Сумеречные сказки

Глава 1

Чёрная нынче выдалась ночь, в такие ночи и дела творятся такие же чёрные, страшные…

Как только выкатилась на небо круглая оранжевая луна, похожая на спелую тыкву, крадучись, вышла Наталья из деревни, да направилась по неширокой дороге в сторону деревенского погоста. Нужны ей были волосы деда Ильи, которого схоронили нынче днём. Да, волос-то у него знатный был, борода, вон, в пол аршина, густая да крепкая. И не скажешь, что старый дед. Не у всякого молодого такой волос бывает. Так думала Наталья, пока под сенью деревьев на кладбище пробиралась. Оно вроде и ночь, и нет никого кругом, кто из деревенских станет о такую пору тут ошиваться, да всё ж таки душу-то её не обманешь, чует она, когда дело дурное творит, и неосознанно хочет спрятаться, скрыться от чужих глаз.

– Управиться бы только поскорее, – размышляла Наталья, – Уж больно страшно. Да не вскрикнуть бы невзначай, ведь нельзя. Молчать строго-настрого ей наказано было ведьмой чёрной, к которой она ходила тайком за советом. Нарочно в город поехала, сказавшись будто на ярмарку, день подходящий выбрала – воскресный. А поехала-то по наводке, подруга её лучшая призналась, что мужа своего у той ведьмы приворожила, и вот теперь он за ней, что телок ходит, в глаза заглядывает, на других и не глядит. Уж два года живут и довольна Верка, подружка её. Правда вот детей покамест нет, ну да это не беда, годы молодые, всё будет. Приняла ведьма Наталью, не отказала. Взглядом острым, что нож, резанула, в самую душу заглянула. Наталья испугалась даже. Всё ведьма выспросила, а после и сказала, что сделать нужно. Страшное дело удумала Наталья, да только такая обида её жгла, такая ненависть, что свет белый в глазах померк и разум застило. Несколько лет она на Илью заглядывалась, на всех вечорках поближе сесть норовила, на танцах бойчее всех танцевала, а он женился на замухрышке какой-то, из соседней деревни, Валькой звать её. Да мало того, ещё и жить к ней уехал. У той мать одна, она и сказала, мол, как я маменьку оставлю, давай, Илюша, у нас жить станем? Тот и согласился.

– Ни кожи ни рожи, маленькая, тощая, разве ж такая родит ему сына? – Наталья аж сплюнула на дорогу от злости, – А она, Наталья, она бы Илюше своему с десяток народила деток! Вон она какая, крепкая да пышная, бёдра крутые, коса в руку толщиной. Не то что у этой Вальки – куцая мочалка на голове. Да и правда, за что он её полюбил, чего нашёл в ней? Небось, приворожила эта замухрышка его. Ну да ничего, Натальин-то приворот посильнее будет, без просчётов.

Вот и кладбище уже показалось, кресты. Иные ветхие уже, покосившиеся, иные посвежее, а вот и могила деда Ильи. Новый жёлтый крест над холмиком земляным возвышается, так и светится в свете луны, будто свечечка. «Надо же, как удачно вышло», – усмехнулась про себя Наталья. Ведьма-то велела ждать, пока в их селе или в соседнем каком, не помрёт человек с тем же именем, что и любимый её. Илья, стало быть. А после срезать его волосы и ей, ведьме привезти, она де сделает с ними всё, что надо. Наталья тогда расстроилась, это ж сколько ждать придётся? А тем временем любимый её с этой замухрышкой милуется! В их-то селе несколько человек было с таким именем, да все молодые ещё мужики. Те вряд ли помрут скоро. А один, дед Илья, хоть и старый был, да в силе ещё, пасеку свою держал. Но вдруг нежданно-негаданно и помер. Поутру нашла его невестка на лавке, уже не дышал. Во сне ушёл, тихо и мирно. Людям горе, а Наталье радость. Прощаться пришла, так еле улыбку сдерживала. Хотела было там сразу и отстричь бороду, да разве сделаешь это, когда народу кругом полно? Так и пришлось ждать ночи после похорон да идти на погост. Быстро разрыла Наталья могилу, девка она была здоровая, а тут и вовсе, чего не копать, когда земля уже переворошённая, лёгкая. Вот с глухим стуком лопата о крышку гроба ударилась. Расчистила Наталья руками комья земли, поддела крышку да и отвернула с хрустом. Поставила её у стены могилы стоймя и склонилась над дедом. Добрый был дед Илья, и после смерти лежал с благообразным ликом, ну прямо, что святые на образах. А всё равно до смерти жутко было Наталье такой страх творить. Но тут вновь вспомнила она Илюшку милого, и жену его ненавистную Вальку-замухрышку, и со злобой достала из кармана ножницы, да с остервенением принялась состригать старику бороду его густую. Всю под корень состригла, да ещё с головы чуб прихватила. Сложила волосы в мешочек небольшой, нарочно для этого с собою захваченный, а после быстро крышку на место вернула да принялась могилу засыпать. Теперь уже быстрее работалось, дело сделано, самое страшное позади. Дальше – ерунда. Поехать вновь к ведьме и завершить дело, как она велит. На обратном пути в деревню Наталья словно на крыльях летела, ноги сами её несли быстрее ветра. На середине пути уж спохватилась она, что ножниц нет, верно там, в гробу деда Ильи их оставила. Ну да и чёрт с ними! За спиной вдруг шепотки послышались, потянуло стылым, да Наталье велено было не оборачиваться. Вытерпела она. Шла да ещё себя похваливала – какая она всё ж таки смелая! Вот Валька-замухрышка, небось, не отважилась бы на такое. А она ради любимого на всё пойдёт! Вот какая жена должна быть у Ильи. А этой Вальке не место рядом с таким парнем. Наутро притворилась Наталья хворой, и спросилась у матери разрешения в поле не идти, дома остаться. Мать согласилась. А Наталья, едва родители за порог, платок на голову повязала, мешочек с волосами покойницкими подхватила, да в город сиганула. К ведьме. Приехала к ведьме, та глянула внимательно, после велела во дворе ждать. Через некоторое время вышла на крыльцо, окликнула Наталью, обратно в избу позвала. Вручила ей куклу небольшую, из дедовой бороды скрученную, да велела прикопать её у дома, где милый живёт. Кукла де его отвадит от жены и к ней, Наталье приведёт. А чтоб всё подействовало, надобно заговор читать, какой – сказала, слова дала. И отправилась Наталья домой, в деревню. Хорошо обернулась, скоро, родители даже и не заподозрили ничего. Куклу пока на полатях припрятала, сама принялась щи варить. Матери сказала, что отпустило её, полегче стало.

На следующий день, вечером, сказалась Наталья, что с девчонками, на вечорки пойдёт, а сама куклу за пазуху припрятала, решила в соседнюю деревню отправиться, где Валька с Ильёй жили, да куклу прикопать у их дома. Благо идти недалёко – речку через мосток перебежать, да через поле неширокое перейти – и на месте. Тёмно уж было, когда Наталья до моста дошла, не пойдёшь ведь эдакое дело при свете дня творить. Всё шито-крыто должно быть. У моста замешкалась вдруг, показалось ей, будто впереди, там, где под деревьями дорога надвое расходилась, одна в лес далее вела, а другая на кладбище, стоит кто-то на развилке. Пятно светлое замаячило, будто кто в одном исподнем в лесу ходит. Остановилась Наталья, пригляделась – так и есть. Стоит кто-то невысокий и глядит на неё. Лицо-то, знамо дело, отсюда не разобрать, а всё равно чует Наталья, что смотрит на неё тот, белый. Пришёл вдруг ей на ум дед Илья, у которого она бороду отстригла, и жуть её взяла. Нечто это он по её душу пришёл? Да нет, не может такого быть. Сказки это всё, не ходят покойники, бабки только старые внукам по вечерам бают свои былички о ходячих мертвяках да упырях. И Наталья быстро побежала по мосту в деревню. Скорёхонько она добралась до места. На улицах никого, к счастью, только молодёжь где-то смеются, гармоника играет. Да это и на руку ей. Пусть на себя внимание отвлекают. Она же прокралась задками да огородами к дому тёщи Ильи. Не утерпела, к окошку подобралась, прильнула. А там замухрышка пряжу прядёт, на лавке сидя, а Илья рядом сидит, и так-то они смеются над чем-то, так-то ласково друг на дружку глядят, что Наталью словно змея ядовитая в сердце ужалила, ярость в душе поднялась. Её это счастье, её! И ничьё больше! Ничего, скоро бросит Илья эту Вальку, к ней, Наталье, придёт. С этими мыслями прикопала Наталья куклу-вязанку в углу у сарая. Почти уж было закончила дело, как вдруг, когда заговор она читала, стукнуло что-то в сараюшке, испугалась Наталья, вроде как шаги ей послышались. Наспех дочитала слова приворотные, да бегом пустилась бежать с чужого двора.

Глава 2

До села своего бежала Наталья, что есть духу, всё чудилось ей, что дышит ей кто-то в спину, вот-вот за подол схватит. Мороз её пронял и дух перехватило. Как мост перешла, так глаза сами в ту сторону глянули, где привиделась ей белая фигура под деревьями. И смотреть боязно, а не смотреть ещё страшнее. И вновь увидела она силуэт в белом, только ближе он уже стоял на этот раз, не под деревьями на развилке, а почти у моста, возле кустов ракиты. Охнула Наталья, а тот вдруг руку поднял, да поманил её, а кто это – мужчина ли женщина, не разобрать. Припустила Наталья, что есть мочи, не помнит, как до избы своей добежала.

– Черти что ль за тобой гонятся? – прикрикнула мать, когда та вбежала в дом, – Дверь-то запри! Мух напустишь!

Наталья отдышалась, дверь прикрыла, виду матери не показала, что произошло чего, подивилась только, отчего мать не спит.

– Легла я уже, – отмахнулась мать, – Да не успела задремать, как в окно возле крыльца вдруг стукнули, легонько так, будто камушек бросили. Я думала, было, ты пришла, да дверь отпереть не можешь, ну и поднялась. Вышла в сенцы, позвала – никто не отзывается, на крылечко вышла – нет никого. Приснилось, думаю. В дом зашла, и чего вдруг решила в окно выглянуть, сама не скажу, подошла и вижу – а за окном кто-то в белом весь стоит, я аж испужалась! Чисто упокойник. Отпрянула я, а как второй раз выглянула, уж нет никого у крыльца, тёмно.

Наталья похолодела, да тут же с собой совладала:

– Ой, маменька, – отмахнулась она, – Всё у вас бабкины сказки. Покойные в земле лежат, а не по селу бродят. Отходились уж.

– Ой, не скажи, дочка, – покачала головой мать, – Всяко бывает на этом свете. Старики жизнь прожили, знают. Молодая ты ещё, зелёная, многого не ведаешь.

– Мама, давай лучше спать ложиться.

– Давай, – вздохнула мать.

Когда лежали они уже в темноте, мать вдруг тихо прошептала Наталье:

– А ты знаешь, мне ведь почудилось, будто это дед Илья стоял в белом-то под окном.

Сердце Натальи сжалось в комочек и она, крепко зажмурившись, прикусила краешек одеяла, чтобы не закричать от страха.

– Спишь что ли? – спросила мать, и, не получив ответа, вздохнула, перекрестилась, повернулась на другой бок и вскоре начала прихрапывать.

Наталья думала, что вовек не уснёт, однако вскоре тоже провалилась в сон. Сон был тяжёлым и тёмным. Снилось ей, что идёт она по кладбищу, а на могилах, у каждого креста покойник стоит, как часовой. Проходит она мимо них по тропке длинной-длинной, а они молча вослед ей оборачиваются, да качают головами, словно укоряют её за что-то. И вот дошла она до могилы деда Ильи. А там вместо холмика яма глубо-о-окая, и на дне той ямы гроб стоит раскрытый, пустой. Заглянула Наталья в ту ямину, да назад попятилась от ужаса. Как вдруг сзади дед Илья очутился. Вместо бороды его густой да ладной, на лице лишь клочья седые торчат, куцые. И на голове волосы тоже клочьями отхвачены. Смотрит он на Наталью и головой качает, как и остальные, а в руках ножницы теребит. Те самые, что она в гробу у него оставила ненароком. Закричала во всё горло Наталья, бежать было хотела, да некуда, со всех сторон мертвяки окружили. Стоят молча и лишь белёсыми своими глазами, не мигая, глядят. Тут вдруг оступилась Наталья, полетела в ту ямищу глубокую, да прямо в гроб и повалилась, а крышка возьми да сама закрываться начни. Кричит Наталья, криком заходится, а покойники сверху заглядывают в могилу, и улыбаются.

– Дочка! Доченька! Проснись, что с тобой? – услышала Наталья встревоженный голос матери.

Та склонилась над нею и трясла её за плечи.

– Ой, маменька, сон какой дурной приснился! – Наталья, задыхаясь от ужаса, села на кровати, отёрла пот со лба, выдохнула.

– Да что приснилось-то тебе?

Покосилась Наталья на мать, ответила нехотя:

– Да дед Илья.

Вздрогнула мать, недоверчиво глянула на Наталью, задумалась.

– Что же это? И мне привиделось и тебе разом. Не к добру ведь это, дочка. Чтой-то тут неладно.

Промолчала Наталья, не скажешь ведь матери, где она была и что натворила. Да и нет уже теперь обратного пути. После любимый Илюша перед глазами встал, и вскинула Наталья подбородок – плевать на всё, ради любви своей она и не на то пойдёт! И никто ей не судья! Тем более самое страшное позади, теперь только ждать, дело само сделается. Поднялась Наталья, умываться пошла, мать уж у печи хлопочет, в огород собирается, отец спозаранку на работу уехал, в кузницу. Подошла Наталья к зеркалу, косу переплести, да так и отшатнулась. Конец-то косы срезан по самую ленточку, которой она перевязана была, с ладонь длины отхвачено. Побледнела Наталья, лицо руками прикрыла, жуть её взяла.

– Так то не сон был, – промелькнуло в голове.

Бросилась Наталья к постели своей, всё обшарила – нет нигде её волос, будто унёс их кто с собою. Слёзы из глаз так и хлынули. Что ж это такое творится-то? Ведьма городская ничего про то не сказала, вот подлая.

– Поеду нынче же к ней! – решила Наталья.

Сказалась она матери, что по ягоды пойдёт. Сама до леса дошла, корзину в кустах припрятала, да в соседнюю деревню, а оттуда в город с попутной телегой, вот как свезло, как раз люди добрые по делам поехали и её подвезти не отказались. Добралась она до дома ведьмы, а та её и на порог не пускает, встала в дверях, поглядела на Наталью чёрным взглядом, выслушала и молвила:

– Сама, дура, виновата. Кто тебе велел ножницы в гробу оставлять? Али я тебя такому учила? Нет, сама ты глупостей наделала, сама и выкручивайся.

Взвыла Наталья:

– Что же мне делать? Ты хоть научи? Я же не нарочно! Может мне заново могилу раскопать да ножницы свои оттуда забрать?

Покачала ведьма головой:

– Нет, девка, не поможет тебе это. Он твои ножницы крепко уже держит, не отнять.

– Кто? – изумилась Наталья.

– Как кто? Дед этот! Не станешь ведь руку рубить да с собой забирать, а иначе не взять теперь у него этих ножниц.

Совсем тоска чёрная взяла Наталью, спрашивает:

– Что же станется со мной теперь?

Отвернулась ведьма, ничего не сказала, дверь перед Натальиным лицом захлопнула да пробормотала:

– Я-то думала умнее ты, девка, а ты дура дурой и есть.

Заливаясь слезами побрела Наталья к пристани, там мужики с соседней деревни работали, попроситься хотела, чтобы её с собой довезли на телеге, да в торговых рядах ягод прикупила у румяной бабы в обмен на платок свой цветастый, чтоб было, что матери дома показать. А на душе кошки скребли всё шибче, и не знала она, куда бежать ей со своей бедой…

Глава 3

Пропели петухи. Поднялась над деревней утренняя зорька, пастух стадо погнал. Поднялись и Валентина с Ильёй, за дела принялись. У Вали с матерью домашние хлопоты, Илья же на работу отправился, лес они с мужиками валили, да по реке сплавляли. Принесла Валя воды с колодца и только было чугунок достала, да картошку собралась чистить, как вдруг почувствовала, как голова закружилась, перед глазами всё поплыло, изба заплясала. Схватилась она за занавеску, что запечье от избы отделяла, да разве та удержит, оборвалась тесьма, и повалилась Валентина на пол, да об угол печи виском ударилась до крови. Тут мать с огорода зашла, увидела дочку, заохала, бросилась к ней, сил нет в старых руках, кое-как подняла Валюшку, на кровать уложила, кровь обтёрла, водой студёной на грудь побрызгала, окошко распахнула настежь. Спустя время очнулась Валентина, заморгала, села на кровати, не поймёт ничего, видит, матушка с нею рядом сидит, слёзы утирает.

– Маменька, ты чего? – спрашивает.

– Ой, батюшки, пришла в себя! Упала ты, доченька, да об печку-то и зашиблась.

– Да, и правда, вспоминаю, голова у меня закружилась, замутило.

– Как головушка-то? Не болит? А то я сбегаю за бабкой Котяжихой.

– Не надо, маменька, не беспокой людей зазря, мне уже совсем хорошо. Ничего не болит, ты не переживай за меня.

Встала Валюшка, за обед принялась. Ранка небольшая вовсе, только вопрос покоя ей не даёт, с чего вдруг с ней такое приключилось. После ахнула, ладошку к губам прижала – да, поди, тяжёлая она? Вот бы радость-то! Ну да поглядим, пока никому ничего не скажу о своих подозрениях. День прошёл, вот и муж любимый с работы вернулся, поужинали, посидели маленько, побаяли, да и спать легли. И снится ночью Валентине сон странный. Стоит под окошком их избы старик незнакомый, весь в белом одет, в исподнем одном, босиком, без лаптей, без сапог, а волосы и борода у него словно кто состриг впопыхах, вкривь и вкось, клочьями торчат куцыми. Валя в окно выглядывает, а старик этот руки к ней тянет и слезливо так просит:

– Доченька, помоги мне!

– Дедушка, чем вам помочь? Может, кушать вы хотите? Заходите в избу, я вас накормлю.

– Нет, милая, – головой качает.

– Может вам одёжу какую дать? Так я у мужа, у Илюшки, найду сейчас рубашечку да штаны.

Снова дед головой качает. И на лицо своё показывает. Ничего Валюшка не поймёт, что он хочет от неё. И тут растаял дед, будто его и не было.

Встала утром Валентина задумчивая, сон ночной как явь помнит, всё до мелочей. «Что это за дедушка, почто к ней приходил?» – думается. Илья же словно не с той ноги встал, бурчит с утра, на Валентину огрызается, сроду она его таким не видела. Так и на работу ушёл, не улыбнувшись ей, даже и в щёчку, как обычно, не поцеловал перед уходом. Совсем пригорюнилась Валентина, всплакнула даже малость украдкой. После в хлев пошла, за скотиной убрать. Там её мать и нашла.

– Да что же такое творится-то, доченька? Снова, видать, ты чувств лишилась. Пойду я до бабки Котяжихи.

– Нет, мама, не ходи, не надо. Не хочу я, – противится Валентина, – Не выспалась я просто нынче. Сон странный снился. Вот и случилось так.

– Что за сон? – глянула мать с подозрением.

– Да ничего такого, просто понять не могу, что он во сне хотел от меня. Дедушка какой-то приснился, под окном стоит да плачет. Помоги, говорит. А чем ему помочь, так я и не поняла. И борода у него такая странная, будто выстригли её клоками.

Ничего мать не сказала, задумалась только.

Дни потекли. Илью словно подменили, задумчивый стал, раздражительный, на Валентину покрикивать стал. Мать вмешиваться к молодым боится, только слёзы утирает украдкой. А раз и вовсе до того осерчал на жену ни с того, ни с сего, что оплеуху ей отвесил. А маленькой Валентине много ли надо, она росточку невысокого, худенькая да хрупкая, отлетела она в угол, об лавку ударилась. Тут уж мать не утерпела, прикрикнула на зятя:

– Да что ж ты, творишь-то, ирод окаянный?

Ничего Илья ей не ответил, только дверью хлопнул так, что брёвна загудели, да вышел прочь. В ту ночь и ночевать не пришёл. Валентина осунулась вся, под глазами тени пролегли, чернее тучи ходит, плачет всё. А раз ненароком услыхала она, как Илья другу своему рассказывал, мол, снится ему каждую ночь девка какая-то, лица он не видит, как в тумане оно скрыто, а вот тело у неё, ух какое, до того она хороша, что и просыпаться не хочется ему, только от ночи к ночи и живёт, чтобы скорее с той девкой во сне встретиться да миловаться… Тут голос Ильи на шёпот перешёл, а Валентина вспыхнула вся и от обиды и от стыда за мужа, словно это она, а не он эти слова срамные говорит. И такая горечь в её душе разлилась, что мочи нет, свет белый не мил стал. Стало быть, вот почему муж теперь с нею ложе не делит. Спать-то спит рядом, да только и всё на том. Уж не ласкается он с ней, не милуется, как раньше. А ведь так они друг друга любили. А вскоре и поняла Валентина, что не тяжёлая она, наступило то, что у женщин каждый месяц наступает. И вовсе она задумалась, отчего же она тогда столько раз уже падала без чувств, да отчего мутит её постоянно. И решилась она матери всё поведать, да совета её послушать, нечисто тут дело, чует её сердце.

***

А тем временем в соседнем селе у Натальи и вовсе творилось неладное. Стал ей дед Илья сниться каждую ночь, придёт и стоит под окном, кулаком грозит, требует назад вернуть, то, что взяла. Раз встала утром Наталья, глядь – а коса-то её ещё короче стала! Снова будто на ладонь отхватили её. Что же творится, мамочки мои! Едва дождалась Наталья, как мать с отцом в поле уйдут, да на погост побежала, упала на могилку дедову, стала плакать да прощенья просить. Бес, мол, попутал меня, да только что теперь поделать, назад не воротишь сделанного. Не ходи, мол, ты ко мне, смилуйся. Вот только не принял, видать, дед Илья просьб её, как ночь пришла, вновь под окном стоит, да своё твердит, отдай да отдай. Похудела Наталья, есть перестала, ходит бледная, молчаливая. А в одну ночь снится ей, что черти у её кровати стоят и хихикают, а в лапах у одного те самые ножницы, что она в могиле дедовой забыла. Подскочил чертёныш к ней, взмахнул лапой да как ширкнет по телу. Закричала Наталья, что есть мочи, и проснулась. Мать с отцом прибежали, глядят на неё испуганно.

– Дочка, что с тобой? Что это? – еле вымолвила мать.

Посмотрела Наталья на рубаху свою, а на ней пятно алое расплывается. Закричала снова Наталья, подняла рубаху и видит – на боку рана длинной полосой и из неё кровь хлещет. Запричитала мать, бросилась перевязывать, а у Натальи белый свет перед глазами померк. Поняла она, что расплата за то, что к бесам за помощью она обратилась, страшна будет, да что теперь делать…

Глава 4

Мать у стола стояла, тесто месила, пироги с малиной печь собралась, тут Валентина к ней и подсела.

– Маменька, – сказала она и замолчала.

– Что, дитятко, что милая? – с участием и тревогой глянула на дочку мать.

– Тошно мне, мама, – ответила тихо Валентина и, уронив голову на руки, разрыдалась.

Мать вытерла руки о передник, подсела рядышком, обняла дочь.

– Расскажи мне, голубушка моя, что на сердце у тебя. Расскажи, ничего не таи, ведь вижу я, что неладное у нас в доме, чай не слепая. Ушла от нас радость.

– Ох, маменька, сама не пойму я, что со мною делается, заговорила Валюшка, – Илья злой стал, как чёрт, на меня всё лается, долг супружеский и вовсе забыл, не мила я ему больше, противна стала.

– Да что ты такое говоришь? – погладила мать её по голове запачканной в тесте рукой, – Может просто на работе что не ладится у него? Ты бы спросила.

– А ты думаешь, я не спрашивала, маменька? Не-е-ет. Не в работе тут дело. Давеча, когда Степан к нему заходил, слыхала я, о чём баяли они во дворе. Они меня не заметили. Так Илья-то мой и поведал, мол, снится ему кажну ночь девка, красы небывалой и он с нею всю ночь во сне милуется. Да так она ему люба, что на меня и смотреть ему не хочется.

Нахмурилась мать.

– А не сказал он, кто та девка? Знакомая ему аль нет?

– Сказал он, что лица у неё нет, как в тумане оно.

– Вот как, – задумчиво ответила мать.

– Дедушка ещё этот жалостливый то и дело мне снится, всё просит о помощи.

– Видать шибко плохо ему, раз просит незнакомого человека, дочка. Узнать бы надо, кто он таков, да только вот как? Да авось Господь-прозорливец укажет нам ответ.

– И плохо мне всё время, маменька, сил нет во мне никаких. На душе муторно до того, что, кажись, удавилась бы.

– Дитятко! Что ты такое говоришь! – всплеснула мать руками, слёзы так и хлынули из её глаз, – Разве ж можно такое даже в мыслях думать, а не то, что вслух произносить. Не ровен час, услышит нечистый. Тогда уж точно затащит он тебя в петлю. И думать о таком не смей!

– Вот что, – сказала, наконец, мать, утерев слёзы, – Сразу я хотела к бабке Котяжихе идти, да ты меня отговорила, а я, дура, и поддалась на твои уговоры. Теперь уж не отступлю, сегодня же пойду к ней, вот только с пирогами управлюсь, заодно и Котяжихе на угощенье снесу.

Валентина лишь покивала молча, после сказала:

– Ты не серчай, маменька, что не могу я тебе помочь, прилягу я, что-то тяжко мне.

– Приляг, приляг, доченька, – ответила мать, – Я сама тут, быстренько управлюсь да к бабке Котяжихе побегу.

– Неладное тут творится, – пробормотала она себе под нос, склоняясь к устью печи.

***

Тем временем Наталья в соседнем селе и вовсе слегла. Что ни ночь, то черти к ней являются с теми ножницами в лапах, что она в могиле-то оставила дедовой, и режут её тело. Уже всё оно исполосовано, да раны те не заживают, так и остаются открытыми, сукровица с них течёт. В избе запах стоит смрадный. А Натальина коса ночь от ночи короче делается. Родители ума не приложат, что делается с дочерью. Уж и караулили по ночам. Да не видно никого в избе, только Наталья вдруг после полуночи метаться начинает на постели да криком кричать.

– Режут, режут они меня! Уберите их!

А родители и не видят никого.

– Нешто она умом тронулась и сама себе вредит? – толкуют они друг с другом, – Да чем же режет-то она себя? Ведь нет ничего у ей под рукой. И коса всё короче, а волос нигде нет поутру, где же они? Неужели она ест их?

Пытаются у Натальи дознаться, отчего всё приключилося, да та обезумела совсем, ни слова от неё не добиться. То смеётся хохотом, то ревёт навзрыд, то кричит дуром. Уже и соседи стали спрашивать, что-то, мол, Натальи вашей не видать, не захворала ль? Родителям и страшно и совестно такое рассказывать, кивают только, мол, прихворала, да. А Наталья уж и не встаёт, мать чего только не испробовала, ничего не помогает. И решила она в соседнюю деревню идти, что от их села близёхонько была, за мосточком да за полем.

– Завтра и пойду, – решила мать.

***

В дверь постучали, мать Валентины подошла, отворила тихонько, чтобы не будить дочку, забывшуюся тревожным сном на своей кровати. На пороге стоял Гришка, плутоватый и вороватый мужичок из их деревни.

– Гришка? Чего тебе? – удивилась мать Валентины.

Тот же ни слова не говоря, бухнулся ей в ноги, и, ухватив за подол, запричитал:

– Ох, Маланья, не гневись только, сил больше нет терпеть. Спать не могу я, и ходит, и ходит он ко мне!

– Да кто он-то? Какой грех? Я тебе не поп, чтобы мне грехи исповедовать, – ничего не возьмёт в толк женщина.

– Дак перед тобой я виноват-то! Хотел я у тебя из погреба мясо своровать. Прости ты меня, бес меня попутал.

Вздохнула Маланья.

– Дак он уж тебя с каих пор попутал, Гришка. Али впервой? Ладно, Бог с тобою. Не стащил ведь, хотел только.

– А я бы и стащил, кабы не спугнули меня.

– Кто ж тебя спугнул? – подивилась мать Валюшки.

– А девка! Было это с месяц тому назад. Свечерело. Я уж, было, в сараюшку забрался затемно, и хотел крышку погреба откинуть да лезть, как слышу, с той стороны, за стеной, бормочет кто-то. Испужался я. Думал ты, аль Валька вышли на двор. Выглянул тихонько в щель, и вижу – девка стоит незнакомая, у самого угла сарая копошится, будто закапывает что, а сама всё бурчит под нос. Ох, и страх меня взял, ведьма – подумал я. Да тут оступился я, зашумел. Девка-то спохватилась и дёру дала. Ну и я следом за ней убежал.

Маланья слушала Гришку внимательно, брови её сошлись на переносице, взгляд тяжёлый сделался. Гришка же на себя принял, что серчает Маланья, сжался весь.

– А с чего вдруг каяться-то решил? – спросила она наконец.

– Дак я и баю тебе – ходит он ко мне.

– Да кто?!

– Дед!

– Какой ещё дед? – не поняла Маланья и тут вдруг, как ледяной водой из ушата окатили её, вспомнился ей дед из дочериных снов.

А Гришка тем временем продолжает:

– Сам не знаю. Не вижу толком лица-то. Одет он в исподнее. Дед как дед. Борода только словно тупыми ножницами отхвачена. Вот так, – и Гришка чиркнул ладонью по шее.

«Точно он», – похолодела Маланья.

– Просит он меня, чтобы пошёл я к тебе и всё рассказал про девку ту. Я поначалу думал ну сон, да и сон. После беспокоиться стал. Надоел мне этот дед. А сейчас дед так осерчал, что сказал, коль я к тебе не пойду и не покаюсь, заберёт он меня с собой на тот свет!

– Дак он мертвяк что ли?

– Он самый, – прошептал, опасливо озираясь, Гришка, – В общем, я тебе рассказал всё, как на духу. Прости ты меня, и дед отвяжется от меня тадысь, Бог даст.

– Ступай, Гришка, Бог простит и я прощаю, – махнула рукой Маланья, и едва за Гришкой захлопнулась дверь, вынула из печи пироги, завернула часть из них в рушник вышитый, уложила в корзину и побежала опрометью к бабке Котяжихе.

Глава 5

С почтением и опаской вошла Маланья, мать Валентины, в тёмные, душные сени дома бабки Котяжихи. Постучала в дверь. Да не успела получить ответа, как в спину толкнули.

– Ох, прости меня, грешную! – вбежавшая опрометью незнакомая женщина, столкнувшаяся с ней, поправила платок на голове, перевела дух и спросила боязливо, – Тут ли Котяжиха живёт?

– Тут, – кивнула Маланья, разглядывая незнакомку.

«Не из нашей деревни, – подумала про себя, – Но на лицо вроде как знакомая, наверное, из соседнего села, встречалась я с ней как-то в поле».

– Тут, только обождать тебе придётся. Я первая пришла, – сказала она вслух, глядя на женщину, – Да и дело у меня срочное.

– Ох, милая, – со слезами в голосе еле вымолвила женщина, – И у меня срочное. Да я обожду, обожду, конечно. Ты иди. Я ничего.

Маланья смутилась, видно было по лицу женщины, что горе у той какое-то, помялась она с ноги на ногу, после сказала:

– Прости, если чем обидела. Просто сердце моё материнское не в силах уж терпеть боле, глядя, как дочка моя единственная мучается.

– Миленькая, да ведь и у меня та же беда, – расплакалась не в силах, видимо, больше сдерживаться, незнакомка, – С дочкой моей плохо совсем, ой, как плохо. И никто ей помочь не может. Видно с ума она сошла. Сама себе вредит, видится ей всякое. Каково мне глядеть на это? Грех на мне, видать, лежит какой-то, что моё дитя так страдает.

– Нет на тебе греха, – раздался вдруг голос над самыми головами женщин.

От неожиданности те вскрикнули и посмотрели наверх. Там, с полатей, выглядывала на них, сама хозяйка, бабка Котяжиха.

– А ну, бабоньки, подвиньтесь, – велела она, и с кряхтением спустилась по лестнице вниз, в сенцы, держа под мышкой несколько пучков свежей травы.

– Развесила, было, сушиться, да пришлось обратно лезть, сымать, понадобится она мне нынче для дочери твоей.

Бабка Котяжиха ткнула пальцем в Маланью.

Та вздрогнула, спросила робко:

– Я ведь ещё ничего рассказать не успела…

– Дак сейчас расскажешь, – бабка Котяжиха махнула рукой, приглашая в избу.

Маланья пошла вслед за ней.

– А ты чего стоишь? Али особое приглашение нужно? – обернулась бабка Котяжиха на пороге, глядя на незнакомку.

Та робко переминалась с ноги на ногу:

– Да я думала, мы по очереди.

– Нет, – покачала головой бабка Котяжиха, – В один клубочек нитки-то ваши тянутся. Одним разом и развязывать, стало быть.

Переглянулись Маланья с незнакомкой, ничего не поняли, да всё же вслед за хозяйкой заспешили. В избе указала бабка Котяжиха гостьям своим на табуретки, что у стены стояли, а сама к столу прошла, принялась из каждого пучка травы понемногу брать, рвать да в горшочек бросать.

– Ну что молчите, рассказывайте, с чем пожаловали. Ты, Маланья, и начинай!

Помялась Маланья, вроде как неловко при постороннем человеке такие вещи говорить, да потом решила, что любовь к дочери сильнее стыда, и принялась рассказывать о своей беде, о том, что привело её сюда. И про сны поведала, и про тоску Валюшкину и хвори, невесть откуда взявшиеся, и про то, что зятя как подменили, на себя стал непохож, и про Гришкины слова о том, что девка чужая в их дворе была да вроде как прикопала что-то. Маланья то место, на которое Гришка указал, осмотрела, там и вправду земля потревожена. Да только испужалась она поглядеть, есть ли там что али нет. Решила к бабке Котяжихе за помощью прийти. Молчит бабка Котяжиха, ничего не отвечает, лишь травы всё теребит да в горшок кладёт, после принялась их пестиком мять да толочь, словно и нет никого в избе окромя её, будто и не слушала она слова Маланьи. Но вдруг глаза подняла на вторую женщину, бросила коротко:

– Теперь ты рассказывай.

Женщина помолчала, промокнула глаза платочком и начала своё повествование, ничего не утаила, всё поведала.

– Наталья-то моя вовсе ума лишилась, волосы свои да испражненья ест. Всё тело себе исполосовала, будто ножом, раны гниют, а ведь нет у неё под рукой ничего, чем бы она могла вредить себе, а с постели она и не встаёт уж сколь времени.

А после расплакалась:

– На вас моя последняя надежда, слышала я про вас много хорошего, что людям вы помогаете, так может, и моей доченьке сумеете помочь.

А бабка Котяжиха снова молчит, будто и не слушала вовсе всё это время. Из печи кипятку достала в чугунке, травы запарила, да накрыв сосуд крышкой, поставила в печь томиться. После повернулась к женщине и сказала ей:

– Проси прощения у неё.

И на Маланью указывает.

Ничего не поймут гостьи, одна на другую таращатся, то на бабку поглядят, то опять друг на дружку.

– Что? – спросила бабка Котяжиха, – Али до сих пор не поняли, что к чему? Твоя ведь это дочь во дворе была той ночью.

Ахнула незнакомка.

– Что же она там делала?

– Смерть принесла в дом Маланьи.

Теперь уже Маланья ахнула и ладошку ко рту прижала. И стало до них обеих доходить что к чему.

– Да не тот ли это Илья твой зять, которого Наталья моя любила? Да я уж думала, что позабыла она о нём, поняла, что насильно мил не будешь, – проговорила мать Натальи, – Ах ты, Господи, да что же она натворила такое?

И в ноги к Маланье повалилась:

– Прости ты меня грешную, что дочь такую вырастила! Не думала я, не гадала, что способна она на эдакую подлость. Да нешто она приворот сделала, бесстыжая?

– Хуже, – ответила бабка Котяжиха, – Сейчас сами всё увидите. Идёмте.

И пошли они втроём в Маланьин двор. Нашли то место, где по словам Гришки прикопано должно быть. Бабка Котяжиха сначала то место присыпала чем-то вроде соли, пошептала слова, а только после того щепочку взяла да рыть начала. И вырыла она из-под земли ящичек махонький, а в нём, как в гробу будто бы, кукла лежит страшная, из волос да перьев, из ниток да тряпицы чёрной смотанная. Женщины обе от страха плачут, и слова вымолвить не могут. А бабка Котяжиха к ним повернулась:

– Вот кто к вашим девкам во снах приходит – тот из чьих волос кукла эта связана. Вспоминай, кто у вас в селе помирал недавно из мужиков?

Задумалась мать Натальи:

– Да вроде только дед Илья и помер. Да он уж старый был.

– Всё так, – кивнула Котяжиха, – А теперь слушайте меня, я говорить стану. Имя у покойника то же, что и у милого Натальи. Хотела она, чтобы Илья её мужем стал, а Валентина на тот свет отправилась. По совету ведьмы чёрной сделала она страшное дело, и не побоялась ведь такой грех на душу взять – могилу осквернить! Откопала она покойного, да бороду ему отрезала, а те волосы ведьме снесла, та эту куклу сплела и научила, что делать нужно. Так бы и вышло по делу её, да только допустила она оплошность, это и спасло Валентину. Ножницы она в гробу у деда оставила. Через то и добрались до неё бесы. И не сама она себе вредит, это бесы её теми ножницами режут потихоньку. Скоро и вовсе в могилу сведут.

Повалилась мать Натальи на траву, побелела как снег, руки-ноги похолодели, губы посинели. Кинулась к ней Маланья, в чувство привела, воды из избы вынесла. После сказала:

– Тяжело мне прощать за такое, но всё же прощаю я тебя и дочь твою. Она уже своё получила, вон как страдает, ничего нет страшнее, чем рассудка лишиться да бесовские нападки терпеть. Только как же мне своей дочери теперь помочь, я не знаю.

– С Валентиной всё хорошо будет, я что надо сделаю, – сказала бабка Котяжиха, – За то не переживай. Вовремя ты пришла, ещё бы немного… Отвар мой пусть вдвоём с Ильёй пьют утром и вечером. Скоро и зятя отпустит, рассеется туман в голове, и Валя на ноги встанет.

– А с тобой, – повернулась она к матери Натальи, – У нас другое дело будет. Надобно покойнику вернуть то, что ему принадлежит. Только осквернены уже волосы его. Сначала я что надо сделаю, сожгу их, а уж пепел мы с тобой на могиле его и прикопаем.

– А ножницы как же?

– Забудь про них, – махнула рукой бабка Котяжиха, – Не в них теперь дело, да и не заберёшь ты их из рук мертвяка, крепко он их держит. Дам тебе тоже травы, Наталью поить, да соли наговорённой, насыплешь вокруг её кровати круг той солью, черти сквозь него не смогут пройти, чтобы вредить ей. А с утра к батюшке иди, чтоб причастить её попробовал, авось получится, сможет она вымолвить хоть слово, с моей травы должно у неё в голове проясниться. А дальше на всё воля Божия – что будет, то будет. Если и умрёт твоя дочь, дак хоть с отпущением греха, поисповедавшись. А если такая, как сейчас отойдёт, то прямая дорога ей в ад, на вечные муки. Такой страшный грех она на себя взяла, что и слов нет.

Всё по сказанному бабкой Котяжихой и сделали. Валентина оклемалась и дня через три уже бегала, как и прежде, здоровая и улыбчивая. Илья буянить перестал, сны срамные его отпустили, у жены прощения просил, говорил, мол, сам не понимает, что с ним творилось, словно пелена на глаза нашла. А Наталья после бабкиной травы пришла в кой-какой всё ж таки разум, говорить связно начала, на исповеди плакала сильно да каялась во грехе своём. Отпустил ей священник грех её, говорили они долго, причастил он девку. После его ухода притихла Наталья, лежала, в потолок глядела да улыбалась тихо чему-то, шептала слова, повторяла всё одно и тоже, что простил её дед Илья, вон де он, в углу стоит. А к вечеру тихо померла Наталья.