Трудовые будни барышни-попаданки

Глава 24

Да, все верно. В воровстве старосту я заподозрила сразу, вот меры и приняла. Отрядила своего конюха вроде как помогать молотить. И дала с собой полный карман скрученных в крохотные трубочки полосок бумаги. На которых микроскопическими буквами было написано: «Украдено у госпожи Шторм». Несколько вечеров потратила, но больше сотни таких записочек сделала. И теперь в каждом мешке с моим зерном на дне была такая записочка.

Вот и сейчас на расстеленном чистом рядне, поворошив зерно, выбранный мной из здешних богатеев мужик, не в родстве с Селифановым сыном, нашарил туго скрученную бумажку. Нашарил. Сам удивился. Развернул, поднес к самым глазам и по складам прочел:

— Укра-де-но у гос-по-жи… Штор…м… — И кхекнул в бороду, с прищуром глянув на прасолов, а потом на слегка позеленевшего Ивана Селифановича.

— Ну что, мужики, — я уверенно забрала из рук чтеца свою записку, — будем остальные мешки проверять и урядника звать? Все на каторгу пойдете за воровство.

— Мы знать не знали, барыня! — мгновенно сориентировался глава прасолов.

Я уже выяснила, что звали его Дормидонтом Дормидонтычем и славился он на всю округу не только удачливостью, но и умением вывернуться из любой ситуации. Скользкий угорь, и пузо не помеха. — Вот у него честно купили! — продолжил Дормидонтыч, красноречиво ткнув толстым пальцем в сына старосты.

— Вы все свидетели. — Я окинула строгим взглядом еще подтянувшихся на шум зрителей. В толпе уже были и бабы, и ребятишки, но больше мужиков, которых по осеннему времени не занимала полевая работа. — Воровство раскрыто. Односельчанин ваш не только чужое добро прикарманил, ославил порядочную семью, что его в примаки взяла. Так еще и мать родную с отцом родным под кнут и ноздри рваные подвел. Его в полицию, а родителей, что сына-вора воспитали и потворствовали, велю в цепи и в Сибирь! Они в моей воле.

Где-то в толпе коротко взвыла и осела на землю Иванна. Сын ее и вовсе стал белый с прозеленью — на селе-то не все ему родня, есть и конкуренты за хорошие луга, да за подряды. Покрывать не станут.

— Вы, барыня, в своей воле. — Тот мужик, который записку нашел и прочел, почесал бороду и принялся решать проблему. Видать, старший он среди здешних сельчан. — Да только нехорошо все. Слава дурная о нашем селе пойдет, и, опять же, жена с детишками у этого дурака. Может, как-нибудь без суда, промеж себя договоримся? Не изволите ли в избу ко мне пройти, откушать чем бог послал? А там и думку подумаем, как обиду вашу загладить?

— Это сотский местный, Никанор Ильич, — шепнул Еремей, — мужик дельный.

Я кивнула. Конечно же, скандал, да еще с судебным последствием, мне не нужен. Нужно вернуть хлеб, получить компенсацию, а еще было бы славно избавиться от Селифана, потому как выгод от него мне никаких, а проблем — не перечесть.

И не поссориться с местным обществом. В экономическом селе над мужиками нет прямой самодурной барской власти, и если мне для больших проектов понадобится наемная рабочая сила, то вот отсюда-то и возьму.

Поэтому я приняла предложение сотского, только велела ему до разбора дела проследить, чтобы сынок и мамаша не удалились с места происшествия. Никанор Ильич явно имел и власть, и авторитет, поэтому тут же отрядил двух крепких парней присматривать за виновниками незавершенного преступления. А я пошла в избу сотского.

Из всего, что послал бог, угостилась мочеными яблоками и немного черствым, зато сдобным капустным пирогом, а также добротным калиновым квасом. Потом спросила сотского:

— Скажи-ка, Никанор, сын Селифанов совсем уж бедный, раз занялся такими плутнями?

Сотский на миг задумался. Я почти прочитала его мысль: стоит ли топить хоть и недавнего, но земляка? Или, раз подфартило, можно и счеты свести? Потом ухмыльнулся.

— Никак не бедный, барыня. У него в должниках двадцать дворов, а может, и поболе — не каждый объявляет. Должники ему зерном отдают, он, как богач библейский, велел недавно старый амбар снести да вдвое больше построить. Так что, если вы захотите с него штраф взять без суда, никто против этого слова не скажет-c.

Я кивнула, подтвердила, что постараюсь обойтись без суда, и вышла из избы.

Иван Селифанович стоял во дворе, по-прежнему окруженный толпой зевак и крепкими деревенскими мужиками. Был Иван таким же бледным и печальным, как давеча. Именно к нему я и обратилась.

— Если хочешь без судейских обойтись, скажи-ка честно: сколько папаша тебе хлеба сюда переправил?

— Шестьдесят кулей, — не раздумывая, ответил Иван Селифанович, а его мать, высунув нос из-за спины одного мужика, стала истово божиться, что так и есть. — Я все верну, барыня, тут и спора нет.

— И быть его не может, — улыбнулась я. — Верни, только сто шестьдесят кулей, для круглого счета. Или скажешь, что не найдется?

Не так часто на лице одного человека можно увидеть радость, грусть и злобу. Но разговор шел на миру, и на злорадных лицах мужиков я прочитала — найдется.

— Воля ваша, — вздохнул Иван Селифанович и велел двум бедно одетым мужичкам отправиться к своему амбару.

— С зерном поладили? — спросила я. — Вот и славно. А теперь вспомни-ка, Иван, Святое Писание. Что там говорится про родителей?

Сын старосты непонимающе взглянул на меня — что это значит? Я продолжила:

— Почитай отца своего и мать свою. Как же так получается — ты вольный человек, а отец твой и мать в моей крепости. А они, между прочим, на волю хотят.

Иванна вздрогнула, удивленно взглянула на меня, но открыть рот не решилась.

— Прежде твой отец старостой был в Голубках, а в имении считай что управляющим, — продолжила я, — как сыр в масле катался. Отныне не будет он старостой, и житья прежнего не станет. Маменька моя, царствие ей небесное, его отпускать не хотела, а я готова. Пятьсот ассигнациями за отца твоего, пятьсот за мать — и я сразу же две вольные подпишу.

Стало очень тихо. Иван Селифанович выпучился на меня, как смешная игрушка из латекса, у которой можно было сжать хвост, чтобы надулись глаза. А его мать снова наладилась в обморок.

— Думай быстрее, Иван Селифаныч, — подбодрила я строгим голосом. — А то ведь вины с твоих отца-матери никто не снимал. С тобой мы добром разошлись, без судейских. А рабов вороватых я в своей воле наказывать как хочу. Будешь долго скопидомничать — могу и передумать вольную им давать.