесть с рук, опирающихся о камни, на ноги, тонущие в мягком длинном ворсе. Ковер, в первое мгновение просев под ним, но скоро выровнялся и снова принялся покачиваться на ветру.

— Не стой, сразу садись, так ему будет легче,— сказал Юлдуз.

Конан сел рядом с ним, так же скрестив ноги. Юлдуз негромко произнес что-то по-кхитайски, и они полетели. Выглядело это так, словно Черная башня дрогнула, и начала плавно удаляться. Она становилась все меньше, как корабль, постепенно уходящий за горизонт, потом сдвинулась в сторону, и из-за нее показались ярко освещенные факелами дворы и золотые крыши дворца Мардуфа.

— Погоди-ка,— спохватился Конан.— У меня тут остался один должок…

— У нас нет на это времени,— возразил Юлдуз.— Не скачи, как белка, свалишься.

— Останови ковер!— рявкнул Конан.— Я поклялся, что доберусь до горла этого ублюдка, и я…

— Сделаешь это в другой раз,— твердо закончил Юлдуз.— Ковер летит не быстрее, чем идет лошадь. А мы должны быть на озере до света. Если тебе все равно, что станется с твоим отрядом, после того, как тебя за убийство племянника Повелителя казнят на главной площади Аграпура,— при этих словах Конан презрительно фыркнул, — представь хотя бы горе отца Мардуфа, благородного Магриба ибн Рудаза. Я буду последним человеком, который причинит ему зло, вольно или невольно.

Видя выражение упрямства на лице своего командира, Юлдуз сердито продолжал:

— Хочешь сводить счеты — прыгай вниз. Но не для того я помчался за тобою к Башне. Ребята этой ночью собирались разнести весь город, да я отговорил. Сказал, что так мы ничего не добьемся, и что я лучше сначала потолкую с одним парнем из дворцовой стражи. Они мне дали сроку до утра и ждут с ответом. Если я вернусь без тебя или не вернусь вовремя, Харра пойдет брать Башню приступом. Так что выбирай — либо утоленная месть, либо весь наш отряд, перебитый людьми Мардуфа.

Слова эти прозвучали с вызовом, почти сурово. Но Конан против обыкновения не стал спорить. После упоминания имени Магриба, в продолжение всей остальной тирады Юлдуза, он молча сидел на ковре, подставив лицо ночному ветру, задумчиво глядя на множество огней внизу. Желтые, красные, оранжевые, они горели приветливым домашним светом, и мигающими светляками мерцали в ночи огоньки лампад в садах перед домашними алтарями. Близился праздник, и в канун его каждый спешил высказать заветное желание. Если лампада не погаснет до утра — желание непременно сбудется.

— Сегодня канун Солнцестояния,— вымолвил наконец Конан.— А ты загадал заветное желание, Юлдуз?

— Мое заветное желание уже исполнилось,— ответил юноша.— Нынче утром мы улетим с Фейрой в Кхитай, как завещал мне отец. Ты уж не брани меня, но поднять этот ковер в воздух и было единственной моей целью, когда я пришел к тебе в отряд.

— Это я давно понял,— усмехнулся Конан.— Что же это все-таки за чудо-ковер?

— Я расскажу,— кивнул Юлдуз.— Слушай.

Он уселся поудобнее и начал свой неторопливый рассказ, словно не летел по воздуху на головокружительной высоте, а сидел у костра, коротая с друзьями ночь за сказкой и кувшином вина.

— Да будет тебе известно, о, прославленный ун-баши туранской армии, что отец мой, Юэй Тай Цзы, был начальником личной гвардии Императора Ян Суня, и носил шапку придворного четвертого ранга. Род моего отца старинный и знатный, потомки его и сейчас процветают в Кхитае. Но даже для потомка знатного рода мой отец быстро возвысился в глазах Императора — слишком быстро, как полагали многие завистники. Отцу не было и двадцати пяти, когда он занял свой пост, он был самым молодым из придворных высших рангов. А его дружба с принцем Ясу Вэй Сунем и госпожой Весенних покоев, матерью принца и любимой женой Императора, еще больше вселяла тьму в сердца иных людей, годами добивавшихся хоть какой должности при дворе.

И вот чья-то злая душа измыслила черное дело.

Рассказывая мне об этом, отец никогда никого не обвинял прямо, но позже дознались, что навет был выдуман придворным магом, И-Пыном. Он домогался любви госпожи Весенних покоев, но не преуспел в этом. Тогда он задумал погубить госпожу. Не буду пересказывать тебе всех подробностей, они скучны и не имеют значения. Мой отец был обвинен в соблазнении Императрицы, а юный принц — в содействии их греховной связи.

Лишенный всех титулов, земель и богатств, отец мой был сослан и попал в Туран. Принца отправили в одну из отдаленных провинций Поднебесной Империи, но все же участь его была не так жестока, как участь моего отца — он остался в родных краях. Что было делать молодому князю в чужом краю? Никакому ремеслу он не был обучен, но всегда слыл хорошим рисовальщиком. Он нанялся в ученики к прославленному мастеру ковроткачества, и через семь лет стал мастером сам. Его учитель мечтал соткать когда-нибудь чудо из сказки: волшебный летающий ковер.

Он нашел секрет — в чем он состоял, я тебе сказать не могу, потому что не знаю сам. Отец не успел мне его передать. Но летающие ковры учителя моего отца могли поднять в воздух только кошку, и не выше, чем на два локтя от земли. С годами отец сумел преодолеть и это. И раз в год, вычислив благоприятные для такой работы дни, он садился за особый ткацкий станок, сделанный из ствола старого карагача.

Нет ничего легче и летучее тополиного пуха… Он добавлял пух к шерсти, вплетая его в цветную нить, но это была лишь часть секрета…

Юлдуз замолчал, водя рукой по ворсу, в самом деле, необыкновенно мягкому и пушистому. Конан тоже коснулся ковра — и, закрыв глаза, ощутил, как в его ладонь словно ткнулся невесомый комочек тополиного цвета, что в конце весны теплой метелью вьется, подпрыгивает и плывет в воздухе над каждой деревней Турана.

— И что же, он ткал на этом тополином станке летающие ковры?— спросил Конан, не открывая глаз.

— Да, как только созревал новый урожай летучего пуха. Этот сделан в неурочное время, из остатков от прошлых лет, поэтому он такой маленький. Бахрам поставил это непременным условием: мне — Фейру, ему — летающий ковер. Но, отдав ковер Бахраму, отец не сказал, как им управлять — это толстый астролог должен был узнать только после нашей свадьбы. Представляю, как он подпрыгивал на коврике, выкрикивая все заклинания, какие знал!

— Помнится, я и тебя застал за этим занятием,— вставил Конан.— Да не поверил ни единому твоему слову. Кром Всемогущий! Трудно поверить в летающий ковер, если до тех пор не видел ни одного!

Тем временем огни города ползли под ними вбок, ярко освещенный факелами дворец постепенно исчезал из виду. Конан посмотрел ему вслед, и темная ярость снова шевельнулась в его душе. «Благодари своего отца, он спас тебе жизнь этой ночью, — с ненавистью подумал киммериец. — Ho горе тебе, если я еще раз окажусь в Хоарезме».

А Юлдуз продолжал рассказ:

— Один из ковров отца попал в Кхитай, в дом нашего родича. Он узнал в рисунке руку Тай Цзы, ведь каждый художник неповторим, к тому же на ковре был изображен мостик перед нашим домом в провинции Сян. Родич наш стал расспрашивать туранского купца, продавшего ему этот ковер, и выяснил, что благородный изгнанник живет в Хоарезме простым ткачом. Но кем бы ни считали его соседи,— с гордостью добавил Юлдуз, — мне он всегда повторял: «Помни, сын мой, что в твоих жилах течет кровь принцев. Никогда не давай понять этого простым людям, что здороваются с тобою, как с равным, но если доведется встретиться с вельможей — не опускай раболепно глаз. Твой род не ниже, чем у него».

Конан с любопытством взглянул на юношу. Так вот чем объяснялась та отвага и готовность снести голову любому обидчику, будь он хоть сыном Великого визиря! Недаром этот мальчишка выделялся среди его молодцев, как выделяется чистокровный иранистанский жеребец среди обычных боевых лошадей.

— Родич наш — а он приходится мне двоюродным дядей — поспешил собраться в дорогу и выехал в Хоарезм вместе с караваном купца, к тому времени распродавшего свой товар и закупившего кхитайские шелка и шитую парчу, что так ценятся в Туране. Здесь, в Хоарезме, он нашел своего брата с домом, женой и ребенком, и возрадовался, что отец мой жив и ни в чем не терпит лишений. К тому времени полных двенадцать лет прошло с черного года. Воспользовавшись изгнанием наследного принца, злокозненный И-Пын задумал извести и самого императора, чтобы на трон сел его другой, малолетний сын. Тогда бы ничто не помешало чародею править за его спиной, ибо все считали этого лукавого человека мудрым и преданным советником государя. И-Пын преподнес Императору в Праздник Урожая дюжину кувшинов лучшего вина со своих виноградников, подсыпав в каждый алмазной пыли. Это самый изощренный яд, ибо от него умирают медленно, словно от застарелой болезни. Но когда государь стал жаловаться на рези в желудке, его лекарь, не найдя иных возможных причин, догадался процедить подаренное вино сквозь десять слоев тончайшего шелка — и обнаружил драгоценный яд. Злодей был разоблачен и подвергнут пыткам, дабы выяснить, не успел ли он посеять семена иных черных дел. Не знаю, ведомо ли тебе это, но во всем подлунном мире нет более изощренного в дознании истины народа, чем мой…

— Да,— кивнул Конан. — Я слыхал о пытках кхитайцев. Рассказывают, что они могут даже камни заставить заговорить, не то, что имеющих язык.

— Итак, колдун был подвергнут пыткам, и открылись все его злодеяния, в том числе и навет на Императрицу. Госпожа и ее сын ко всеобщему ликованию вернулись во дворец, был объявлен всенародный праздник. Принц немедленно разослал во все земли гонцов на поиски своего изгнанного друга, но те вернулись ни с чем. И вот случай, наконец, помог родным отыскать моего отца.

Я помню приезд дяди, хотя был тогда лишь восьми лет отроду. Он долго уговаривал отца вернуться в родные места, но тот отказался. Моя мать не хотела покидать Хоарезм. Она удивилась и испугалась, когда узнала, что ее муж, простой ткач, родился в княжеском доме. И уговорила его остаться тем, кем он всегда был для нее: мастером Таем.

Но мое сердце возликовало при мысли о том, как близки были мои предки к императорскому дому. Заметив это, отец стал поощрять во мне жажду узнать как можно больше о его родине. Сидя рядом с ним за своим маленьким станком, который он заказал специально для меня, я учился у него мастерству и слушал его долгие рассказы о Нефритовой Империи и ее столице, городе Тысячи Драконов. И понемногу, не сразу, постепенно, я начинал сознавать, что в жилах моих течет кровь пятнадцати поколений высокородных князей Кхитая. Я, как и мой отец, словно разделился на двух человек: один, сын мастерового, прилежно учился ткать ковры, а другой, сын князя-изгнанника, постигал науки, учил языки и часто вынимал из ножен отцовский меч, когда думал, что его никто не видит. Но отец видел и вскоре взялся обучать меня верховой езде и владению оружием.

Год спустя, весенним вечером, когда по крыше барабанил веселый теплый дождь, в наш дом постучался гонец из Кхитая. Он привез письмо от принца. Принц писал, что старый Император умер, и по прошествии года траура состоится церемония возведения на престол нового Императора, то есть его, принца Ясу Вэй Суня. Он просил отца присутствовать на празднике и заодно представить двору сына и наследника. В письме он обращался к отцу полным именем и титулом, что означало восстановление во всех правах и возвращение всех земель. И через год мы отправились в Кхитай. На границе нас встретила присланная принцем свита, и по родной земле мы ехали со всеми почестями, какие положены прибывшему на коронацию князю. Юлдуз вздохнул и мечтательно улыбнулся. — С того сказочного путешествия мною овладело горячее желание поселиться там, на родине предков.

Мой отец пообещал новому Императору, что после своей смерти он отпустит меня в столицу Поднебесной Империи, а до той поры удержит при себе. С кончиной моей матери некому было скрасить его одиночество, я не мог оставить старика. Но раз в год, когда там, на моей истинной родине, зацветала дикая слива, мы с отцом получали письмо от Императора, полное привета и заботы. Он помнил о нас и не оставлял надежды увидеть снова.

Конан слушал юношу и смотрел, как в небе гаснут одна за другой звезды. Луна уже давно скрылась за дальними вершинами гор, близился самый холодный и темный предрассветный час.

Миновав городскую стену, Юлдуз велел ковру лететь пониже, и теперь они скользили неслышной тенью над безлюдной ночной дорогой.

Впрочем, один ранний путник на ней все же был, разглядел Конан. Кто-то неспешно ехал из Хоарезма на белом ишаке. Как же он прошел ночью через городские ворота, удивился киммериец. Но Юлдуз продолжал рассказ, и Конан скоро забыл о верховом — мало ли у кого найдутся спешные дела и достаточно золота, чтобы подкупить алчных стражников.

— Время шло, глаза уже отказывали моему отцу. Но к тому времени я сам стал мастером и заменил его у станка. Он мог, наконец, отдохнуть и рисовать не для ковров, а просто для собственного удовольствия, что было его сокровенной мечтой долгие годы. Жизнь наша текла легко и приятно, без волнений и суеты. Но пришла эта весна, и я встретил Фейру. Мы полюбили друг друга сразу, с первого дня, с первого слова. Меня не радовали ни зеленеющие сады, ни солнечные погожие дни. Вокруг все пробуждалось и расцветало, а я худел и мрачнел с каждым днем.

Конан недоверчиво покрутил головой и хмыкнул. Что толку сохнуть по девчонке, когда можно просто прийти и забрать ее? Тем более, если она сама не против. Но, может, у кхитайских князей принято все делать иначе? Поэтому на вопросительный взгляд юноши Конан лишь махнул рукой: не обращай, мол, внимания, продолжай.

— Остальное ты почти все знаешь сам. В тот день, когда наш слуга пришел с отказом, отец по собственной неосторожности сильно простудился и слег. Известие о беспричинной вспышке астролога — ибо они договорились, что ковер полетит только после нашей с Фейрой свадьбы,— доконало его. В этот год ему должно было исполниться всего пятьдесят шесть лет, но он очень постарел со смертью Наирин, моей матери. Умирая, он успел лишь мне завещать, чтобы я раздал все наши богатства и улетел с Фейрой в Кхитай. «Мой последний ковер я ткал не для Бахрама,— прошептал он тогда.— А для тебя и черноокой Фейры. Она так похожа на твою мать… Летите с ней на мою родину, не взяв отсюда ничего, кроме того, что будет на вас. Император примет вас, как собственных детей…»

— «Но что я должен сказать, чтобы ковер взлетел?»— спросил я.

— «Скажи ему просто: «лети»…» — ответил мой отец и закрыл глаза.

— Я сделал все, как он сказал.— Тут Юлдуз смущенно улыбнулся:— Только немного не рассчитал с деньгами… Продавая дом и избавляясь от имущества, я ломал голову над тем, как же мне попасть в дом Бахрама и заставить ковер взлететь. Но я уповал на Великий Счастливый Случай, потому что если терпеливо добиваться чего-то, рано или поздно боги помогут тебе.

И как раз в тот день, когда я потратил последние деньги, я встретил наших ребят.

В первую же ночь я подобрался к ковру и, сев на него, сказал: «Лети!» — в точности так, как велел отец. Но, как ты помнишь, ничего не получилось. И только сегодня вечером я догадался, что нужно сказать это слово по-кхитайски. Я повторил его три раза — и поднялся в воздух! Хорошо, что рядом никого не оказалось. Тогда я отговорил ребят брать приступом Башню, дождался, пока совсем стемнеет, тайком вынес ковер за масленичную рощу и полетел в Хоарезм. Я так торопился, думал, ты мечешься в своей клетке, как пятнистая пантера, и все тут уже разгромил в щепки. Я чуть с ковра не свалился, когда увидел, как ты спокойно похрапываешь себе наверху.

Конан рассмеялся.

— Я собирался просто слезть по стене, когда стемнеет, а до того решил как следует выспаться, — пояснил он.

Юлдуз с сомнением покачал головой.

— Даже если бы тебе это удалось, в чем я не уверен, ты не выстоял бы безоружный против двух десятков стражей внизу.

— Не многовато ли для замурованного в башне и закованного в цепи узника?— жестко усмехнулся Конан.

— Слава о твоих подвигах летит далеко, Конан,— серьезно сказал Юлдуз.— И Мардуф знал, что делал, когда выставил под Башню усиленную охрану. Но он, я думаю, не столько предвидел твой побег, сколько догадывался, что в первую же ночь отряд аграпурских головорезов явится спасать своего ун-баши. И так бы оно и случилось. Потому что Харре к вечеру стало худо. Если до того он еще думал, что ты ушел в город, как и собирался, то теперь начал сомневаться. Он послал нас обшарить все вокруг, а сам взял за глотку Бахрама, и тот ему живо все выложил.

Он сговорился с военачальником Ягинаром, которого, оказывается, отлично знал. Подсыпал тебе в вино несильной отравы без вкуса и запаха — у него в погребе целый сундучок этих снадобий. О том, что Мардуфу нужен свиток, он, конечно, не знал. Ягинар обещал ему помочь без всякой корысти, просто из дружеского расположения. Думаю, Бахрам не хотел твоей смерти, просто надеялся, таким образом, хотя бы на короткое время избавиться от главной помехи его планам: он кричал, что Ягинар обещал тебя выпустить дня через два. После этого он рассчитывал под каким-нибудь предлогом отослать Фейру, разделаться со мной и выдать мою вдову за Амаля. Как он собирался это сделать при дюжине вооруженных солдат в доме — спрашивай не у меня.

— Самый опасный дурак — тот, который возомнил себя мудрецом,— поморщился Конан.— Вот ведь жабья морда! Пусть только попадется мне теперь, я из него всю душу вытрясу!

— Делая это, не забывай, что он все-таки приходится родителем Фейре,— улыбнулся Юлдуз.— А потом, Харра и так уже постарался. Не вмешайся мы с Фейрой — он исхлестал бы его ножнами до смерти. После этого почтенный Бахрам только и мог, что лежать на животе и стонать, а остальные мудрецы хлопотали вокруг него с примочками и целебными отварами…

— Ну вот,— продолжал Юлдуз,— Харра разбирался с Бахрамом, а мы обошли озеро и к ночи нашли четыре свежих трупа, порванную сеть и следы крови на траве. Что есть духу, мы помчались в город — но было уже поздно, и ворот нам, конечно, не открыли. Ночь мы просидели у костра, а едва рассвело, были уже в Хоарезме. Никаких определенных планов у нас не было, мы просто не могли сидеть на месте. Ты был где-то в темнице у Мардуфа — вот все, что мы знали.

Рута предоставила нам весь второй этаж своей таверны, мы засели там и начали строить планы. А в полдень услышали оглашенный на всех площадях приговор злоумышленнику с севера, не чтящему законы Пророка, а поклоняющемуся нечистому духу по имени Кром. Мы сразу догадались, кого велел уморить в Башне проклятый Мардуф. Перед праздником Тарима запрещено проливать кровь, иначе бы он просто казнил тебя на месте. Мы вернулись в усадьбу и принялись придумывать план побега. Мы, несомненно, сумели бы справиться со стражами всем отрядом, но потеряли бы время. Из дворца выскочила бы подмога, и, освободив тебя, мы не ушли бы живыми. Я сумел втолковать все это Харре, и он согласился, что надо действовать хитростью. Он хотел идти со мной, но как бы я его взял, сам посуди? А так никто и не заметил, что птичка выпорхнула из клетки, — добавил он, посмеиваясь.

— Выстоял бы я против стражей, нет ли, но я благодарен тебе за неожиданное спасение, Юлдуз,— ответил Конан не без торжественности в голосе.— Лети со своей милашкой в Кхитай и будь счастлив… Смотри-ка! Это не озеро ли уже под нами?

Огромное чистое зеркало расстилалось под летящим ковром. Они скользили над ним так низко, что слышно было, как играла в воде рыба. Небо светлело, то здесь, то там слышались голоса просыпающихся птиц.

Перелетев озеро, Юлдуз опустил ковер невдалеке от усадьбы.

— Побудь с ним пока здесь,— попросил он Конана.— Он долго лежал без дела, и теперь склонен к озорству. Окунется в воду, отяжелеет, и никуда мы не улетим.

Киммериец кивнул и уселся на коврик, пригвоздив его к земле тяжестью своего огромного тела. Тот горестно поплескал углами вслед уходящему Юлдузу, но без волшебных слов не мог сдвинуться с места.

Конан погладил его, как погладил бы лошадь или собаку.

— Сиди смирно, пестрая шкура! Хозяин скоро вернется.

Не успело еще Око Эрлика выкатить из-за деревьев, как на берегу появились Юлдуз и Фейра. Девушка, недолго думая, бросилась Конану на шею.

— Если бы не ты, никогда мне не видать моего счастья!— восклицала она.— Сами боги привели тебя в наш дом, о Конан из Киммерии!

— Скорее уж, Мишрак ибн Сулейн,— ухмыльнулся Конан.— Ну, вы собрались? Надеюсь, вина и еды у вас вдоволь?

— Да, я уж давно все приготовила,— кивнула Фейра, указывая на две большие переметные сумы, которые с трудом волок на плече Юлдуз.— Я вас всю ночь прождала. Твои люди тоже не спали: я слышала, как они бродят по двору.

— Ничего, я их быстро призову к порядку. Да всыплю, как следует Харре за то, что не дал выспаться отряду,— весело отозвался Конан.— А вы летите. Вон уже солнце встает. В Праздник Пророка люди поднимаются рано, как бы вас не увидели.

Молодые послушно уселись на ковре, пристроив рядом сумки, и Юлдуз произнес трижды свое кхитайское слово, прозвучавшее, как звон спущенной тетивы.

Ковер медленно поднялся над озером…

— Удачи!— крикнул Конан, вскинув вверх сжатый кулак.

— Прощай!— закричали муж и жена в один голос, и Фейра помахала рукой.— Будь счастлив!

Ковер набрал высоту, став едва заметной точкой в безоблачном синем небе, и улетел в сторону солнца.

Известно, что уходящий уносит с собою лишь треть разлуки, оставшийся же принимает на себя две трети. Эти двое улетели в новый, сулящий им золотые горы край, оставив заботы и огорчения прошлого в старом доме, словно ненужную утварь. Они улетели, а киммерийца Конана ждал новый день, полный обычных забот и тревог начальника отряда, на которого возложена тяжелая тайная миссия, от исполнения которой зависит судьба целого государства. Киммериец встряхнулся и зашагал к усадьбе.

— Харра, вырви Нергал твою печень!— загремел его голос еще от масленичной рощи.— Вы в казарме или в веселом доме? Что здесь такое творится, я вас спрашиваю, сборище толстобрюхих байбаков!..

Но продолжить ему не удалось. На него налетели, едва не сбили с ног, облепили и затормошили. Хвала богам, это перемежалась самой черной бранью, и громче всех был восторженный рев Харры, поминавшего Эрлика, Крома и всех прочих небожителей и демонов. Случайный прохожий, услышь он эти разноголосые вопли, решил бы, что этой ночью целый пантеон как светлых, так и темных сил, объединившись, вызволял из страшной беды какого-то легендарного героя.

— Да слезьте вы с меня!— отплевывался Конан.— Бешеный шакал вас покусал, или тарантулы ужалили в голые задницы? Мало мне Мардуфа, теперь мой собственный отряд вознамерился сжить меня со свету! А ну, строй-ся!— рявкнул он, наконец, во весь голос.

Привычная команда возымела действие. Орущий и машущий руками клубок распался и превратился в более-менее ровный строй. Конан перевел дыхание.

— Животы втянуть! Что за вид? Вы всю ночь кувыркались в соломе? Где твои сапоги, Фархуд? Чалмы грязные, шлемы не чищены! Через колокол начало Церемонии Десятого дня, а у вас такие рожи, будто вы пили три дня без просыпу! Харра, ты сегодня будешь чистить конюшню. Один. Я оставлял на тебя отряд, а вернулся в барсучье логово!

Харра пробормотал что-то, ухмыляясь во весь рот. На остальных брань ун-баши тоже, видимо, не произвела должного впечатления, потому что после команды: «Марш в воду, глаза б мои вас не виделись — весь отряд помчался к озеру с хохотом и гиканьем.

— Харра, останься,— велел Конан. Первый помощник, все так же ухмыляясь, подошел к нему.— Есть у нас что-нибудь пожрать? Клянусь Кромом, я голоден, как волк с ванахеймских ледяных равнин.

— Сейчас все будет,— ответил Харра и, выставив перед командиром полный кувшин вина, ушел к кухне.

Только сделав первый глоток, Конан понял, как хотел пить все это время. Он выпил, не отрываясь, уже почти половину кувшина, когда Харра принес холодную баранину, лепешки и урюк.

— Рассказывай,— потребовал он, сгрузив все это на стол.

— Потом,— буркнул Конан с набитым рюм.— Выставим первую смену, тогда все услышишь. А сейчас, ради Праздника Пророка, дай мне поесть спокойно!

Через час двое сияющих начищенным металлом воина встали в привычный караул во внутреннем дворике усадьбы. Разводил их лично Конан, и с удовольствием отметил, как вытянулось лицо у толстого Бахрама при виде живого и невредимого ун-баши. Астролог, видно, полагал, что нескоро теперь встретится с ненавистным северянином.

Вернувшись к казарме, Конан застал две трети отряда спящими в тени масленичных деревьев. На ногах были только сменщики караульных и Харра. Первый помощник, напевая что-то веселое про необъятные зады красоток, выгребал навоз из конюшни. Конан разделся до шаровар, взял вторые вилы и принялся ему помогать.

— Жила в Аграпуре девчонка одна,— самозабвенно пел Харра, орудуя вилами, — троих в один раз ублажала она… Такие себе отрастила бока…

Дальше шла уж вовсе непристойная строчка про то, что удовлетворить ее не сумел даже бык, как ни старался. Тут Харра заметил ун-баши и, прервав повествование об удивительной девушке, весело крикнул:

— Конан! Услышу ли я, наконец, поучительнейшую и занимательнейшую историю о твоих похождениях в Хоарезме, о, мой усердный к труду военачальник?

— Вилами по хребту ты получишь, а не историю!— отозвался Конан, но все же рассказал обо всем, что произошло за эти две ночи.— Потом Юлдуз оставил меня у озера, и сходил за Фейрой. Ловкая девчонка собрала все загодя, так что они скоро вернулись. Они уселись на ковер и улетели в свой Кхитай, а я пошел к дому. Вот и все, — закончил Конан.

Харра, слушавший с великим вниманием и не перебивший своего ун-баши ни разу, задумчиво присвистнул.

— Чего только не бывает на свете!— вымолвил он, наконец.— Ну, а я тут управился с Бахрамом, как сумел, и собирался вытаскивать тебя с боем… В итоге больше всех пострадал вздорный старикан: я слышал, как он полночи кряхтел и потирал бока. Я его, наверное, просто убил бы вчера, но он ныл и скулил, как трусливый пес, и мне стало противно… Смотри-ка, я и не заметил, как мы с тобой все вычистили, пока ты рассказывал. Осталось только свежей соломы принести. Пойдем?

Но выйдя из конюшни, они нос к носу столкнулись с багровым от ярости Бахрамом. Очевидно, церемония последнего дня закончилась, старик отправился поднимать заспавшуюся дочь — и не нашел ее.

— Где этот узкоглазый?— вопил астролог, носясь по двору.— Где этот паршивый сын недостойного отца?

Увидев Конана, он в первый миг осекся, но затем бросился к нему, негодующе воздев к небу руки.

— Пусть скажет мне доблестный ун-баши, где его новый воин?

— А почему ты не спросишь меня, где твой летающий ковер?— насмешливо поинтересовался Конан.

Увидев жалкого, в синяках и ссадинах старика, он понял, почему Харра не прибил его насмерть. Этот человек был недостоин ни гнева, ни мщения.

— Кажется, вместе с дочерью пропал и он, а, почтенный Бахрам?

Харра сделал знак проснувшимся и глазеющим на эту сцену воинам: «Идите сюда, сейчас повеселимся».

Астролог опешил.

— К-какой еще летающий ковер?— заикаясь, вымолвил он, ибо здесь уже пахло чернокнижием, а за чернокнижие полагались дознание под пыткой и смертная казнь.— Летающие ковры бывают только в сказках, доблестный ун-баши.

— Тот самый, что лежал у тебя перед садовой калиткой,— наступая на него, ответил Конан.— Синий, в пестрых птицах. Я видел, как твоя дочь улетала на нем сегодня. Может, она ведьма? Может, она летает по ночам на богомерзкие сборища, где совокупляется с Нергалом в образе черного козла? Отвечай, лживый старик, прикрывающий астрологией и ученостью свои бесчисленные грехи!

Бахрам, перепуганный насмерть, пятился, пока не уперся спиной в стену.

— Я не знаю, о чем ты говоришь!— завизжал он, словно придавленная крыса.— Этот ковер я продал, утопил, сжег! Мне подсунул его кхитайский колдун!

— В таком случае, я отвечу тебе. Юлдуз, твой зять, отпущен мной, ради своей недавней свадьбы, погостить к родным, и я не вижу ничего удивительного в том, что законная жена пожелала сопровождать его в этой поездке,— веско, раздельно произнося каждое слово, сказал Конан, нависая над струсившем астрологом, словно сторожевая башня.

И вдруг рявкнул:

— Тебе ясно?! Если так, то ты, конечно, сам давно сжег тот колдовской ковер, почтенный Бахрам.

Астролог, в котором заносчивость и крикливость уживалась с робостью и раболепием простолюдина, трясся и скулил, едва не валясь на колени перед грозным ун-баши.

— Конечно,— лепетал он,— конечно, погостить… К родичам мужа, да… Я забыл… Я сам вчера собрал ее в дорогу…

— А теперь ступай в дом, потому что солнце печет немилосердно, а ты раскраснелся и весь в поту,— участливо говорил ему тем временем Конан.— Я провожу тебя. Вот так. Обопрись на мою руку, ты едва стоишь на ногах, многомудрый старец!

Он повел онемевшего астролога через двор, мимо прыскающих в кулаки солдат. Едва Конан и Бахрам скрылись за стеной сада, как во дворе послышалось веселое:

— А у почтенного Бахрама сбежал летающий ковер!

Эти слова были встречены дружным хохотом. Астролог вздрогнул и бросил на Конана умоляющий взгляд.

— Надо было покрепче его привязывать!— снова крикнул чей-то голос, и хохот стал громче.

— Это они не со зла, а единственно лишь от молодости и веселости нрава,— утешил астролога ун-баши.— Мы-то с тобою знаем, почтенный Бахрам, что летающие ковры бывают только в сказках!

Сдав все еще трясущегося старика на руки слугам в доме, Конан вышел в сад и вдохнул его тонкие, пьянящие ароматы. Каждое белое деревце с черной косой ствола напоминало ему Фейру в свадебном наряде, он от души смеялся над незадачливым астрологом, потерявшим из-за своей вздорности одновременно и ковер, и дочь.

Шел к концу Десятый день Гадания, свиток был заполнен и запечатан, завтра предстоял опасный, но долгожданный путь домой. Конан истомился в душном безделии дней и темной тревоге ночей, он радовался завтрашней дороге и близости завершения возложенной на него миссии. Чья-то рука тронула его за плечо. Киммериец развернулся, словно ужаленный.

— Я замечтался и не слыхал, как ты подошел, благородный Магриб ибн Рудаз!— воскликнул он с облегчением, увидев перед собой сгорбленную фигуру звездочета.— Дела ваши завершены, мы можем завтра отправляться домой?

— Да, свиток заполнен и опечатан в ларце,— кивнул Магриб. От пристального взгляда его больших темных глаз киммерийцу, как всегда, стало не по себе.

— Но не об этом хотел я с тобой говорить, когда подошел.

— Тогда о чем же?

— Скажи, ты ведь не верхом выехал из Хоарезма этой ночью?

— Нет,— ответил Конан, удивленный вопросом.

— Тогда как же ты оказался у озера ранним утром? Или ты освободился сам, не ожидая, когда за тобой прилетит посланник Огненноликого Эрлика?

— Кто я такой, чтобы за мной прилетали посланцы богов?— напряженно сказал Конан, пытаясь в то же время угадать: шутит с ним Магриб или и впрямь обо всем догадался.— Я освободился сам.

— Я так и думал,— кивнул удовлетворенно Магриб, развернулся и пошел прочь.

Конан недоумевающее пожал ему вслед плечами. Слова и поступки этого человека были непостижимы для простых смертных вроде начальника отряда туранской армии. «Сующий нос в дела мудрецов теряет его вместе с головой», — повторил про себя Конан старую поговорку.

Проверив, сменил ли Харра караул у ларца в саду, Конан еще раз поел, а после забрался поглубже в тень, накрылся попоной и проспал весь остаток дня. Вечером, когда жара сменилась прохладой, а от костров и печей потянуло запахом плова и хлеба, Конан и Харра уселись с кувшином вина и лепешками на крыше казармы и стали держать военный совет.

Киммериец, проспавший до заката и заработавший на этом головную боль, был мрачен. Они с Харрой сидели спинами к дому, но слышали хохот и выкрики, доносившиеся из внутреннего двора: в ожидании праздничного ужина солдаты потешались над расстроенным хозяином. Рассевшись по пестрым коврам во внутреннем дворике, они убеждали хмурого астролога, что теперь, как никогда, необходимо неусыпно и неустанно сторожить и эти, не то потянутся за улетевшим собратом, как, бывает, улетают домашние гуси, увидев в небе стаю диких. Бахрам в бессильной ярости пытался вытолкать воинов пинками, но те только громче смеялись.

А для Конана час потехи сменился множеством забот. Опасность нападения не исчезла, она лишь усилилась: ведь Мардуф был убежден, что главная помеха — начальник отряда — теперь устранена надолго. Да и Юлдуз оставил немало хлопот своему командиру.

— Я, конечно, рад за этого проходимца, а еще больше — за его девчонку,— проворчал Конан.— Но скажите мне, во имя всех богов, что я буду делать вот с этим?— И он потряс перед ухмыляющейся физиономией Харры фирманом владыки.— А? Куда подевался новый наемник, скажет мне государь. И какие это триста золотых я должен внести за него в казну Хоарезмского наместника? Ведь придется сказать, что его убили в какой-то стычке, и ее еще нужно будет придумать! Клянусь Кромом, Харра, я сейчас разобью о твою голову этот кувшин, если ты не уберешь свою поганую усмешку!

— Пожалей доброго вина, капитан. Давай лучше выпьем его за здоровье новобранца.— Хитро сощурясь, от чего его плоская рожа сделалась совсем шельмовской,

Харра разлил вино по кружкам.

— За какого новобранца?— взревел вконец разъяренный Конан.— Наш новобранец стал новобрачным и упорхнул в свой Кхитай, пропади он пропадом!

Харра придвинул ему кружку и отпил из своей. Затем придвинулся ближе и заговорщически зашептал:

— Есть у меня младший братец. Живет он с отцом здесь же, в Хоарезме. Рафф, конечно, еще молод, но обещает вырасти редким рубакой, это я тебе скажу точно, мой ун-баши. Купца из него, как и из меня, судя по всему, не выйдет никогда. Так вот, отец готов заплатить за него все четыре сотни, лишь бы пристроить к делу. Пока ты спал, я съездил в город и обо всем с ним договорился. Он прямо-таки засиял весь от радости, когда узнал, что у нас освободилось местечко. Братишка мой на днях набедокурил, и старик будет счастлив сбыть его под мое — а главное, под твое теплое крылышко. Он уж наслышан о нашем отряде. Видел бы ты, как он пыжится перед соседями — оба сына в королевской гвардии!

Конан расхохотался и хлопнул помощника по плечу так, что тот едва не свалился с крыши от неожиданности.

— Хитрец! Ладно, есть такое дело! А сколько лет твоему брату?

— Семнадцать без малого.

— Кром! У нас военный отряд, Харра, а не женская половина дома! Что он умеет, этот сосунок?— нахмурился Конан.

— Кром и Эрлик!— отозвался Харра, обидевшись.— А сам-то ты был намного старше, когда убил первого врага?

— Признаться, я был даже помладше,— смягчился киммериец, припомнив свой первый бой — ему тогда едва сравнялось четырнадцать. Одним глотком опорожнив кружку, он шумно выдохнул и хлопнул ладонью по столу.

— Ладно, твоя взяла. Приводи своего братца. Клянусь Кромом! У меня в отряде снова будет воинов ровно столько же, сколько рогов у Нергала!

— Говорят, это число приносит удачу тем, кто ничего не боится и крепок в вере, — философски заметил Харра, разливая остатки вина.

— Вот и проверим.— Конан енова помрачнел.— Ты не забыл, что нам еще надо привезти свиток владыке в целости и сохранности? Посмотрим, какую удачу принесет нам Нергалова дюжина!

— Этим бритоголовым надо бы ввести еще одну строку в их волшебный свиток,— проворчал первый помощник.

— Какую?— заинтересовался Конан.

— Доедет ли в целости предсказание до государя!

Конан вдруг нахмурился, осененный внезапной мыслью.

— А это мы сейчас выясним,— медленно проговорил он.— Я слышу знакомые шаги за стеной, они направляются к калитке. Скажу тебе по секрету, Харра, летя над дорогой, я видел некоего путника на белом ишаке, ранним утром едущего из Хоарезма. Я не разглядел, кто это был. Но сегодня днем, после того, как Бахрам едва не лопнул от ярости, ко мне подошел в саду благородный Магриб ибн Рудаз и спросил, как же я сумел освободиться. Ибо, не имея лошади, я никак не мог домчаться до Чистого озера так скоро, а это значит, я освободился сам, а не волей наместника Хоарезма. Тогда я ничего ему не ответил, но теперь догадываюсь, кто был тот одинокий путник. И сейчас он направляется прямо к нам.

Харра нахмурился.

— А ведь сегодня ночью я сторожил ларец и видел, как старый горбатый лис седлает ишака Хамира!— воскликнул он, вскакивая с места.— Значит, он был ночью у сына! Так они в сговоре! Надо скорее…

— Погоди,— оборвал его Конан.— Давай сначала поговорим с сиятельным визирем повелителя. Он человек мудрый, как я уже не раз убеждался за эти дни. Вот он идет. Ну-ка…

Конан спрыгнул с крыши и быстрым шагом устремился к горбуну. Тот, заметив это, остановился и склонил набок свою большую голову.

— Да простит меня высокородный и наимудрейший…— обратился к нему с поклоном киммериец, но Магриб перебил его.

— Ты хочешь знать, где я был этой ночью, не так ли, о, мой любознательный воин?— спросил он.

— Ты прочел мои мысли, провидец.— Глаза ун-баши смотрели с холодной настороженностью. Харра на всякий случай подошел поближе.— Твои слова, сказанные нынче утром, не идут у меня из головы. Сознайся, ведь ты виделся с сыном.

— Да, как только звезда Аш-Кииб встала против Звезды Девы, при совпадении звезд Лисички с Семью Сестрами, знаками долгой жизни и обильного потомства, я понял, кто родится у жены государя, и поспешил с этой вестью к Мардуфу,— все так же улыбаясь, сказал Магриб.— Ибо мне показалось, что слишком много шпионов рьпцет вокруг, и слишком долго задержался ты в городе, Конан, ты, не спавший с начала Весеннего гадания ни одной ночи спокойно. По-твоему, я поступил неверно?

Ошеломленный тем спокойствием и, более того, дружеским участием, с которым все это было сказано, Конан молча смотрел на придворного звездочета. В голове у него крутились обрывки мыслей, и все эти мысли начинались со слова «почему». Вид у него, наверное, был забавный, потому что Магриб негромко рассмеялся и сказал:

— В самом деле, почему?

— Что «почему? — спросил окончательно сбитый с толку Конан.

После летающего ковра он был готов поверить во что угодно, но верить в то, что Магриб читает мысли, ему совершенно не хотелось. Не потому, что такого не могло быть, а потому, что это превращало молодого воина в беспомощную игрушку этого загадочного человека.

— Ну, хотя бы, почему ты не спросишь меня, кто же все-таки родится этой осенью? Ведь именно ради этого пленил тебя Мардуф, мой беспутный и самонадеянный сын. Ты много выстрадал из-за этой тайны, неужели ты не хочешь ее узнать? Мардуф, к примеру, переменился в лице и пьянствовал с друзьями весь остаток ночи, получив мою весть. Но моей целью было не вселить радость или беспокойство в его сердце, а заставить его прекратить преследовать нас и выпустить тебя. — Темный узловатый палец уперся Конану в грудь.— Ради тебя хлопотал я, глупый мальчишка, тебя, которого я назвал бы сыном с большей охотой, чем собственного единокровного отпрыска, вобравшего внутрь себя мое уродство и не унаследовавшего ни капли ума… Впрочем, в двадцать зим все мы волею Митры глупы, как предписывает нам беспечность юности. Ну? Что ты молчишь?

Харра, приоткрыв в изумлении рот, смотрел на своего военачальника совершенно круглыми глазами. Он видел Конана в радости и горе, в ярости и азарте, видел раненым, видел смертельно пьяным, но никогда еще не видел у него такого бледного и застывшего лица. Кадык киммерийца дернулся, он сглотнул и спросил, еще не освоившись с вновь обретенным даром речи:

— Ну, и кто же родится этой осенью?

Магриб чуть подался вперед и, смеясь губами, глазами и всеми морщинками вокруг глаз, ответил:

— Девочка.

Еще мгновение Конан стоял, по-прежнему невидяще глядя перед собой, но его вывели из задумчивости странные звуки, раздавшиеся вдруг за спиной — не то всхлипывание, не то бульканье. Конан обернулся: осев в изнеможении на землю, трясясь всем телом, корчился от смеха Xappa.

— Девочка,— побагровев, повторил киммериец.— Ах ты, печенка Нергала! Жареные потроха пещерного медведя! Чешуя стигийского Змея! Девочка, забери меня дух Серых Равнин!

Он сыпал ругательствами, все больше свирепея с каждым бранным словом, а рядом с ним, захлебываясь и бормоча что-то неразборчивое, хохотал Харра и беззвучно смеялся Магриб абн Рудаз.


OCR: Lord

Загрузка...