Укротитель Драконов

Глава 4

Яйцо. Тёплое, гладкое, размером с мою голову. Скорлупа серо-синяя, с прожилками, похожими на молнии. Яйцо гудит изнутри, чувствую вибрацию ладонями, или это руки дрожат.

Камень под коленями холодный, с прожилками мха. Вокруг — люди, много людей. Лица не видны, только силуэты, тёмные на фоне серого неба. Кто-то стоит ближе, кто-то дальше. Все молчат.

Тянусь всем телом, всем существом, так, как учили, как готовили два года — не мышцами, а чем-то другим, что должно быть внутри. Тяну это что-то из груди, из живота, из позвоночника, пропускаю через ладони в скорлупу.

Тишина. Скорлупа под пальцами — просто тёплый камень с прожилками, ничего больше. Гул прекратился.

Руки снимаю медленно. Они мокрые, пальцы белые от того, как сильно вцепился. Поднимаю голову.

Лица теперь видны. Отведённые глаза, поджатые губы, кто-то покачал головой. Женщина в капюшоне, старая и сгорбленная — скрипнула что-то коротко и повернулась спиной.

И одно лицо: крупное, изрезанное морщинами. Борода седая, заплетена в косы, в них блестят какие-то пластинки. Глаза выцветшие, но живые, смотрят прямо на меня. Не с гневом, а с чем-то похуже — с болью, которую человек слишком устал прятать.

Губы двигаются. Слышу слова, но не могу собрать их в предложение. Только обрывки. «…внук… иди… людей… кто ты…»

Тяжёлая рука на плече. Ладонь — как камень, шершавая и горячая.

Всё ломается.

Дорога. Горы. Ветер, от которого кожа трескается. Ноги в кровь, обмотки размотались, камни режут ступни. Рядом идут двое и молчат — не охрана и не друзья. Провожатые. Отводят туда, куда отводят тех, кого больше не хотят видеть.

Холод, небо серое и низкое. Нет дна у этого мира — только камень, ветер и тропы, висящие над пустотой. И чувство, затапливающее всё остальное.

Пустота.

Ты стоял перед тем, что должно было сделать тебя целым, и оно сказало — нет. Трижды.

Очнулся от вкуса. Горечь во рту стояла такая, будто жевал угли и запивал желчью. К ней добавился привкус рвоты, стягивающий горло. Я сглотнул и чуть не подавился собственной слюной. Темно. Масляная лампа где-то далеко — тусклое рыжее пятно. Потолок — расплывчатая тёмная плоскость.

Живот скрутило. Повернулся набок — под рёбрами что-то булькнуло, горло сжалось, и я скрючился в позу зародыша, пережидая спазм. Почти, но не вырвало — рот залило горькой слюной.

Лежал и дышал ртом, ждал, пока отпустит. Внутри всё горело, но снаружи тянуло холодом, сквозняк шёл по полу и стенам, забираясь под мокрую тряпку, которой я был укрыт. Но под кожей, в мышцах и костях — жар.

Много пота. Рубахи не было, и тряпка-накидка промокла насквозь, тело лежало в собственном мокром тепле.

Я разжал глаза пошире и попытался понять, где нахожусь.

Лекарьская — те же стены, те же койки. На ближайшей — парень, забинтованный от шеи до пояса, стонал мерно, в ритм дыхания, на выдохе — тихое «а-а-а», на вдохе — тишина. Видимо тело само издаёт его, потому что больно, а человек уже не замечает. Дальше, через две койки — бормотание, как молитва или бред. Слов не разобрать, но голос молодой и ломкий. Справа мокрый кашель, с присвистом. Кто-то сплёвывал на пол.

Лекарьская была полна — не как днём, когда было два-три тела, а уже семь, может восемь. Все на койках, все в темноте, каждый со своей болью.

Жёлтый огонёк качнулся. Силуэт двигался между койками с масляной лампой в руке. Костяник подходил к каждому, наклонялся, трогал лоб или запястье, бормотал что-то, шёл дальше. Шаги мягкие, почти беззвучные для его комплекции.

Я повернул голову, щурясь — в неровном свете угадывались лица. Парень с большими руками и веснушками — видел его в коридоре под ареной. Лежал на спине, одна рука перевязана, глаза закрыты. На следующей койке — кто-то маленький, свернувшийся калачиком, лица не видно.

В дальнем углу, ближе к стене — девушка, та самая, из коридора. Стриженые волосы, тёмные глаза. Лежала на боку, лицом ко мне, но не спала — смотрела в стену. Лицо в тени, но я видел, что она не стонет и не ворочается, просто лежит и ждёт чего-то.

Понял, что они прошли арену. Те, кто выжил, оказались здесь.

Свет приблизился. Лампа, а за ней — Костяник. Мужчина увидел мои открытые глаза и подошёл.

— Очухался? — Поставил лампу на край верстака, присел на табурет рядом и взял меня за запястье. — Башка как?

— Гудит.

— Бывает. — Отпустил руку. — Горечь с непривычки всегда как обухом бьет. Я ж предупреждал.

— Последнее, что услышал, перед тем как свет потух.

Костяник хмыкнул без улыбки, но уголки глаз чуть смялись.

— Уши работают — уже хлеб.

Мужчина помолчал. Посмотрел в сторону коек, на спящих и стонущих, потом снова на меня. Голос стал тише.

— Ты вот что, Падаль. Пока на моей койке валяешься — лежи ровно, дыши ровно. — Он прикрыл лампу ладонью, свет стал ещё тусклее. — Тут тебя не пнут — я над червями не тешусь.

Пауза. Костяник пожевал губу.

— Но как на ноги встанешь, Трещина тебя в барак потащит. Там другие законы. Червь в бараке — это грязь под ногтем. Ниже только Мгла. Я тебе не нянька, вытаскивать не стану. Усёк?

Я кивнул.

— Вот и славно. — Он сцепил руки на коленях. — Вот и славно. Тогда слушай и запоминай. Первое: Горечь. Пей до дна, как бы ни крутило. Выплюнешь, схитришь — считай, сам себе горло перерезал. Были тут умники. Когда прилив пришел, они за пару вдохов легкие сажей выхаркали. Горечь нутро дубит. Больно, да — зато потом гвозди жрать сможешь.

— Что второе?

Костяник оглянулся быстро и коротко.

— Купания. Погонят к Пелене — стой, сколько прикажут. Но если сможешь лишний раз к кромке спуститься — спускайся. Мгла как мороз, к ней привыкнуть надо. Чем чаще лезешь, тем быстрее шкура задубеет. Закалка так идёт. Начальству и раза в день хватает, а тебе, если выжить хочешь, спешить надо.

— Костяник. — Голос мой звучал хрипло. — Я не всё понимаю из того, что ты говоришь. Закалка, купания… У меня в голове каша.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом наклонил голову набок, как птица.

— Трещина трепался, ты из Чёрного Когтя. — Лекарь произнёс название так, будто говорил что-то обыденное, как название улицы. — Трещина трепался, ты из Чёрного Когтя. Племенные нас, конечно, мясниками кличут, а мы их — яйцелизами. Но даже у вас любой сопляк знает, что такое Каменная кровь и для чего Горечь варят. — Он прищурился. — Память отшибло? Кем ты был? До клана.

Я замолчал.

Кем я был. Вопрос, на который у меня было два ответа. Один — настоящий: зоопсихолог, тридцать восемь лет, Урал, волки, медведи, пуля в карантинном боксе. Второй — тот, что я должен был знать, но не знал. Обрывки чужого кошмара: яйцо, которое не отозвалось, старик с бородой, дорога через горы.

Напрягся и попытался нырнуть глубже. Имена, места, события — что угодно, но там, где должна была быть память этого тела, стояла стена, обрывки картинок и всё. Ни связного воспоминания, ни имени деда, ни названия перевала, через который шли.

— Как отрезало. — сказал я. — Картинки мелькают, а собрать не могу.

Память действительно была обрывками, только причина была не в ударе головой.

Костяник смотрел, цепкие глаза изучали моё лицо.

— Бывает, — сказал он наконец. — Арена, Горечь, головой приложился — не каждый котелок выдержит. — Кивнул, и в кивке было что-то, чего не смог прочесть — не понял, мужик верит или сомневается. — Ладно. Спи давай. Барак тебе потом всё быстро напомнит — он доходчиво объясняет.

Лекарь поднялся, забрал лампу и пошёл к следующей койке. Круг мягкого света удалился, и темнота сомкнулась надо мной.

Я лежал на спине и смотрел в потолок, которого не видел.

Чужой кошмар, который пришёл во сне и принёс с собой осколки чьей-то жизни. Парень из горного племени. Яйцо, которое не ответило. Три попытки — три отказа. Значит, тело, в котором я лежу, принадлежало кому-то, кого выбросили из племени — в клан. Из семьи — в никуда.

Пытался собрать обрывки в целое. Камень под коленями, скорлупа, серо-синяя. Вибрация ладонями — или дрожь в руках? Лицо старика, морщины, борода с пластинками. Слова, которые не складывались. Чувствовал эмоцию — но не мог её назвать. Как если бы слушал песню на чужом языке: мелодия понятна, а слова- нет. Горечь, не та, что из кружки, а другая — горечь человека, которого отвергло то, ради чего он жил.

Дальше тянуть не получалось. Каждая попытка вспомнить больше упиралась в ту же стену. Серое, плотное ничего — чужая память, к которой не было ключа.

Оставил и переключился.

На арене те слова перед глазами — слова: «Система Укротителя Драконов.» «Аварийный режим.» «Стабилизируйтесь.»

Что это? Часть этого мира? Магия, о которой тут знают? Тогда я мог бы спросить кого-то. Костяника, Трещину, того парня на соседней койке. «Скажите, а у вас тоже перед глазами буквы появляются?»

Нет, если это есть у всех, я узнаю сам рано или поздно. Если только у меня — такой вопрос сделает из меня либо сумасшедшего, либо кого-го похуже, лучше не привлекать внимание странностями.

Ладно, что я точно знаю: я жив, тело работает, лекарь знает своё дело. Горечь — вещь нужная, судя по всему, хоть и дрянная. Впереди — барак, по всей видимости какие-то тренировки, и всё то, о чем Костяник предупреждал полутонами. А ещё я знаю, что в яме на арене сидит бордовый дракон с перебитым хвостом и ожогами на морде, и что я единственный, кто не пытался от него убежать. Во всяком случае мне так кажется.

Повернулся на бок, осторожно. Ожидал жжения на спине и не получил, больно, но терпимо. Тупая стянутость, как от сильного загара, но не тот огонь, что был раньше. Присоска работает. Или горечь. Или и то, и другое.

Глаза закрылись сами. Тело решило за меня — хватит думать, пора спать. Последнее, что помню: кашель на дальней койке, запах горьких трав и сквозняк, тянущий по полу.

— Подъём, Падаль. Время Горечи.

Голос Костяника близко, над ухом. Я открыл глаза и тут же зажмурился. Свет шёл от дверного проёма — утренний и серый, но после темноты резал, как нож.

— Давай, не жмурься. Теперь это твой завтрак, обед и ужин.

Я сел медленно, через боль в животе и звон в ушах. Голова закружилась, но не так сильно, как вчера или позавчера. Я уже не знал, сколько прошло.

Осмотрелся.

Лекарьская при свете была той же, но другой. Снаружи доносились звуки лагеря — далёкий гонг, голоса, стук молотка по металлу. Жизнь шла.

На ближайшей койке парень с перевязанной рукой и веснушками уже сидел, выпрямившись. Лицо серо-зелёное, на лбу испарина, перед ним — пустая кружка. Он морщился и сглатывал, борясь с тошнотой. Через две койки кто-то блевал в деревянное ведро, тихо, стараясь не шуметь. В дальнем углу девушка сидела, привалившись спиной к стене. Лицо серое, даже серее, чем вчера, губы сжаты в линию, глаза — холодные и злые. Она смотрела прямо на меня.

Я отвёл взгляд от привычки. Прямой взгляд — это вызов, работает одинаково, для зверей и для людей.

Костяник стоял рядом с кружкой.

— Пей залпом. Не тяни, — сказал он.

Я взял кружку и поднёс к губам. Рот уже знал, чего ожидать, и свело его заранее.

Глотнул.

Горечь хлынула по горлу — та же, но тело встретило её иначе, как волну, к которой приготовился. Жжение прошло по пищеводу вниз, в живот, жар от исков начал расходиться по рёбрам, рукам и ногам — как в первый раз, но глуше и мягче. Тошнота поднялась и замерла на полпути, не дотянувшись до горла. Сердце ускорилось — чувствовал его в висках, и везде. Голова поплыла, стены сдвинулись, потом вернулись на место.

Я лёг аккуратно, на бок и зажмурился. Внутри всё гудело, как трансформаторная будка.

— Уже лучше идет. — Голос Костяника, сквозь гул, как из-под воды. — Нутро привыкает. Еще пара оборотов, и как воду хлебать начнешь.

— Да, — выдавил я. — Лучше.

Вырубился.

Дневной свет, через дверной проём. Потолок надо мной — трещины в камне, знакомые.

Я лежал на спине и чувствовал себя нормально. Голова не звенела, живот не скручивало. Жар ушёл, оставив после себя лёгкую слабость и ощущение, что тело прополоскали кипятком и высушили на ветру.

Сел, мышцы отозвались тяжестью, но послушались. Глаза щурились от света — не больно, просто непривычно.

Лекарьская стала просторнее. Три койки пустые, заправлены грубыми тряпками. Кто-то ушёл, на других люди. Один спал, отвернувшись к стене. Другой, тот, на дальней, лежал неподвижно, и я не мог понять, спит он или нет. Над ним ещё вчера хлопотал Костяник.

Самого лекаря не было.

На полу рядом с моей койкой стояла миска. В ней — что-то серое и густое, с комками. Рядом кусок хлеба, как камень и кружка с водой.

Голод ударил так, что скулы свело, не просто хотелось есть — тело требовало настойчиво и остро, будто изнутри кто-то выкручивал желудок. Горечь вымыла из организма всё, что в нём оставалось, и теперь тот был пустой, как высушенный бурдюк.

Подтянул миску. Каша из ячменя, судя по виду — холодная, без масла и соли. На вкус — пресная, с крупяной клейкостью, которая забивала язык.

Вкуснее я ничего не ел.

Тело впитывало еду, как земля впитывает дождь после засухи. Каждая ложка, каждый кусок хлеба — чувствовал, как тепло расходится от желудка, как пальцы перестают дрожать, как прояснение в голове превращается в устойчивое состояние. Хлеб был чёрствый, крошился зубы вязли в нём, приходилось размачивать в воде, но и это было хорошо.

Доел. Вытер рот тыльной стороной ладони и откинулся назад, привалившись спиной к стене. Камень холодный, кожа на спине отозвалась лёгким зудом, а не болью. Присоска отвалилась, или Костяник снял — на лопатке чувствовалась подсохшая корочка. Уже затягивается. Как это возможно, так быстро?

На койке через проход шевельнулись. Парень невысокий и жилистый, с непропорционально большими руками для своего роста. Веснушки на скулах. Я видел его в коридоре под ареной и потом здесь, ночью. Он приподнялся на локте, щурясь, как крот. Увидел меня, а затем увидел миску. Огляделся — рядом с его койкой стояла такая же.

Молча потянулся за ней и сел, скрестив ноги, миска на коленях. Ел быстро и жадно, зачерпывая кашу пальцами, потому что ложки у него не было.

Парень дожёвывал хлеб, когда повернулся ко мне. Щека раздута от куска за ней, глаза — светло-карие, живые.

— Жрачка что надо, — сказал он и проглотил. Усмехнулся, показывая крупные передние зубы. — Выжили мы, брат-червь. Выжили!

Сказал это так, будто сообщал самую важную новость в мире. Для него, наверное, так и было.

Я кивнул.

Парень посмотрел на меня, ожидая чего-то. Я молчал, тот не обиделся, лишь облизнул пальцы, вытер о штаны и выпрямился.

— Тебя Падалью окрестили, ага?

— Было дело.

— А я теперь — Шило! — Он ткнул себя в грудь. — Я ж этому дрейку промеж лап юркнул. Два раза! Он пастью щёлк, а меня и след простыл. Лысый так и сказал: хрен поймаешь, как шило в мешке. — Парень засмеялся, коротко и хрипло. — На третий-то раз ящер меня хвостом достал, думал, все ребра в труху. Но я вскочил! Добегал свое!

Он рассказывал это с такой гордостью, будто описывал подвиг.

У меня было тысяча вопросов. Что это за мир? Откуда здесь драконы? Что за пелена внизу? Как устроен клан? Что будет дальше? Каждый вопрос тянул за собой десяток других, и ни один из них я не мог задать, не выдав себя. Если начну спрашивать — либо решат, что я сумасшедший, либо начнут копать. И то, и другое — плохо. С другой стороны пока что можно списать всё на контузию, но лучше всего держаться выбранной тактики.

Молчи и наблюдай.

— А ты чего смурной такой? — сказал Шило, вглядываясь в моё лицо. — Арену прошел, дышишь. Радоваться надо.

Я помолчал. А что я на самом деле чувствую?

Тело ныло, голова тяжёлая. Вокруг — каменные стены, стоны раненых, горький запах трав и железа. Чужой мир, чужое тело и чужая жизнь.

Но где-то в яме на арене сидел дракон. Живой, настоящий дракон. Бордовая чешуя, янтарные глаза, жар из пасти. Существо, о котором в прошлой жизни я мог только читать в книжках с картинками. И я стоял рядом с ним. И он не убил меня. И что-то внутри меня дёрнулось при этом воспоминании.

Сердце стукнуло быстрее.

— Я радуюсь. Просто сил нет, — сказал я. — И от отравы этой лекаря всю душу вымотало.

Шило фыркнул.

— Это да, дрянь знатная. — Он похлопал себя по животу. — Но мужики болтают, от нее нутро дубеет. Слыхал про Каменную кровь?

— Немного, но ты тоже расскажи.

Парень устроился на койке поудобнее, скрестив ноги. Лицо сделалось серьёзным, почти торжественным. Видно было, что он много раз слышал эти разговоры и теперь выкладывал запомнившееся, как мальчишка пересказывает историю, услышанную от деда.

— Ну, это самая первая ступень! Глотаешь Горечь, лезешь к Пелене. Стоишь там, пока в глазах не потемнеет. И так изо дня в день. Глядишь, через месяц шкура тут, на руках, сереть начнет. — он провёл ладонью по предплечью. — Значит, пошло дело! Дышать легче, кости как железные становятся. На первом круге пол глотка во Мгле выстоять можно. На втором — уже полтора, хрен сломаешь. — Парень сжал кулак, показывая. — На третьем вообще шкура как пепел, боль не так чуешь, в потемках видишь. А на четвертом…

Он загнул палец.

— На четвертом… сердце, говорят, по-другому стучать начинает. Ровно-ровно. Хоть бегом по хребту несись! Кровь густеет. Раны заживают быстрее, без лекаря даже.

— А пятый?

Шило понизил голос, будто делился тайной.

— Пятый — это элита. Хребет железный, реакция как у дикого кота. Во Мгле можно махаться, пока руки не отвалятся, и хоть бы хны. Только до пятого мало кто доживает. Кнутодержатели наши — они на третьем-четвертом где-то. А вот Главари — те на пятом. Но дальше — всё. Потолок. Без зверя не прыгнешь.

— Без дракона в смысле? — Предположил я.

— Ну да, Каменная кровь предел имеет. Хочешь дальше — нужна Связь. Или хотя бы сломанный дрейк под боком. От них прет эта… ну, тяжесть такая. Давит. — Он пошевелил пальцами, подбирая слово. — И тело под неё гнется. Всадником становишься — когти растут, зубы, зенки драконьи! — Глаза у Шила загорелись. — А Повелитель — так вообще полукровка. Кровь на воздухе горит, рявкнет — и штаны суши! Про Владык Стай вообще молчу…

Он осёкся. Потом тряхнул головой.

— Ладно. Это всё сказки для таких, как мы. Нам бы до Каменной Кожи дотянуть и не сдохнуть.

Я слушал и пытался уложить это в голову. Честно признаться — не получалось. Звучало как описание какой-то игровой системы: набери достаточно опыта, перейди на следующий уровень, получи новые способности. Только здесь «опыт» — это яд в кружке и стояние в ядовитом тумане, а «способности» — это когда кости уплотняются и кожа меняет цвет. Не укладывалось, и одновременно укладывалось слишком хорошо. Адаптация организма к экстремальной среде — штука, которую я видел у зверей. Горные козлы, снежные барсы, яки — они тоже «закалённые», просто от рождения. Здесь люди похоже делали это сознательно, форсированно и через боль.

Но то о чем говорил Шило дальше? Это уже за пределами всего, что я знал о биологии. Другой мир, другие правила.

Шило ещё что-то говорил. Про то, как в шахтах у него дома старики пили разбавленную горечь, чтобы не кашлять кровью. Про то, как мечтал попасть в клан с двенадцати лет. Про то, что его отец десять лет копал мглокамень и умер от серой хвори, потому что горечь стоила слишком дорого, а разбавленная не помогала. Что для него, для Шила, клан — это не наказание, а билет наверх. В прямом смысле — наверх, туда, где воздух чище и жизнь длиннее.

Я слушал, пытаясь разобраться в хитросплетениях этого нового мира.

И тогда дрогнуло. Лёгкое марево, знакомое, как если бы воздух между мной и миром сдвинулся на полградуса. Не видимое, а ощутимое: смещение фокуса — как те первые секунды, когда настраиваешь бинокль, и размытое пятно вдруг становится чётким.

Слова пришли не текстом и не голосом, а знанием. Как если бы кто-то вложил мысль прямо в голову.

[Носитель стабилизирован.]

[Физическое состояние: допустимое.]

[Эмоциональное состояние: допустимое.]

[Базовые функции: активированы.]

Пауза. Секунда тишины, а потом — сводка. Несколько строчек, сухих и точных.

[Стадия: Непробуждённый.]

[Круг: 1 (Горная кровь).]

[Время во Мгле: менее 1 минуты до потери сознания.]

[Связи: отсутствуют.]

[Стихийное сродство: не определено.]

[Доступно:]

[— Сканирование: базовое (I–II ранг).]

[— Чтение языка тела: базовое (I–II ранг).]

[— Методы деэскалации: базовые (I–II ранг).]

[Прогресс Связи: нет активных целей.]

Я застыл.

Сканирование — оценка состояния животного. То, что я делал глазами, опытом и чутьём двадцать лет. Чтение языка тела — моя работа, моя жизнь. Каждая поджатая лапа, каждый отведённый взгляд, каждый прижатый гребень. Методы деэскалации — замирание, отведение взгляда, уменьшение силуэта. То, что спасло мне жизнь на арене несколько дней назад.

Только теперь это было не интуицией, выращенной за годы наблюдений. Это был инструмент встроенный в мою голову.

Инструмент, о котором я мечтал все двадцать лет работы. Возможность видеть не «примерно», не «скорее всего», а точно. Знать, а не угадывать.

— Падаль.

Голос далёкий.

— Эй, Падаль! Ты тут вообще?

Повернул голову. Шило таращился на меня с соседней койки. Рот приоткрыт, веснушки на сером лице как брызги грязи.

— Чего завис-то? Глаза стеклянные, три раза тебя окликнул!

Я посмотрел на него. Моргнул. Сводка не исчезла, лишь отступила на задний план, как запах, к которому привыкаешь.

— Всё нормально. Задумался просто. — сказал я.

Улыбнулся уголком рта.

Шило нахмурился, но переспрашивать не стал.

А я лежал на жёсткой койке в лекарьской, в чужом теле, в чужом мире, на горном хребте над фиолетовой бездной — и впервые чувствовал не страх и не растерянность.

Так вот ты что такое, Система Укротителя Драконов.