Глава XIV О ТОМ, КТО БЕЖАЛ НОЧЬЮ ПО ДОРОГЕ

Когда отец ушел, часы, висевшие в гостиной, показывали четверть одиннадцатого. Его шаги постепенно замерли на лестнице, тихий стук двери возвестил о том, что отец вошел в свою спальню.

Простая керосиновая лампа на стене освещала комнату таинственным колеблющимся светом, трепетавшим на дубовых панелях. Кресла с высокими подлокотниками и прямыми спинками бросали странные фантастические тени. Бледное и взволнованное лицо сестры выделялось из мрака с пугающей четкостью.

Мы сидели друг против друга за столом. Ни один звук не нарушал безмолвия, за исключением размеренного тиканья часов да прерывистого стрекотания сверчка под камином. Что-то страшное было в этой полнейшей тишине. Свист запоздалого крестьянина, бредущего по шоссе домой, принес нам некоторое облегчение, и мы напрягли слух, стараясь уловить последние нотки, по мере того, как крестьянин отдалялся от нас.

Сперва мы притворялись друг перед другом: сестра делала вид, что вяжет, а я — читаю. Но скоро мы отбросили бесполезную ложь и погрузились в тревожное ожидание, вздрагивая и обмениваясь быстрыми вопросительными взглядами, когда раздавался внезапный звук то от вспышки хвороста в камине, то от шуршания крысы за панелью. Казалось, воздух был насыщен электричеством, предчувствие какого-то несчастья тяготило нас.

Я встал и распахнул дверь, чтобы впустить в комнату свежий ночной воздух. По небу неслись обрывки туч. По временам луна выглядывала из-за них и заливала окрестности холодным белым светом.

Стоя в дверях, я мог видеть только часть клумберовского парка; дом был виден с холма, находящегося на некотором расстоянии. Сестра предложила пойти туда, накинула на голову шаль. Мы дошли до вершины холма и взглянули в сторону Клумбер-холла.

В эту ночь окна Клумбера были темны. Во всем большом доме от крыши до фундамента не было видно ни огонька. Огромная масса здания, темная и угрюмая, вырисовывалась смутно среди окружающих её деревьев. Дом более походил на гигантский саркофаг, чем на человеческое жилище.

Некоторое время мы молча стояли, глядя сквозь мрак на Клумбер-холл, а затем вновь вернулись в гостиную. Мы были абсолютно уверены, что вот-вот произойдет что-то страшное.

Была полночь или около этого, когда сестра вдруг вскочила на ноги и подняла руку, прислушиваясь.

— Ты ничего не слышишь? — спросила она. Я напряг слух, но безрезультатно.

— Подойди к двери, — попросила она дрожащим голосом. — Ну, а теперь ты слышишь?

В глубокой тишине ночи я отчетливо различил топот, приглушенный и непрерывный, хотя очень слабый и отдаленный.

— Что это? — спросил я.

— Кто-то бежит сюда! — воскликнула она. И вдруг, потеряв всякое самообладание, упала на колени около стола и начала громко молиться, так неистово и горячо, как могут молиться только люди, потерявшие голову от страха. Время от времени она полуистерически всхлипывала.

Сейчас я уже довольно ясно различал звуки и понял, что острый слух Эстер не обманул ее; это действительно был топот бегущего человека. По-видимому, кто-то очень спешил, бежал, не останавливаясь и не замедляя шаг. Потом топот превратился в приглушенный шорох: человек добрался до того места, где на расстоянии сотни ярдов был недавно насыпан песок. Но спустя минуту бегущий снова оказался на твердой почве.

«Сейчас он находится у начала тропинки, — подумал я. — Побежит ли он дальше или свернет в Бранксом?» Едва эта мысль промелькнула в моей голове, как я понял по изменившемуся звуку, что бегущий обогнул угол и теперь несомненно направляется к дому лэрда. Я бросился к калитке и побежал как раз в тот момент, когда бегущий распахнул ее. Он упал в мои объятия. При свете луны я узнал Мордаунта Хэзерстона.

— Что случилось? — закричал я. — Что случилось, Мордаунт?

— Отец… — Мордаунт задыхался. — Мой отец!

Наш друг был без шляпы, глаза расширены от ужаса, лицо мертвенно-бледное. Я чувствовал, что его руки, сжимавшие меня, трепетали от страшного волнения.

— Вы устали, — говорил я, ведя Мордаунта в гостиную. — Сперва отдышитесь немного, прежде чем говорить. Успокойтесь, вы среди самых верных друзей.

Я уложил его на старый волосяной диван, а Эстер, ужас которой рассеялся, как дым, от сознания, что требуется немедленная конкретная помощь, налила в стакан бренди и подала Мордаунту. Напиток произвел свое действие: краски снова стали появляться на бледных щеках Мордаунта.

Наконец он сел и взял обе руки Эстер в свои. Мордаунт, как будто пробуждался от какого-то кошмара и хотел убедиться, что действительно находится вне опасности.

— Ваш отец… — спросил я. — Что с ним?

— Он ушел.

— Ушел?

— Да, ушел вместе с капралом Руфусом Смитом. Мы никогда больше не увидим их.

— Но куда же они ушли? — воскликнул я. — Нет, это недостойно вас, Мордаунт. Как можем мы сидеть здесь, предаваясь личным переживаниям, когда имеется возможность помочь вашему отцу! Вставайте, пойдем за ним. Скажите мне только, в каком направлении он ушел.

— Бесполезно, — ответил молодой Хэзерстон, закрывая лицо руками. — Не упрекайте меня, Уэст, ведь вам неизвестны все подробности этой ужасной ночи. Можем ли мы противиться страшным таинственным законам, направленным против нас?! Гибель давно угрожала нам, и сейчас этот удар обрушился на наши головы. Боже, помоги нам!

— Ради всего святого, скажите же, что случилось? — взволнованно спросил я. — Никогда не нужно отчаиваться!

— До рассвета ничего нельзя предпринять, — ответил он. — Только тогда мы можем попытаться разыскать следы отца. Сейчас это бесполезно.

— А Габриель и миссис Хэзерстон? — спросил я. — Нельзя ли сейчас же перевезти их сюда из Клумбера? Ваша бедняжка сестра, наверное, вне себя от ужаса…

— Она ничего не знает, — ответил Мордаунт. — Она спит в другой части дома и ничего не видела и не слышала. А мать так долго ждала чего-нибудь подобного, что удар не явился для нее неожиданным. Она, конечно, потрясена, но сейчас, наверно, хотела бы побыть одна. Ее удивительное присутствие духа — хороший урок для меня. По складу характера я легче ее возбуждаюсь, а эта катастрофа, наступившая после такого продолжительного ожидания, почти лишила меня рассудка.

— Если ничего нельзя сделать до утра, — сказал я, — то вы сможете рассказать, что случилось.

— Я так и сделаю, — ответил Мордаунт, вставая и протягивая к камину дрожащие руки. — Вы уже знаете, что в течение некоторого времени, а вернее, в течение многих лет мы ждали какой-то страшной кары, угрожавшей отцу за преступление, совершенное им еще в молодости. В этом деле он был связан с человеком, известным под именем капрала Руфуса Смита. Сам по себе факт недавнего прибытия капрала был как бы провозвестником того, что час настал и пятого октября именно этого года, то есть в день годовщины преступления, свершится возмездие. В своем письме я сообщал вам об этом и, если не ошибаюсь, отец то же самое говорил сам. Когда я увидел вчера утром, что отец надел свой старый мундир, который был на нем в Афганскую войну и который он бережно хранил, я понял, что конец близок и наши предчувствия оправдаются. И все же после полудня отец был спокойнее, чем все эти годы. Он много говорил о своей жизни в Индии, о приключениях юности. Около девяти часов вечера он велел нам разойтись по своим комнатам и запер нас там. Эта была мера предосторожности, которую он всегда принимал, когда его одолевали мрачные предчувствия. Он, бедный, хотел держать нас как можно дальше от проклятия, тяготевшего над ним. Перед разлукой он нежно обнял мать и Габриель, а затем прошел со мной в мою комнату. Там ласково сжав мою руку, он передал небольшой пакет, адресованный вам.

— Мне? — перебил я его.

— Вам. Я вручу его, как только расскажу, что случилось. Я умолял отца позволить мне провести с ним эту ночь в его комнате и разделить с ним любую опасность, но он просил, чтобы я не увеличивал его горя своим вмешательством. Увидев, что мое упрямство действительно расстраивает его я, наконец, позволил ему запереть меня в комнате. Я всегда буду упрекать себя за недостаток твердости, но что можно сделать, если собственный отец отказывается от вашей помощи? Противиться было невозможно.

— Я уверена, вы делали все, что было в ваших силах, — сказала сестра.

— Мне тоже так кажется, но, боже мой, как трудно было принять правильное решение. Отец ушел, и я слышал, как в длинном коридоре замирал звук его шагов. Было десять часов или, может быть, немного больше. Некоторое время я ходил по комнате взад и вперед, затем поставил лампу у изголовья, лег, не раздеваясь, и стал читать святого Фому Кемпийского. Я горячо молил небо, чтобы эта ночь прошла благополучно. Наконец я заснул неспокойным сном.

Вдруг громкий пронзительный крик разбудил меня. Я в испуге вскочил и сел на кровати, но все было тихо, лампа догорала, а часы показывали полночь. Я встал и начал зажигать свечи, но в этот момент опять раздался неистовый крик. Он был такой громкий, что, казалось, кто-то кричал в моей комнате. Моя спальня помещается в передней части здания, а мать и сестра спят в другой стороне, поэтому аллея видна только из моего окна. Бросившись к окну, я открыл ставни и выглянул. Вы знаете, что подъездная аллея образует перед самым домом большую площадку. Как раз в центре ее стояли три человека, они глядели на крышу дома. Луна ярко освещала их, в ее свете я видел темные лица и черные волосы. Двое из них были худые, третий обладал статной фигурой, величественным видом и ниспадающей на грудь бородой.

— Рам-Сингх! — воскликнул я.

— Как? Вы их знаете? — с величайшим изумлением спросил Мордаунт. — Вы встречались с ними?

— Я их знаю. Это буддийские жрецы. Но, впрочем, продолжайте.

— Они стояли в ряд, — продолжал Мордаунт, — то поднимая, то опуская руки, губы их шевелились, будто они произносили молитвы или заклинания. Вдруг они застыли на месте, и я в третий раз услышал пронзительный загадочный крик. Я никогда не забуду этого странного и властного призыва; он пронёсся в ночной тишине с такой силой, что до сих пор звучит в моих ушах. Когда он замер вдали, я услышал скрежет засовов и ключей, скрип отворяемой двери и поспешные шаги. Из окна я увидел отца и капрала Руфуса Смита; они стремглав выбежали из дома, как бы подчиняясь внезапному и непреодолимому порыву. Три незнакомца даже не дотронулись до них. Все пятеро быстро прошли аллею и скрылись за деревьями. Я убежден, что не было применено никакого физического насилия, никакого явного принуждения, и вместе с тем я видел, что отец со своим спутником были беспомощными пленниками. Все это произошло очень быстро. От первого зова, разбудившего меня, до последнего мимолетного взгляда на отца, когда он исчезал в чаще деревьев, прошло не более пяти минут. Когда все было кончено и отец исчез, мне показалось, что все это какой-то кошмар, галлюцинация. Я всем телом налег на дверь комнаты, надеясь сломать ее. Некоторое время дверь не поддавалась моим усилиям, но я снова и снова изо всех сил толкал ее. Наконец что-то треснуло, и я очутился в коридоре. Моя первая мысль была о матери. Я бросился к ее комнате, повернул ключ в двери. Мать, на плечи которой был наброшен халат, тут же вышла в коридор, подняв предостерегающе руку.

— Тише, — сказала она, — Габриель спит. Их позвали?

— Да, — ответил я.

— Да будет воля господня! — воскликнула она. — Твой отец будет счастливее в том мире. Слава богу, что Габриель спит: я подмешала хлорал в ее какао.

— Что же мне делать? — воскликнул я в отчаянии. — Куда они ушли? Как мне помочь отцу? Ведь не можем же мы допустить, чтобы он запросто ушел и оказался во власти этих людей! Не поехать ли мне сейчас верхом в Вигтаун и поставить полицию на ноги?

— Только не это, — поспешно сказала мать. — Отец много раз просил меня не обращаться к полиции. Мордаунт, мы никогда больше не увидим отца. Не удивляйся, что я не плачу, но если бы ты знал, как я, что смерть принесет ему покой, ты не горевал бы за него. Я знаю, все поиски будут бесплодны, и все-таки их необходимо произвести, но только неофициальным путем. Мы лучше всего докажем любовь к отцу, если поступим согласно его воле.

— Но ведь каждая минута дорога! — воскликнул я. — Может быть, как раз в эту минуту он зовет нас, надеется, что мы спасем его.

Эта мысль сводила меня с ума. Я выбежал из дома и оказался на шоссе. Но я не имел понятия, в какую сторону идти. Передо мной расстилались широкие торфяные поля. Я стал прислушиваться, но ни один звук не нарушал глубокой тишины ночи. И вот, когда я стоял на шоссе, не зная, в какую сторону бежать, меня, мои друзья, охватил невероятный ужас. Я чувствовал, что стою лицом к лицу с силами, о которых ничего не знаю. Все загадочно, все покрыто мраком. Мысль о вашей помощи, о вашем совете сверкнула, как маяк надежды. В Бранксоме я; по крайней мере, встречу сочувствие, совет, указание, что делать. Мой рассудок сейчас, в таком смятении, что я не могу полагаться на собственные суждения. Мать желала остаться наедине, сестра спала, и у меня не было никакого плана действий. Я знал только, что до восхода солнца ничего нельзя предпринять. И я стремглав бросился к вам. У вас ясная голова, Джон, скажите же, научите, что делать. Эстер, что мне делать?!

Он обращался то ко мне, то к сестре, протягивая к нам руки, глядя молящими глазами.

— Ночью ничего нельзя сделать, — ответил я. — Потом мы сообщим в вигтаунскую полицию, но сперва надо приняться за поиски самим. Таким образом, мы будем действовать в соответствии с законом и в то же время проведя неофициальные розыски, как этого хочет ваша мать. Живущий здесь недалеко за холмом Джон Фуллартон имеет собаку-ищейку, которая лучше всякого сыщика. Если мы пустим ее по следу генерала, она побежит за ним на край света.

— Но как ужасно тяжело спокойно сидеть здесь, в то время как отцу, может быть, необходима наша помощь!

— Мы вряд ли поможем ему. Да у нас и нет выбора, так как неизвестно, в каком направлении они ушли. А бродить бесцельно ночью по торфяным полям, значит, зря тратить силы, которые могут нам очень понадобиться завтра утром. В пять часов начнет рассветать, и через час мы сможем перейти через холм и попросить собаку Фуллартона.

— Только через час! — простонал Мордаунт. — Сейчас каждая минута кажется вечностью.

— Ложитесь, на диван и отдохните, — сказал я. — Вы принесете гораздо больше пользы, если сбережете силы, может быть, нам предстоит долгий путь… Но вы говорили о пакете, который генерал поручил передать мне…

— Вот он, — сказал Мордаунт, вытаскивая из кармана небольшой плоский пакет и передавая его мне.

Пакет был запечатан черным воском, на котором виднелись оттиски летящего грифона, который являлся, как я знал, гербом генерала, и перевязан широкой тесьмой, Я перерезал ее перочинным ножом. На пакете было написано четким почерком «Дж. Фэзергилу Уэсту, эсквайру», а ниже: «Вручить пакет этому джентльмену в случае исчезновения или смерти генерал-майора Дж. Б. Хэзерстона».

Наконец-то я узнаю ужасную тайну, набросившую тень на нашу жизнь. В моих руках находится разгадка этой тайны!

Я нетерпеливо сломал печать и разорвал обертку. Внутри была записка и небольшая связка выцветших листков бумаги. Подвинув поближе лампу, я развернул записку, помеченную вчерашним днем и прочитал:

«Дорогой Уэст! Мне давно следовало удовлетворить ваше вполне понятное любопытство относительно того дела, которого мы не раз касались в разговорах. Но я воздерживался ради вас. По собственному горькому опыту я знаю, как, действует на нервы ожидание катастрофы, которая, как я убежден, разразится и которую невозможно ни предотвратить, ни ускорить. Хотя все это касается только меня лично, все же, я думаю, что при вашей симпатии ко мне, при вашем расположении, как к отцу Габриэль, безнадежность и неопределенность моей участи причинили бы вам много горя. Я боялся нарушить ваше душевное спокойствие. Поэтому-то я и молчал даже в ущерб себе самому, ибо мое одиночество тоже глубоко угнетало меня.

Много признаков, а главным образом появление буддистов на нашем берегу, о чем вы мне рассказали утром, убедили меня, что моему мучительному ожиданию приходит конец, и час возмездия близок. Почему мне сохраняли жизнь в течение сорока лет после моего преступления, я не понимаю. Но, возможно, те, от кого зависит моя участь, знают, что такая жизнь — самое ужасное из наказаний.

Ни днем ни ночью эти люди ни на час не давали мне забыть, что они считают меня своей жертвой. Их проклятый астральный колокольчик сорок лет предвещал мне гибель, напоминая о том, что нет на земле места, где я мог бы надеяться на спасение. О благословенный покой смерти, приди, какая бы участь ни ожидала меня по ту сторону света! Я избавлюсь, по крайней мере, от этого трижды проклятого звона.

Незачем снова говорить об этом гнусном деле и рассказывать все подробности событий пятого октября тысяча восемьсот сорок первого года, повлекших за собою смерть Гхулаб-шаха, высшего адепта.

Я вырвал пачку листков из моего старого дневника, в которых вы найдете подробный отчет обо всем. Независимо от этого командир артиллерии Эдвард Эллиот представил несколько лет тому назад в «Звезду Индии» рассказ о тех событиях, не называя, правда, имен.

Я имею основание полагать, что многие люди, даже знавшие Индию хорошо, думали, что сэр Эдвард просто сочинил фантастический роман. Поблекшие листки, которые я вам посылаю, докажут вам, что все это не выдумка и нашим ученым следовало бы познакомиться с силами и законами, которыми пользуются люди Востока, но которые совершенно неизвестны европейской цивилизации.

Я не собираюсь скулить и хныкать, но не могу не сознавать, что на мою долю выпала тяжкая кара. Бог видит-я не отнимал бы жизнь у этого человека, будь он даже моложе, если бы я был в спокойном состоянии. Но я всегда был очень горячим и упрямым человеком, а во время боя моя кровь кипела и я не сознавал, что делаю. Ни капрал, ни я не тронули бы пальцем Гхулаб-шаха, если бы не видели, что туземцы снова группировались за его спиной. Ну, это уже в прошлом и незачем говорить об этом. Не дай Бог, чтобы другому досталась такая же участь.

Я написал это краткое приложение к моему дневнику, чтобы объяснить дело и вам и любому, кто им заинтересуется.

А теперь прощайте! Будьте хорошим мужем для Габриель и, если ваша сестра не побоится войти в такую несчастную семью, как наша, пусть она это сделает. Я оставляю жене достаточно средств, чтобы она ни в чем не нуждалась. Когда она соединится со мной, пусть эти средства будут разделены поровну между моими детьми. Если вы услышите о моей смерти, не жалейте меня, а порадуйтесь за своего несчастного друга Джона Бертье Хэзерстона».

Я отложил письмо и взял связку бумаг голубоватого цвета, в которых хранилась разгадка тайны. Листки были истрепаны и стерты. Чернила немного поблекли, но на первой странице было написано ясным и четким почерком, очевидно, гораздо позднее, чем все остальное:

«Дневник лейтенанта Дж. Б. Хэзерстона. Долина Тул, осень 1841 года», а затем ниже:

«Этот отрывок содержит отчет о событиях, имевших место в первой неделе октября сего года, включая стычку в ущелье Терада и смерть человека по имени Гхулаб-шах».

Передо мной лежит этот дневник и я переписываю его дословно. Если в нем есть что-либо, не имеющее непосредственного отношения к данному вопросу, то я публикую и это, так как считаю, что лучше опубликовать даже не имеющее прямого отношения к делу, чем отрезать и сократить запись и, таким образом, дать возможность обвинить меня в искажении дневника генерала.

Загрузка...