Суккуб

1. Весна 2005

Я стояла с поднятыми руками в кабинете маммолога. Ощупав обе груди, он сжал сосок и посмотрел мне в глаза.

«Это врач», – сказала я себе.

– Насколько у вас регулярна половая жизнь?

Здесь холодно. Я уже надела лифчик и футболку, но согреться не могу.

– С какой регулярностью?..

– Я поняла вопрос.

– У вас небольшая мастопатия. До тех пор, пока не будет болей, не думайте о ней. Зачастую она рассасывается, если наладить половую жизнь. Нередко исчезает совсем после родов.

– Вы ничего мне не пропишете?

– Пропишу. – Он не отрывал взгляда от карточки. – Наладьте половую жизнь.

Совет – среднее между издевательством и предложением. Я должна с кем-то спать, чтобы не заболеть? Вы врач или кто?

– Вы можете идти.

Я не могу сдвинуться с места. Название мази на бумажке меня не устраивает. Нужно что-то сказать, но слов нет.

– Вы можете идти.

Я вышла.

Я девственница. Никогда ни с кем не спала. Не нашла того, кому могла бы это позволить. Дотронуться до меня. Хотя бы дотронуться.

Наладьте половую жизнь.

В коридоре полно женщин. Если я вернусь и скажу, что не хочу пока ни с кем спать? То есть хочу, но не нашла.

Сердце бьется в груди о маленькую мастопатию.

Он спросит: «Я могу вам помочь?»

Я скажу: «Да. Вы можете…»

Наверное, усмехнется.

Вцепившись в сумку, иду к выходу. Шаги отдаются в висках. Не думала, что придется с кем-то спать ради здоровья. Дико. Не романтично.

Могу я справиться сама? Гормоны. Необязательно нужен мужчина, чтобы впрыснуть в кровь прогестерон. Надо порыться в интернете.

***

Третий час в библиотеке. За спиной приходят и уходят:

– Я пошла, до завтра!

– Эй, Урод, есть дело.

Читаю аннотации в электронной аптеке, смотрю на цены. Если буду тратить столько на лекарства… Может, зря паникую? Не всегда же одна. Само рассосется. Средства есть: бабушка кладет на книжку аренду за квартиру в Самаре.

Нет, не вариант.

– Кусок, – голос принадлежит Уроду.

Я оборачиваюсь. Крупный парень с потока:

– Идет. К среде, усек?

Урод кивает, возвращаясь к брошюре. Бугай уходит. Я смотрю на полоску света между тяжелых штор. Два часа назад она нервировала меня. Теперь солнечный луч добрался до Урода – щуплого рыжего парня, которого мы сделали изгоем. Пересев, он продолжает искать и записывать.

Урод поднимает взгляд и упирается в меня. Я отворачиваюсь.

***

О том, что сегодня суббота, думаю еще до того, как открыть глаза. Смотрю на соседнюю кровать. Анька спит. Иногда она спит у парня. Иногда парень спит у нас. Я шевелю пальцами рук, заложенных под голову. Что-то скребет затылок. Вынимаю правую, хочу поднять левую – кисть падает на лицо. Так начинается утро. В какой бы позе я ни проснулась, иногда у меня нет рук.

Анька открывает глаза:

– Сколько время?

Она всегда испугана, когда просыпается. Иногда смотрит на парня за спиной. Иногда на место, где он мог бы лежать. Но чаще – на меня.

– Лид, сколько время?

– Суббота.

Я здорова. Больные лежат в больнице и глотают тонны лекарств. Я – отклик времени, продукт экологии, образа жизни. Продукт, который кто-то когда-нибудь употребит. Генномодифицированный. Опасна не больше пельменей из мяса молодых бычков. И больна не больше них.

И то, что нужно сгибать ноги, слушая скрежет, – не болезнь. Я помню это с рождения.

– Курсач горит. Не успеваю. – Анька поворачивается на спину.

– Я тоже.

– Лид, все заняты. Лиииид!

– Заплати Уроду.

– Он уже пишет кому-то.

– У меня много всего. Прости.

Она найдет, кому заплатить, даже если сумма будет выше. Могла бы снимать квартиру. Ей просто подходит общага: однокурсники, парень, весело. Но иногда я от нее устаю.

На этой неделе я правда не могу. У меня мастопатия, своя курсовая, чужая курсовая и рерайт. Взяла его до всего этого. До того, как узнала про мастопатию. Взяла за копейки, потому что надо брать, пока дают. Никакие деньги не стоят того, чтобы сесть в лужу.

***

Суббота. Ночь.

Лежу с закрытыми глазами, смотрю на синие фракталы. Анька с Максом в двух метрах. Дышат так громко, что я начинаю возбуждаться. Кажется, в их мире нет ничего, кроме них. Дыхание, поцелуи, скрип, хлопки.

Ступни ледяные, будто отделены от кровеносной системы. Как Анька с парнем. Они есть – меня нет.

Сердце бьется так, что я прижимаю ладонь к груди. По центру существа взрывается и угасает желудок. Резко, стервозно, достаточно, чтобы почувствовать вину. За ту дрянь, что ем и пью. Но эта боль – лишь напоминание.

Анька выдыхает стон. Они замирают, выдыхают, выдыхают. Будто в груди не легкие, а воздушные шары.

Тихо.

Тело – чужая расстроенная гитара. Но это мелочи. Когда недуг переходит черту массовости, это становится нормой. У каждого свой набор. Это просто жизнь.

***

В библиотеке светло и тихо. Урод всегда здесь, когда я прихожу.

Набираю литературы, сажусь дописывать чужую курсовую. Потом статьи. Потом начну свою. Осталось чуть-чуть. Заключение, выводы, работа над ошибками – часа на три.

За спиной хлопает дверь. Кто-то пришел. Кто-то ушел. Погружаюсь в историю европейской журналистики средневековья. Хорошо, что заказчик не выбрал журналистику мезозойской эры.

Через полтора часа что-то меняется. Принюхавшись, оборачиваюсь. Урод сидит, откинувшись на спинку, листает учебник. В руке – пластиковый стаканчик с кофе из автомата в коридоре.

Я тоже хочу. Ноготь стучит по ребру клавиатуры. Запах выбил из колеи, но вскоре приелся. Вычитав курсовую, прошу библиотекаря подтвердить печать.

Теперь рерайт. Переписываешь чужой текст другими словами. Главное – не выдумывать.

Дверь хлопнула, снова отвлекая. Пора прогуляться. Все внутренности, зажатые в позе перед монитором, мечтают расправиться. Гудит хребет: распрямись! Вздыхают легкие: подыши! Орет желудок: поешь!

Залочив комп, обегаю взглядом помещение. В воскресный полдень я осталась одна в замкнутом пространстве с Уродом, который почему-то внимательно наблюдает за мной. Возвращаюсь на место. Лучше поскорее закончить.

Когда эта рыжая ошибка природы встает надо мной, я удивленно вскидываюсь.

– Может, кофе? – Голос высокий, вибрирующий, будто открыл ржавые ставни.

Я молчу, не найдя ответа. Он разворачивается и идет к двери.

Библиотека пуста. Только библиотекарша и я, все же поднявшаяся к окну, чтобы заглянуть за пыльную занавеску. На улице солнечно, но холодно. На серо-голубой двор падают призрачно-желтые лучи. Как его глаза: блеклые овалы в кольце желтых ресниц.

Дверь хлопает, впуская Урода с пластиковой чашечкой. Запах, сводивший мысли судорогами, заполняет нос, горло, легкие.

– Кофе кончился. Осторожно, горячо.

Руки тянутся раньше, чем я успеваю одернуть себя. Избегая взгляда, смотрю в бежевую пенку и вдыхаю, будто могу законсервировать этот аромат внутри.

Обхватив стаканчик ладонями, отворачиваюсь к окну. За спиной хлопает дверь. Теперь уже не вернется. Стало спокойно.

«Ты куда пропала? Мы в «Винстриме»» – пиликает эсэмэска через полчаса.

Какао кончилось. Осталась последняя, третья статья.

Я забыла или просто не хотела вспоминать, что у Аньки День рождения? Они в «Винстриме» и явно ждут меня, переписывающую историю эволюции Porsche. 2002… Впервые выпущен четырехдверный автомобиль с полнофункциональными задними сидениями. «Полнофункциональный» – синоним «полноценный»? Хрен с ним. Пусть эти чертовы сидения будут полнофункциональными.

Когда выхожу, уже смеркается. Шоссе забито. Проще дойти до метро.

***

На второй этаж. Слева сцена, перед ней танцпол. Мои сидят справа, сдвинув три маленьких столика.

Анька – блондинка. Милая, симпатичная, не глупая, не бедная. Просто девчонка, с которой я делю комнату. Каждое утро она смотрит на меня как на будильник. И платит за написание ее работ. Уже четыре года.

Почему они любят «Винстрим», не знаю. Я уважаю это место за музыку. Никогда не угадаешь, какой сюрприз преподнесет диджей. Бах в баре – как сигарета, тлеющая на дне бокала мартини. Искрящийся пепел, след помады на фильтре, дым, струящийся сквозь напиток. Так это звучит.

Сейчас из динамиков орет «Numb». Я прижимаю руку к животу – все вибрирует от взрывающего пространство возгласа. Когда-то давно это орало мне в уши из дискового плеера.

За столиками – ребята с курса. Я улыбаюсь, здороваюсь, ищу стул. Взгляд останавливается на Уроде. Улыбка сползает.

– Что он тут делает?

– Ты отказалась написать мне курсач.

– И?

– А он согласился.

– Лид, садись! – Макс подставляет стул.

Макс – брюнет метр восемьдесят с хвостиком. Это его дыхание смешивается с Анькиным ночами, когда я в двух метрах. Зацепиться можно только за губы – их хочется целовать. Я благодарна ему: он не забывает в нашей комнате носки.

– Я бы написала!

– Уже поздно. Я не могла рисковать.

Пока Макс наливает вино, смотрю на Аньку. Говорю, что люблю ее, и чувствую, что на меня смотрит какой-то урод, которого здесь быть не должно.

– За тебя, Анька!

Мы чокнулись. Ребята присоединились.

Посмотрев на дальний край стола, натыкаюсь на конопатую длинноносую физиономию и отвожу взгляд. Вокруг него пустое пространство. Он не поднимается, когда все встают. Мне же кажется, что он смотрит на меня. Как будто я забыла помыть руки. Его взгляд – словно грязные руки. Будто зуд от укуса комара.

2.

Если бы я могла спать в другом месте – сбежала бы из общаги. Эти звуки, их дыхание, скрипы, запах. Я хотела быть на ее месте. Из всех, кто предлагал, просил, намекал, настаивал, – ни одного, к кому я испытывала бы хоть что-то, кроме дружеской симпатии. А если нет большего, не будет ничего.

Перевернувшись, зажмурилась: желудок ныл. Бокал вина натощак бросил еще горсть земли в могилу пищеварительной системы. Я думала о фосфате алюминия. Пакетик утром, днем, вечером. Через неделю пройдет. Только есть нормально. Но это лишние траты – овсянка дешевле. Если бы меня не выворачивало от одного ее вида.

Засунув голову под подушку, я слушала свое дыхание. Когда же это кончится?

Здесь всё на виду. Не спрятаться. Сессия. Компьютеры в библиотеке заняты. Везде заняты.

На лекциях появляется народ, которого я не видела с прошлой сессии. Кто-то сходит с ума, вспоминая, что здесь учится. Кто-то ищет того, кто поможет. Кто-то ищет того, кто одолжит. Все носятся, ищут.

– Ты не видел?..

– Нет.

– Ты не знаешь?..

– Нет.

Во время сессии все студенты становятся импотентами. Два раза в год любой ВУЗ теряет потенцию. Вся кровь ударяет в мозг. Откуда я знаю? Анька спит в комнате одна.

– Анька, смотри, твой друг! – Лешка засмеялся позади нас.

Лешка – друг Макса. Общий друг. Теплый. Он никогда не скажет гадости со зла. Я чувствую себя с ним в безопасности.

Со Дня рождения Аньки ребята подкалывали ее каждый раз, когда появлялся Урод. Она лишь усмехалась. Курсовую он написал в срок.

Урод прошел мимо нашей компании у кофейного автомата.

Он ходит так, будто может просочиться сквозь каждого. Будто ему все равно. Я понимала, почему он так ходит.

Если кто-то захочет его остановить – просто остановит. Остальные отступают, будто он воняет. Он не воняет, я знаю. Но я тоже отхожу. Его били. Я видела синяки. Он ходит так, будто все люди – вода.

– Урод… – процедил кто-то сквозь зубы. Я обернулась, но кому принадлежала реплика, не поняла.

Он притягивает взгляд. Как триллер с расчлененкой. Неприятно, но смотришь.

Когда он грудью наткнулся на вытянутую руку, стало тише. Его просто остановили. Я шагнула к центру коридора – кто-то отошел от окна и загородил вид.

Тот крупный парень с нашего потока. Урод ему по грудь. В общем-то, и я ему по грудь.

– Урод писал курсач ему. Препод поставил трояк и передал привет Уроду. Потому что Дрон никогда не напишет такой курсач. – Анька просветила меня буднично.

Я не слышу, что они говорят. Мы все стоим и наблюдаем. Смотрю на спину под рыжей шевелюрой. Завтра он снова придет с синяками.

– Как препод догадался?

– Спроси что-нибудь полегче.

После короткого разговора бугай оттолкнул Урода и пошел в нашу сторону.

– Пошли. – Макс обнял нас с Анькой за талии.

***

Я бродила по аудиториям, заглядывая. Упиралась в дверной косяк, и боль в груди напоминала о маленькой мастопатии. Наступил один из регулярных процессов. Отторжение слизистой оболочки матки, сопровождаемое кровотечением. Красиво звучит.

Я была рада, что Анька спит одна. Я засыпала с фракталами под веками и взрывающимся желудком, а просыпалась без рук. Поднималась, и на меня, как на будильник, смотрела Анька. Новый день. Хотелось лечь и умереть. Но сейчас нельзя: сессия.

Когда я встала посреди заполненной библиотеки, поняла: у меня работа, которую не могу сделать, пока у них не кончится сессия. Кажется, они спят тут. Два раза в год.

Пойду в интернет-кафе. Я постаралась не хлопнуть дверью.

– Лида!

Я шла к остановке.

– Лида! – скрежет за спиной.

Обернулась. Ты знаешь мое имя? Догнал от библиотеки? Я смотрела на подходящего парня. Того, кого мы сделали изгоем.

– У меня есть комп, если очень нужно.

Я смотрела и чувствовала, как оплывает лицо.

– Ты только что позвал меня к себе домой?

Отступила. Он стоял в двух метрах, но теперь казалось – слишком близко.

– Да.

Это всех бесило. Конкретный вопрос – конкретный ответ. Никаких оправданий. Это бесило всех. И меня тоже.

Я усмехнулась. Странно получить от него предложение. Казалось, он должен исчезнуть, но Урод стоял и не собирался.

– Мне нужно часа два-три. Я собиралась в интернет-кафе.

Он мог предложить это, только понимая, что мне жалко денег. Или просто понимая. Точка.

– Ты просто так предложил? У тебя свой прайс. Я знаю.

– Просто так.

Урод прошел мимо, не дождавшись ответа. Я осмотрелась. Если бы рядом были знакомые – подумала бы. Но знакомых не было.

Просто так. Разве бывает что-то просто так?

Я старалась не приближаться к нему. В автобусе, потом в метро.

Он жил рядом с метро, в пяти минутах. Одиннадцатый этаж, налево от лифта, квартира 221.

Я скинула туфли, поставила сумку на лавочку, достала флешку, осмотрелась. В квартире две комнаты и широкий коридор. Урод прошел в дальнюю. Я проследовала за ним и села в кресло. Комп был включен.

На экране – десятки фраз, стихов, лиц. Столько не поместится на семнадцати дюймах, но оно там. Объемно, переплетаясь, уходя строками вдаль. Я разглядывала, замерев.

Что такое

хорошо

и что такое

плохо?

Сзади этого лежит на боку:

Мною опять славословятся

мужчины, залежанные, как больница,

и женщины, истрепанные, как пословица.

Я вижу лица сквозь фразы. Даты, цифры вдалеке. Это все тут. Слегка… изумляет.

Потянувшись к системнику, я вставила флешку. Когда Урод оказался рядом, закрыла глаза, тихонько отодвигаясь на колесиках.

Проверив флешку на вирусы, он ушел.

Исчез. Как я и хотела.

3

.

– Тебя вчера видели с Уродом. Здесь, на остановке.

Я ударилась затылком о чугунный столб и закрыла глаза. Потом еще раз. Черт.

– Кто видел?

– Не знаю. Макс сказал, что вы поболтали и вместе ушли.

Я открыла глаза. Анька курила. Я вдыхала ее дым: ментол, никотин, смолы. Черт.

– Не расскажешь? Интересно же!

– Нечего рассказывать. Мы не вместе ушли. Я в интернет-кафе, он куда-то еще.

Потом мы сидели на кроватях, читали, выписывали. Когда пришел Макс, я стояла на карачках над макулатурой, тянула спину. Заходя, он уперся взглядом в мой зад. Наверно, именно это его рассмешило. Анька зубрила философию до того, как он вошел. Теперь смотрела молящим взглядом. «Смойся, пожалуйста», – говорил этот взгляд.

Я надела кофту, туфли, захватила лекции и вышла. Им было все равно. Они уже не видели меня. Посижу где-нибудь на улице.

На территории полно народу, потеплело, все лавки заняты. Низкое солнце висит за розовыми рваными облаками. Еще светло, но уже вечер. Внизу живота тянет.

Хочется зацепиться за кого-нибудь и провести пару часов в компании. В сумке лекции, но здесь и сейчас хочется легкости. Дать голове отдохнуть.

– Привет, Лидок! – мимо прошли две сокурсницы.

Кисло улыбнувшись, я кивнула. Чтобы не стоять, пошла вперед. Беспризорница какая-то.

– Лида! – послышалось слева. Я обернулась. – Ты куда? Иди к нам!

На коричневой лавке сидела кучка ребят. Лешка и Олежек. На спинке – бугай, которому Урод писал курсовую, и две незнакомые девчонки.

– Мы в «Винстрим» собираемся. Пойдешь? – спросил Лешка.

Я кивнула. Девушкам вход бесплатный. За это я тоже люблю «Винстрим». Можно прийти, послушать музыку, потанцевать, поболтать. Не обязательно тратить кровные. Если кто-то хочет угостить – угощает. Одинокая и симпатичная – всегда найдется желающий. А если этот кто-то посчитает, что заработал право на внимание, сокурсники объяснят, что он ошибается. Это просто. Если не думать об этом.

Мы сидели в баре, пили, закусывали, танцевали, болтали, смеялись. Я смотрела на Лешку, взглядом прося отцепить от меня пристающего бугая. Андрей, оказывается.

Транс сменила медленная Мадонна.

Лешка поднялся, протянул руку и вытянул по скользкой лавке на волю.

– Я боюсь его, – призналась я, оказавшись в его руках. Мы отошли в толпу. Розовые, зеленые, сиреневые лучи бегали по лицам и полу.

Он не ответил. Просто обнимал, двигаясь. Его дыхание щекотало лоб. Он был знакомым и теплым. Своим.

Когда тебя обнимает кто-то теплый и свой, сильнее всего чувствуешь одиночество. Его глупость. Ненужность. Болезненность.

Когда тебя обнимает кто-то вроде Лешки, ты не хочешь больше быть одна.

Когда все это чувствуешь, кажется, что вполне можешь полюбить.

Но почему хочется реветь, я не знаю. Возможно, из-за месячных.

Он водил ладонью по спине, чуть сжимая пальцы. Провел носом по лбу, поцеловал бровь. Когда пальцы сжали подбородок, поднимая лицо, я открыла глаза. Я могла отклониться. Могла отвернуть лицо. Так уже было.

В тот вечер он лишь прижал к себе, поцеловал лоб и сказал: «Прости». Тогда нам было по семнадцать. Я думала, никто не встречал такого понимающего парня. Но ответить взаимностью не могла. Хотя иногда хотелось.

Не веря, он наклонился. Осторожно коснулся губами губ.

Душно. Очень.

Я не умею целоваться. Стыдно, но не умею. Глупо и непростительно в моем возрасте.

Я думала лишь об этом, когда теплые мягкие губы касались моих. И когда он прижал меня к себе, впиваясь в рот, проникая языком.

Мадонна умолкла. Он не мог остановиться.

Заиграло что-то новое. Я чувствовала его возбуждение. И свое.

Когда мы вернулись к столику, глаза бугая были залиты по ватерлинию. Девчонки вернулись с танцплощадки, и Олежек сидел между ними. К тому месту, куда я была впихнута вначале, возвращаться не хотелось, и я не собиралась.

Лешка не отпускал. Когда мы сели, держал крепко за талию, прижимая к себе. Не сводил взгляда. Снова предлагал уйти. Я мотала головой, отворачиваясь. На его лице крупным почерком были написаны все желания. Олежек замолк, когда мы вернулись. Поняли все, кроме чужих девчонок. Понял бугай. И у него были другие планы. Стало не по себе. Животный страх наползал при взгляде на него.

Наверно, стоило уйти. Когда Андрей сдвинулся в сторону нашей лавки, я попыталась сдвинуться к краю. Лешка обернулся.

– Пойдем? – повторил в третий раз.

За те несколько минут за столом он больше ничего не произнес. Я кивнула. Нужно уйти. Если этот Дрон наберется, ожидать можно самого неприятного.

Я выбралась из-за стола, взглядом поискала сокурсников на танцполе. На переднем плане их не было. Когда обернулась к столику, сердце спрыгнуло в матку.

Лешка сидел на месте. Бугай сжимал его запястье, лежащее на столе, и что-то говорил. Они смотрели друг на друга, почти упершись лбами. Олег напрягся. Девчонки молчали.

Когда подбородок Лешки дернулся в мою сторону – на выход, я сглотнула.

– Не надо, – прошептала сдавленно. Вряд ли кто услышал.

Лешка сдвинулся по лавке, не глядя на меня. Дрон за ним. Я перевела взгляд на Олега. Обернулась на охранника у выхода.

Нельзя их отсюда выпускать.

Снова обернулась на Олега. Он невысокий, коренастый, чуть полноватый. Он тоже привстал.

– Лид, отойди, – Лешка отодвинул меня рукой.

– Не надо, – попросила я. Не знаю кого.

До меня теперь никому не было дела. Я снова посмотрела на охранника, на Олега.

– Олег.

Он обернулся, остановившись.

– Сделай что-нибудь. Останови их, пожалуйста.

Я ухватила его за руку и сжала. Достаточно было посмотреть на спину бугая, чтобы понять исход.

Олег отцепил мою руку и молча направился к выходу. На негнущихся ногах я пошла за ними. Остановилась у охранника.

– Вы можете остановить драку?!

– Не имею права покидать зал! – ответил он, не глядя.

Лестница показалась длиннее и уже.

– Вы можете разнять дерущихся? – спросила возле рамки.

Меня смерили одновременно заинтересованным и безразличным взглядом. Если бы ноги не подгибались, я бы уже вышла. Достав на ходу кошелек, выгребла все деньги, кроме одной сторублевки. Протянула охраннику.

– Пожалуйста…

Уже не глядя на него, я шла к двери. Рамка пищала.

Они остановились недалеко от выхода. На улице тихо и тепло и я не верю в то, что вижу. Кажется, это кино. Они такие разные в свете фонаря. Шрек и Осел… посчитавший себя вправе отстаивать меня.

Они вцепляются друг в друга. Я смотрю на спину Олега, но он не вмешивается. За моей спиной захлопывается дверь. Потом еще хлопок.

Даже если у него не было выхода…

Я слышу удар и вздрагиваю, отводя взгляд. Мимо проходят, слишком медленно, два охранника. Виснут на плечах Андрея. Олег, будто пухлая балерина, плывет к Лешке. Только когда он, словно детеныш-коала, повисает у него на спине, я вижу кровь и начинаю смеяться.

Сначала тихо. Потом все громче и громче. В животе животный страх сменяется тянущей болью.

Я ржу.

Я сижу на корточках, потому что желудок сдался. Он перестал ныть. Он начал орать. Слезы текут по щекам, но я не могу остановить смех.

Все недоуменно смотрят на меня. А я сижу на коленях на грязном асфальте, вжимаю сумку в живот и реву и смеюсь одновременно.

Идиоты…

Какие же они идиоты!

Надо найти аптеку. Любой антацид. Сотки хватит на пяток пакетиков и обезболивающее.

Не отнимая от себя края сумки, врезающегося в желудок, поднимаюсь. Метро рядом.

– Лида!

Я не знаю, что происходит сзади. Мне все равно. Лешка догоняет через четверть минуты.

– Что с тобой?

Мне плохо. И день за днем я намеренно делаю так, чтобы стало еще хуже.

– Лида, что с тобой?

Я морщусь и оборачиваюсь. Я не хочу с тобой говорить. Для этого придется разжать зубы.

Увидев аптеку, иду к ней. Лешка волочится, как на привязи. Прямо у прилавка лакаю альмагель. Выйдя из аптеки, сажусь на ступеньки и сжимаюсь в комок.

Все…

Завтра начну блевать овсянкой.

***

Я не слишком хорошо помнила вчерашний вечер. Лешка спрашивал, зачем я пью при гастрите, почему довожу себя до такого состояния, будто мог знать, что я делаю это намеренно. Я сидела и ждала, пока боль чуть уймется, чтобы вернуться в общагу. Я не могла ответить.

Заглотнув вчера антацида, я лишь немного уменьшила боль.

Анька смотрит на меня как на будильник.

– Ты ходила.

Отведя взгляд, я киваю.

Это еще одна особенность. Я сомнамбула. Лунатик. И я не хочу об этом говорить.

Позже она расскажет, что я делала. Но сейчас я не хочу слышать.

Вернув взгляд к Аньке, наблюдаю, как она поднимается, одевается.

Я боюсь увидеть на ней следы своей агрессии. Она одна знает об этом. Не сказала даже Максу. В большинстве случаев у нее получается удерживать меня в комнате. Иногда ей достается, но она молчит.

Анька просыпается от любого шороха. Смотрит на меня, пытаясь понять: в себе я или нет. Поэтому ее взгляд всегда испуган. Я научила ее просыпаться в страхе.

***

Мы стоим на остановке. Анька курит. Я вдыхаю ее дым, ее горечь в словах. Думаю о том, что отдала все деньги охранникам.

Наверное, я выкупила себя у Лешки. Он не узнает, как дешево я себе обошлась. И как дорого стоил его поцелуй.

Кивнув на сигарету, я протянула два пальца. Анька вскинула брови.

– Чего это ты?

Кашляя от ворвавшегося дыма, я не могла ответить. В голову ударил дурман. Во рту стало горько. Я пошатнулась. Анька усмехнулась, вынула сигарету у меня из пальцев и раздавила об урну.

Впереди еще один зачет.

– … Девчонки! – Галька и ее голосовая судорога. – … там такое! …Он его убьет. …Дай закурить, …Ань.

Я оборачиваюсь. Худая Галкина рука в белой манжете указывает на вход на территорию института.

– Кто и кого? – лениво спрашивает Анька, открывая пачку.

– …Урода. …Я не знаю …дылду.

Я пошла к калитке.

Меня это не касается. Его постоянно бьют. Но если Дрону нужно спустить пар после вчерашнего, и он нашел на ком отыграться… тогда это моя вина.

Увидев толпу, я побежала.

Протискиваясь сквозь орущие тела, слышала рекомендации, за что лучше ухватить Дрона. С ним никто не хочет связываться. Как и с Уродом.

Я увидела Дрона, двух ребят на его плечах. Потом Урода, сжавшегося в комок на земле. Один из ребят отлетел в мою сторону. Бугай не собирался останавливаться. Снова кто-то повис на плечах. Вдалеке голос преподавателя. Наверняка с охранником. Отволокут.

Прижав запястье к желудку, сглотнула. Все слишком медленно. Я видела размах ноги. Так замахиваются футболисты, когда бьют по мячу. Им никто не мешает. Стало очень страшно.

Вжав кулак в желудок, я тихо сказала: «Замри».

В окружающем гаме меня никто не слышал. Никто, кроме бугая. Он остановился и опустил ногу на землю.

Я сказала: «Отойди на два метра. Стой».

Впереди зачет.

На нем не будет Урода.

Его не будет и завтра. Но это мелочь по сравнению с тем, что я опять это делала.

Опустив голову, шла сквозь толпу. Челюсти сжимались. Выбравшись, тряхнула головой и увидела Аньку.

Об этом не знала даже она.

4.

Это случилось на выпускном вечере одиннадцатых классов.

Нарыв зрел три последних года. Тогда, взрослея, мы перестали видеть друг в друге одноклассников. Девчонки стали чиксами и телками. Мальчишки – кадрами и перцами. Позже появились линии уважения. Тех, кого уважали, звали по имени. Эти линии расползались по классам, словно лазерная сигнализация. И не дай бог кто-то прервет луч.

Меня звали Лидой. Только так. Меня все любили. Меня все хотели. Все пытались сидеть ко мне ближе.

Мое поведение не было спланировано. Мне не нужна была их любовь или дружба. Мне нужно было только их желание. Постоянное, неиссякаемое, мучительное. И если краем глаза на перемене я видела, что парень отворачивается с таким видом, будто собрался в туалет подрочить, день прошел с толком.

День за днем я провоцировала взгляды, мысли и страсти.

Я даже не смотрела на них. А они не прогуливали, потому что в школе – Лида.

Но это лишь вершина. Основное не было доступно их взгляду.

Лида всегда великолепно выглядит. Ей четырнадцать – пятнадцать – шестнадцать, но она кажется взрослее. У Лиды есть на это средства.

Ночью я прихожу в универмаг. Работает всего две кассы. Одна из кассирш – моя сегодняшняя жертва. Все необходимое я покупаю на десять рублей. Когда нет наличности, мне дают сдачу.

Я даже вслух не говорю.

Если моих знаний недостаточно для высшего бала – я его все равно получу. Мои ближайшие планы – золотая медаль и красный диплом. Я уже знаю, что закончу журфак. Мне нужна максимальная аудитория.

В тот вечер, скрываясь от обожателей, в подпитии и укурке наседающих в столовке и актовом зале, я стою над раковиной в туалете. В самом дальнем – на третьем этаже. Смотрю на отражение и думаю: было бы все так просто, не одари меня природа такой внешностью? Мне шестнадцать, и я думаю именно об этом. Возможно, я родилась такой, чтобы накапливать силы для больших дел? Их список из восемнадцати пунктов покоится в памяти. Я тяну черный локон к подбородку и отпускаю. Он пружинит до виска и успокаивается на щеке. Я улыбаюсь. Я могу получить все, что пожелаю.

В этом крыле темно. Свет есть только в туалетах. Все выпускники в актовом зале, где вручали медали. Сейчас там дискотека. В столовке – еда и легкий алкоголь. Между мной и ними шесть лестничных пролетов, холл на первом и длинная стеклянная галерея. И все же здесь накурено. Кто мог забраться так далеко, чтобы покурить в туалете? Но сейчас я здесь одна. Думаю о том, что пора сматывать. Я слишком долго их мучила. Напившись, они перестанут себя контролировать. Придется утихомиривать. А я не люблю влиять на тех, кто делится со мной энергией чистой похоти. Это все равно что бить по рукам тех, кто тянет подношение.

Судя по витавшему в воздухе напряжению, мне могло грозить групповое изнасилование. Я засмеялась, представив, как они могли бы удовлетворить друг друга. Достаточно лишь пожелать, представить, сформулировать и заставить. Одним коротким, неуловимым в сонмах проносящихся мыслей влиянием.

Когда я вышла в коридор, кто-то позвал:

– Лида…

Я обернулась в темноту. Это был Данила. Один из отчаянно влюбленных. Безопасный, как сквозняк в эпицентре торнадо.

Он подпирал стену напротив лестницы. Когда я вышла, пружинисто оттолкнулся и направился ко мне. Забавно, сейчас снова будут признания. В каком возрасте мы начинаем отличать любовь от страсти? Любовь от обладания?

Вместо ожидаемых слов он взял мое лицо в ладони и, не останавливаясь, сделал оставшиеся до стены шаги. Мне пришлось шевелить ногами, чтобы не свалиться. Затылок ударился о стену. Сразу за ним с глухим гулом – спина.

Водка, табак, что-то соленое. Я испугалась, упираясь в его грудь ладонями, пытаясь отвернуть лицо. Почему мне казалось, что даже физически я сильнее их всех?

– Отпусти, – прохрипела я, протискивая руку к его шее. Сжала пальцы, отодвигая от себя.

– Я люблю тебя, – выдохнул Данила сдавленно. Сжал запястье, отцепляя пальцы от своей шеи. – Я не могу жить без тебя. Ты должна быть моей.

Паника – это то, что заставляет забыть обо всем. Даже о том, что одной мыслью можешь заставить его остановиться. В панике ты сильнее. Паника рушит все рамки. Паника заставляет подгибаться колени и судорожно собирать ошметки мыслей во что-то спасительное.

– Данила, нет! – крикнула я. Показалось, что крикнула. На самом деле – прошептала.

– Ты не представляешь…

Я пыталась сесть на пол, выскользнуть. А в мыслях звенело лишь недоумение: почему он сильнее? Почему? Мы практически одного роста. Одного телосложения. Почему? Я уже видела синяки, которые завтра проявятся там, где он прикасался, куда впивался ртом. И жуткий, безотчетный страх охватывал все сильнее.

Он говорил: я люблю тебя.

Я слышала: ты довела меня.

Он говорил: я не хочу жить без тебя.

Я плакала.

– Не живи! Только отстань!

У меня получилось опуститься на корточки. Я спряталась в ладонях, как ребенок, играющий в прятки. Если не видишь ты, то не видят и тебя.

Он сделал шаг назад. Я думала: опомнился.

Он стоял надо мной и молчал. Я думала: успокоился.

Когда он упал, я поняла, что убила. Поняла мгновенно. Сразу.

Паника заставляет ненавидеть тех, кому ты совсем не хочешь зла. Паника всех делает врагами. Паника убивает.

Слезы мгновенно высохли. Ладони задрожали крупной дрожью. Я даже не стала проверять. Я знала: он мертв. Сглотнув, я попыталась убрать с глаз волосы. Рука азбукой Морзе отбивала по лицу сигнал о помощи. Пальцы не слушались. Осмотревшись, заскользила по стене вверх. Переступила через его ногу. Удержала равновесие, остановившись. Подошла к перилам на лестнице.

Ширк, ширк, ширк. Кто-то стремительно поднимался. Только скрип и шорох. Только гудение перил. Полное безмолвие. Ширк, ширк, ширк. В горле сразу стало сухо. Пытаясь сглотнуть, я закрыла глаза. Соображай! Сняла туфлю, затем вторую, попятилась назад.

Я добежала до лестницы в другом конце коридора. Из мальчишеского туалета тонкой полоской лился свет. Мой силуэт был виден. Я слышала. Слышала…

Сбивая пальцы ног, побежала по лестнице. Упала между пролетами, роняя туфли. Колени плавились от боли. Палец застрял в железных полосках, скрепляющих прутья перил. Я скользила капроном чулок по глади каждого пролета. Скользила, пересчитывая ступнями швы между плитками. Скользила влажными ладонями по перилам. В голове стучало: убила. Убила. Убила! Я скользила и не могла ускользнуть от того, что невозможно исправить.

Меня догнали на первом этаже. С обеих сторон: и сверху, и из холла. Такие знакомые лица. Без улыбок. С тяжелым дыханием.

– Она убила Даню, – сказал Тим. Я поискала его глазами.

– Забудьте.

Они подходили, а страха уже не было. Адреналин стучал в ушах, дыхание сбито. Самое страшное, что могло случиться, произошло. Я убила человека. Все остальное – ерунда. Когда кольцо сомкнулось, я прикрыла веки. Не произнося ни звука, я приказала: «Спать двое суток».

Беззвучно. Спокойно. Слушая пульс в висках и шелест десятка сбитых дыханий.

«««

Лето я провела в деревне за сотню километров от Самары. Никакая жара не могла заставить меня раздеться. Никакой повод – накраситься. Мне нужно было помнить. Мне нужен был маяк, неумолимо светящий в глаза. Постоянное напоминание о том, что нельзя.

Я не придумала ничего проще и надежнее, чем перманентная, неопасная, контролируемая боль. Напоминание о том, что нельзя. Никогда. Ни при каких условиях. Даже когда тяжело. Даже когда очень хочется. Даже когда это мелочь. Даже когда никому не будет плохо. Нельзя!

О чем я думала в то лето? Вычеркнула ли хоть один пункт из плана?

Это были самые долгие и тяжелые месяцы в моей жизни. Я пыталась смирить в себе необходимость быть желанной для максимального количества окружающих.

После внимания последних школьных лет казалось, что я разваливаюсь. Это все равно что переехать из родного дома в общагу. Перейти от полноценного меню на овсянку. Сковать себя наручниками, залезть в клетку и выкинуть ключи. Сдерживать себя было сродни сдерживанию мочи после двух бутылок пива при цистите. Это было невыносимо, больно, опасно. Это сводило с ума. Это практически убивало.

Я превратилась в севшую аккумуляторную батарейку.

Батарейку, в поле зрения которой ошивались десятки зарядных устройств.

Мне нужно было поглощать, накапливать, тратить. Я ржавела и рассыпалась. Я больше себя не любила. И я больше не была чертовски соблазнительна. Это было слишком опасно. Для всех.

О чем я думала в то лето? Вычеркнула ли хоть один пункт из плана?

Я думала о том, что перманентное состояние гастрита – лучший выбор.

Я не вычеркнула из плана ни единого пункта. Я забыла о нем целиком.

В первые месяцы учебы в институте я мысленно жмурилась, чувствуя их внимание. Это как плетка для мазохиста. Это как первый шаг за ворота тюрьмы. Ты можешь получить желаемое и ты, вроде, свободен. Но на самом деле все совсем не так.

Я не могла спрятаться от них. Это было выше моих сил. Моя натура работала на подсознательном уровне. Я могла лишь одергивать себя. Через несколько месяцев я пресекла все внимание. Тогда же довела себя до желанного гастрита.

Все было просто.

Если об этом не думать.

5.

Лешка ждал меня в коридоре напротив аудитории. Он сидел на подоконнике и делал вид, что читает лекцию. Я вышла второй. Я всегда сдавала зачеты в числе первых. Всегда на отлично. Не потому, что влияла на преподавателей. Я зубрила.

– Привет, – он поднялся, опуская тетрадь. Я замерла у двери, сжимая и разжимая правый кулак. Когда Лешка покрыл разделявшие нас три метра и наклонился, отвернула лицо. – Лида, что случилось?

– Забудь о том, что было вчера.

Я сделала шаг в сторону и пошла прочь. Когда-то давно я повторяла себе как заклинание: без жалости, без сожаления. Они – твоя солярка.

Теперь же в груди вибрировал кактус.

– Лида, подожди! – опомнившись, он побежал за мной. Я свернула за угол, повторяя почти вслух: солярка, солярка, солярка. Мне теперь не нужно.

– Не нужно! – обернулась я, выставляя ладони вперед.

Он замер. Я не смотрела на его лицо, только на руки: на удивленные ладони, изумленные пальцы, на тонущие в непонимании ногти. Солярка. Последний, кого я не смогла от себя отшить.

Развернувшись, я быстро ушла.

«««

– Что ты сделала с Лешкой? – спросила Анька, войдя в комнату.

Я подняла взгляд от лекции и пожала плечом.

– Он сам не свой. Вы переспали? Что случилось?

– Мы не спали.

Анька подошла к тумбочкам. Скинув сумку, потянулась к коробке геркулеса на подоконнике.

– Твой фуршет на одну персону заканчивается.

– Знаю.

– Так что ты сделала?

Я смотрела на нарисованные яблоки на коробке.

– Вчера на дискотеке мы танцевали.

– Вы целовались, – догадалась Анька.

– Да.

– Ну и сука же ты…

Я подняла взгляд. Кивнула: знаю.

– Он же все эти четыре года только о тебе и думает. У него же никого нет. Ты представляешь, каково это?

Я усмехнулась. Она усмехнулась в ответ. Потом села, ставя коробку на тумбочку и тихо смеясь.

– Это твой выбор. Но с ним-то зачем так?

– Я случайно. Я не хотела.

Я хотела. И тогда это не было случайным. Теперь же…

Анька сидела на кровати. Она уже не смеялась.

– Лид, ему плохо.

– И что я должна сделать? – я поднялась, надела туфли и подхватила кофту. – Пойти переспать с ним?

Аня отвернулась к окну. Там лето врывалось в Москву. Сегодня днем там бугай чуть не убил Урода. Вполне вероятно, что в этом была и моя вина. Сегодня днем я сорвалась. Впервые за четыре года я повлияла на кого-то. Сегодня днем я поставила под удар все, над чем работала последние годы. И сегодня мне было абсолютно не до Лешки.

Тихо затворив дверь, я вышла. Обернувшись, уткнулась носом в Макса. Прижав меня к двери, он обнял мое лицо ладонью. Смотрел, грустно улыбаясь своими необыкновенными губами, и молчал. Я положила ладонь ему на грудь и попыталась оттолкнуть. Погано.

По обе стороны коридора кто-то наблюдал. Подняв взгляд на Макса, я попросила одними губами: отпусти. Мгновенно его лицо стало злым. Губы вытянулись в презрительную линию. Брови нахмурились. Я знала, о чем он думает. Но он промолчал. Больно сжав подбородок на прощанье, выпустил. Направляясь к лестнице, я слышала, как он заходит в нашу комнату. Без жалости, без сожаления. Солярка.

«««

На лужайке остались капли крови. Трава казалась изнасилованной: вытоптанная, порванная, выдранная пучками, испачканная кровью.

Теребя ремешок сумки, я медленно побрела в магазин.

Взяв пачку геркулеса, направилась к кассе. Открыла кошелек и уставилась на сторублевку. Я же покупала альмагель! У меня должны были остаться копейки.

Вынув бумажку, я задумалась. Может, Лешка заплатил? Обязательно нужно спросить! Это не должно быть неконтролируемым! Ни в коем случае!

Зажав геркулес подмышкой, я пошла к Лешке. Он был у себя в комнате один. Сказал: «Да» на стук. Я не ожидала увидеть его таким. Не ожидала, что подруга-водка окажется более верной, чем друг.

– Лида?

Казалось, он должен быть зол, но поднявшись, он просто свалился на колени, прижав меня к двери.

– Лидонька…

Как я не вовремя.

Задрав мне футболку, он целовал живот. Я отцепляла его пальцы, отталкивала ладонью его лоб.

– Леш, вчера в аптеке ты заплатил?

– Что?

– В аптеке. Ты заплатил?

– Что?

Я нащупала пальцами ручку двери. Он расстегнул верхнюю пуговку джинсов и потянул в стороны. Я хватала его руки, стягивающие штаны. Опустилась на пол.

– Леша, перестань. Ты пьян. В аптеке. Вчера. Ты платил за лекарства?

– Лида…

– Черт.

Руки были под футболкой. Губы всосались в шею. Колени оказались подо мной. Он думал, что я пришла именно за этим. Скосив взгляд на пачку геркулеса, я сглотнула и откинула голову на дверь.

Я подумала: Леша, отодвинься.

Я смотрела на него: успокойся.

Я поднялась на ноги, застегивая джинсы и поправляя лифчик: поспи два часа.

Подняв геркулес, я пошла прочь.

Все не так.

«««

Два дня я старательно избегала Лешку. Два дня пыталась вспомнить, кто заплатил за лекарство. Два дня, как на иголках, пыталась вспомнить случаи, когда могла срываться за эти четыре года.

Энергия в природе не возникает из ничего и не исчезает; она только может переходить из одной формы в другую – это все, что мне оказалось нужным в двенадцать лет для понимания природы взаимодействия. Самый простой способ позаимствовать ее для своих целей – возбудить физическое желание. И это не плохо. Это как донорство или месячные. Так я считала в двенадцать. Сейчас я об этом не думаю.

Я обегала взглядом занятые компы и безразличные затылки. Постукивала мыском по полу.

– Ты когда освободишь? – наклонилась к Галке.

– …После меня Миха занял, – ответила она, захлебнувшись.

– После кого никто не занял? – повысила я голос.

Ко мне обернулась пара безразличных лиц. Никто не ответил.

Будет слишком нагло, если я навещу побитого Урода? Справлюсь о здоровье…

Еще раз обежав взглядом затылки, я вышла.

Я помнила станцию метро, знала этаж, нажала звонок под номером 221.

– Кто? – безразлично скрипнул Урод за дверью.

– Лида.

Взглянув на его физиономию, я поморщилась. Лиловые отпечатки расплывались на лице в желтовато-зеленом ободке. Правая рука висела на перевязи. Кисть распухла и стала землисто-коричневой.

После заминки он отошел от двери, впуская. Я не могла сказать, что пришла навестить. И не только потому, что это было ложью. Просто не могла. Я искренне относила его к подвиду людей, с кем здороваться и кого благодарить излишне. Да, это было отголоском школьного высокомерия. Осознавая, мирилась.

– Сломана? – спросила, снимая туфли.

– Нет, трещина. Ерунда, – он пошел на кухню, откуда слышался треск и доносился запах жареного мяса. Я направилась за ним. Встала в проеме двери, облокотилась на косяк.

Однорукий кулинар в процессе стряпни. Из-за рыжих волос лиловые синяки казались неестественными, наложенными гримером. Только красные ранки на брови и губе выглядели натурально.

– Почему он напал на тебя?

Накрыв сковороду крышкой, парень обернулся. Помолчал, глядя прямо и спокойно.

– Потому что я – ваш Урод?

Я вздрогнула и отвела взгляд. Захотелось выйти. Совсем уйти.

– Пойдем, – кивнул он, проходя мимо. Вжавшись в стену, я щелкнула затылком выключатель туалета. Обернувшись, щелкнула еще раз и пошла за ним.

Позакрывав окошки на экране, он кивнул и ушел. Я почувствовала себя такой дрянью, какой еще не чувствовала. Достав флешку, вернулась к компьютеру.

Что такое

хорошо

и что такое

плохо? – спрашивало с экрана.

Открыла Word, закрылась от вопроса и приступила к работе.

Вздрогнув от звука его голоса, я обернулась.

– Что?

– Есть будешь? – повторил он.

– Да, – кивнула я прежде, чем подумала «нет».

– Помоги, – попросил он и скрылся.

Я сохранила файл и прошла на кухню.

– Подержи дуршлаг.

Засунув ладонь в кусок асфальта с сочной зеленой травкой в трещине, Урод взял кастрюльку и откинул вермишель. Я засмеялась, глядя на застрявшую ладонь. Подняв взгляд, он тоже легко улыбнулся.

– Сядь, калека, – скомандовала я. – Здесь?

Положив ладонь на шкаф, я дождалась кивка. Достав вилки, Урод сел. Только наложив нам обед и сев за стол, я впервые попыталась вспомнить, как его зовут. Попыталась и не смогла.

Мы обедали на асфальтовой обочине. Точнее, на обочине стояла сахарница и заварной чайник. В углу под ним валялся нарисованный окурок. Мы же ели на проезжей части. На сгибе справа шла разделительная полоса.

Очень странное ощущение появлялось при мысли, что ты поглощаешь еду на асфальте рядом с чьим-то окурком. Я и так чувствовала себя последней дрянью. Сейчас самооценка скатывалась под плинтус. Как же его зовут?

– Я могу еще посидеть? – спросила я, моя посуду.

– Сколько хочешь.

Домыв и выключив воду, я услышала шум телевизора. Поглубже вдохнула и пошла за комп.

6.

Мы стояли в коридоре и потрясывались перед сдачей «истории отечественных СМИ». Я посматривала на Моню.

Моня – это наше все. Она база данных обо всех и обо всем. У нее темно-русые волосы и круглое лицо. Если Моня не смеется, значит, дает отдых мышцам щек. Моня – положительно заряженная частица нашего курса. Она бывает излишне резка, прямолинейна и насмешлива. Но ее все любят.

Она всегда всё и обо всех знает. Не у Аньки же спрашивать имя Урода? Потом отбрыкиваться устанешь. Моня, устав от моих взглядов, вскинула брови и уперла руку в бок. Сдавшись, я перешла к ней.

– Оба-на, – протянула я вместо вопроса.

Наше рыжее недоразумение, сияя лиловыми отметинами и рукой на перевязи, приближалось к аудитории. Как всегда – напрямик, будто все люди – вода.

– Не слабо отделали, – прокомментировала Моня.

– У него есть какое-нибудь имя, кроме Урода?

Моня захохотала, оборачиваясь. Я улыбнулась, обегая взглядом сокурсников.

– Марк, ты не можешь без нас и двух дней прожить? – спросила Моня. Точно. Марк. Да-да… помню, было что-то такое.

– Только без тебя не могу, Моня, – сказал он своим ржавым голосом.

Если бы это сказал любой другой парень, мы бы засмеялись. Но так как это сказал Урод, все молчали.

Так как свободное место было только между дверью и Моней, там Урод и прикрепился к стене.

– Так что ты хотела? – Моня сменила плечо.

– Кто-то сбил меня с мысли… – я скорчила рожицу и отошла к Аньке.

– Красавчег… – усмехнулась Анька.

Я заползла на подоконник. Открылась дверь аудитории, и я сползла обратно на линолеум. Анька ловила мой взгляд, рассчитывая на моральную поддержку. Подмигнув ей, я улыбнулась.

«««

Я сдала первой. Поднявшись со стула, сжала сумку, надеясь заглушить звук мобилы. Обернулась к Майе Валерьевне, прошептала одними губами:

– Простите.

Выскочила в коридор.

– Да, Антон!

– Лид, у меня два текста на перевод. Медицина. Восемь тысяч. Срочно. Сегодня до вечера. Возьмешь?

– Да, – ответила раньше, чем подумала, что мне негде работать. Стуча кулаком по подоконнику, повторила: – Да.

– Послал на мыло. Шесть – крайняк. Лучше раньше.

– Добавите за срочность?

– Да, – сказал он и отключился.

Я все еще прижимала трубку к уху. Смотрела во внутренний двор, а видела только грязное стекло.

Обернулась на звук двери – Урод. Встретившись взглядом, он замер. Затем направился дальше по коридору.

– Марк! – окликнула я и сглотнула, оглядываясь.

Можно было найти работу в офисе. Но раньше я не вляпывалась в такую зависимость от места. Можно было предусмотреть, но страх не успеть мог подтолкнуть меня на то, что я делать не должна.

– Ты домой?

Он отрицательно качнул головой, усмехнулся.

– Сдавать пропущенное.

Я кивнула и отвернулась к окну. Нужно сходить за словарями и срочно искать место. Зря согласилась. Нужно съездить в банк. Там и стипендия, и аренда. И бабушке позвонить. Ну что меня дернуло?

Когда что-то загремело рядом, я вздрогнула.

– KALE от верхнего, большой белый от нижнего.

На подоконнике лежала связка ключей. Я потеряла дар речи.

– Марк, нет! Ты что?

За нами открылась и закрылась дверь. Отвернувшись к окну, я поставила сумку на подоконник, прикрывая ключи. Черт…

«««

Я закончила около трех. Уйти не могла – у Урода нет ключей. У Марка… у Марка нет ключей.

Отправив работу, кинула SMS: «Лови на почте». Свернув окна, читала цитаты на рабочем столе. Удерживала себя, чтобы не начать рыться в папках. Чувствовала себя крайне неуютно.

Когда раздался звонок в дверь, я подпрыгнула в кресле.

– Спасибо, что дождалась…

Я усмехнулась, впуская.

– Все сдал?

– Да. Ты закончила?

– Да. Спасибо. Я согласилась прежде, чем сообразила…

Он поднял взгляд от кроссовок:

– Ты ела?

– Нет.

Воспитанием я не отличаюсь, но чтобы хозяйничать в чужом доме…

– Составишь компанию?

Я уставилась на Марка, в кислотной вспышке наигранной неприязни вспоминая, где нахожусь.

Надев туфли, тихо открыла дверь и ушла.

«««

Про словари я вспомнила через два дня, когда на носу вскочил зачет по английскому.

– Как желудок? – спросила Анька.

Я взглянула на пачку геркулеса на подоконнике. Пора завязывать. Иначе нечаянно вылечу.

– Нормально.

– Тебе не скучно? Так же рехнуться можно!

– Может, поедешь с нами?

– Я не морж.

– Я тоже, – засмеялась она. – Такая жара! Макс говорит, вода уже прогрелась. Если вдарить и…

– Не поеду. У меня сессия.

– Зубрила! Меня от тебя в сон клонит.

Я промолчала, откладывая тетрадь и вытягиваясь на кровати. Меня тоже от себя клонит. Но так безопаснее.

– Ну что, собрались? – Макс зашел, стукнув в дверь.

Я закинула руки под голову.

– Ты же сказал в три! – Анька полезла искать купальник.

– А ща сколько?

– Блин…

– А ты что разлеглась? – Макс перевел взгляд на меня. – Собирайся. Хватит тухнуть. Леха поедет, Олег, Галка, даже Моня.

– Как соблазнительно. Именно эти рожи я не вижу каждый день.

Он хотел что-то сказать, но осекся. Отвернулся к Аньке. Через несколько минут они ушли.

Снять деньги и позвонить бабушке. Поднявшись со старческим кряхтением, я потянулась. Когда ничего не болит, такая легкость. Сразу хочется пошалить. Как когда-то в школе.

«««

Они вернулись около десяти. Меня сморило от пива, я уже засыпала. Они привыкли ко мне. Я привыкла к ним.

Я засыпала, прижимая ладонь к животу, а вторую к подушке на голове.

Проснулась от навалившейся тяжести. Сначала показалось, что это сон. За окном ночь, в общаге тишина. Голову ломило легкое похмелье. Но сильнее на рот давила ладонь. А на тело – тело. Тяжесть, не дающая вдохнуть. Я хотела закричать, но увидела, что это Макс.

Пытаясь вынуть руки, я скосила взгляд к Анькиной постели. Знает ли он, что она просыпается от любого шороха? Она не заслуживает такой подставы. Только не она.

Зажмурившись, я прокляла все на свете. Это никогда не закончится. Я такая, какая есть.

Лишь бы она не открыла глаз.

– Все нормально? – спросил он.

– Да.

– Дурной сон?

– Нет, ногу свело.

– Отпустило? Может, Аньку разбудить?

– Не надо. Иди спать.

Скрипнув кроватью, он поднялся и залез к Аньке. Остаток ночи я не сомкнула глаз.

«««

– Что-то ты заспалась сегодня, – перефразировала «доброе утро» Анька. Я поднялась, потирая глаза.

– Ночью ногу свело.

Одевшись, я пошла умываться. Вернулась – Анька ревет.

– Что случилось? – сев на ее кровать, я сжала ее ладонь.

– Я бы проснулась! Издай ты хоть писк, я бы проснулась…

– И?

– Скажи мне правду.

– Анька, я не понимаю.

– Он пристает к тебе? – вскинулась она. – Макс пристает к тебе?

– Что за бред?

– Я же люблю его. Скажи мне… честно.

– Не выдумывай. Сколько ты вчера поддала? С чего тебе это в голову пришло?

Анька открыла и закрыла рот. Отвела взгляд. Я удивленно вскинула брови. Лучше молчи.

Она промолчала.

– Иди умойся, – я отвернулась.

Я сгребала в сумку все, что могло понадобиться.

– Я в библиотеку, – сказала Аньке, встретившись с ней в дверях.

Она встала в проходе. До поворота я чувствовала ее взгляд в спину. Вряд ли ей было так же гадко, как мне.

«««

Заполненная в субботу библиотека – сессия. Присев рядом с второкурсником, я зарылась в тетради.

– …Количество людей, видевших, слышавших или переживавших телепатические явления, – я вздрогнула от шепота над ухом, – каким бы оно ни было, близко нулю по сравнению с количеством экспериментов, какие провела естественная эволюция за время… – Макс сидел на парте за мной и читал с листа. – …существования видов, на протяжении миллиардов лет. И если эволюции не удалось накопить телепатических признаков, то это значит, что нечего было накапливать и сгущать. Станислав Лем, – он улыбнулся, отрывая взгляд. – Этой ночью у нас было исключение, подтверждающее правило, или есть какое-то другое название?

Он говорил тихо, почти шепотом. Сидевшие рядом недовольно уставились на нас. Я поднялась, пошла на выход. Макс следовал за мной.

– Ты понимаешь, что я могла заставить тебя забыть?

– Тогда твоя невинность могла снова оказаться под угрозой.

– Откуда ты знаешь? – я потупилась. Почему ей легко скрыть, что я сомнамбула, но тяжело, что девственница?

– А если бы я забыл заключительную часть нашей близости, у тебя не было бы свидетеля для сведенной во сне ноги.

– Если ты обидишь Аньку, я клянусь, ты…

Макс сжал мой подбородок и задрал голову.

– Ты идиотка, если думаешь, что я могу ее обидеть. Я не понимаю, что ты собой представляешь. Но во всем, что произошло, виновата ты. Только ты.

Я смотрела на удаляющуюся спину, потирая подбородок.

В паре десятков шагов у окна замерла Моня. Я тихо выругалась, наткнувшись на ее взгляд.

– Ты ничего не видела, – проговорила я, когда она подошла.

– Определенно нет, – усмехнулась она.

«««

Когда начало темнеть, я вспомнила о словарях. Аньки в комнате не было. Вытряхнув из сумки лишнее, я направилась в гости.

Марк был дома. Открыл после «кто? – Лида». Рука так же на перевязи, но синяки сходили. Он что-то дожевывал.

– Привет. Я забыла у тебя словари.

– Ищи, – махнул он, впуская.

Словари лежали за монитором.

– Нашла! – крикнула я, укладывая тома в сумку. – Извини за беспокойство!

– Никакого беспокойства, – сказал он за спиной, и я вздрогнула, оборачиваясь. Села на лавку. Натягивая кроссовки, я чувствовала, что он ждет. – Останься.

Я замерла. Подняла лицо.

– Что?!

– Останься.

Я растерялась.

– В смысле?

– В прямом. Просто останься. На эту ночь. На неделю. На месяц. На год. Как хочешь.

– Ты в своем уме? Ты в зеркало когда последний раз смотрел?

– Сейчас смотрю, – он кивнул на отражение. – Хотя ночью все кошки серы…

Брови поползли вверх. Я поднялась, подхватила сумку. Открыла дверь и пошла к лифту.

Было гадко. Душно. Страшно и обидно. Но более всего – удивительно.

Выйдя из подъезда, я села на лавку и согнулась дугой. Уже стемнело. Народ гулял с собаками, банками пива, выгуливал легкие.

В мыслях выстраивался список за то, чтобы «остаться»:

1. Лекарство от мастопатии.

2. Макс, оказавшийся на мне этой ночью.

3. Нормальные условия жизни.

4. Одиночество.

5. Я никогда не привыкну к нему и не полюблю. Смогу легко уйти.

6. Доступ к компу.

7. Летом общежитие закроют. Анька уедет. Мне будет где жить.

Усмехнувшись, я загнула седьмой палец. Сотворение собственного мира за семь дней с полной расшифровкой смертных грехов.

«««

Он открыл так быстро, будто сидел на лавке и ждал. Отошел, пропуская.

– Я лунатик.

– Ну, если Анька пережила, значит, и я справлюсь.

Усмехнувшись, я вошла. Наклонилась к кроссовкам.

– Ты ужинала?

– Нет.

«««

Я ответила «нет», еще не зная, что кусок в горло не полезет. Медленно пережевывая рыбу, тоскливо перемещая незамеченные косточки, я осознавала: черт. Черт, черт, черт…

Зайдя в комнату, я замерла. Наверно, у меня было такое же лицо, как при возвращении в его квартиру. Тогда я сказала: «Я лунатик».

Я стояла в проеме и хотела сказать, что я девственница. Что боюсь. Его боюсь.

Марк обернулся. Кстати, мышка у него слева. Будто предполагал, что правую повредят.

Он удивленно вскинул рыжие брови: что? Глядя на его лицо, я решила: если катание на велосипеде в деревне у бабушки сделало свое дело – и хорошо. Слишком много чести.

Я надеялась, что с одной рукой все его попытки провалятся. Еще я сомневалась, что у него самого были девушки. Выражение моего лица сменилось с растерянного на насмешливое. Марк вернул взгляд к экрану.

Я решила посмотреть, чем можно заниматься с одной рукой вечером. Он играл в преферанс. Я рассмеялась. Марк расписывал пульку с такими же одиночками. Он обернулся, улыбнулся, непонимающе приподнял брови. Не получив комментариев, вернулся к игре.

Я стояла за спиной, сжимая и разжимая правый кулак. В ладони концентрируется весь страх, вся дрожь.

– Ты рассчитываешь сегодня на секс? – спросила на одном дыхании.

– Да.

Он даже не обернулся.

– Тогда мне нужно выпить.

Он чуть наклонил голову.

– В шкафу рядом с посудным минибарчик. Водка в холодильнике. Не напивайся в поросенка – с одной рукой я тебя до ванны не дотащу.

Кивнув, я пошла на кухню. Открыла серебристую дверку – бутылки. Мне нельзя давать выбор. Я теряюсь.

В холодильнике асфальтового цвета в дверце стояла початая водка. В морозилке лед. Выудив его, стакан и виски, сотворив «успокоительное», я пошла осматриваться.

Во второй комнате я не была. Теперь появился повод – спальня.

Здесь так же стоял гарнитур. Справа у стенки широкая кровать, у подножия кресло, журнальный столик и монстера. Растение периодически подыхало, потом подвергалось реанимации. Слева стенка с ЖК-панелью и второе кресло.

– Слишком тихо ты проводишь вечера для «золотой молодежи»! – повысила я голос, следуя к пульту.

– Сессия, – сказал он от двери через пару минут.

– Сессия покупается. Зачем ты зубришь? Зачем пишешь чужие работы? Судя по всему, ты не нуждаешься в деньгах.

– Я пишу чужие работы, потому что это быстрый способ узнать то, на что не выделил бы времени сам. Честно учусь потому, что пришел учиться. А ты для чего?

Я отпила и откинула голову на спинку кресла. А я для чего? Наверно, для того же. Но бывает невыносимо лень.

Вернув взгляд к проему, Марка там не было. В ванной зашумела вода.

Пиликнул телефон. Анька: ты где? Я подумала, постукивая телефоном об ладонь. Набрала: я у парня. Его зовут Марк. Похоже, я собираюсь у него жить. Не жди сегодня.

Взяв телефон, я вернулась в комнату, забралась в кресло. Отпила виски. Получила ответ: «Охуеть!»

Я задумалась…

Когда вернулся Марк, подняла взгляд.

– Когда гипс снимут?

– Через неделю. Может, две.

Я смотрела на болтающуюся руку, на голую грудь и синие шорты, на синяки на боках. Наблюдала, как он забирается на кровать.

– О чем задумалась? – Марк вынул стакан из моей ладони.

– Как правильно пишется: ахуеть или охуеть?

Он заржал и отпил виски. Его смех казался знакомым, хотя я не могла вспомнить, когда слышала его.

– Хуй – ненормативное название полового члена. О – приставка. «А-» используется при отрицании. С глаголами не употребляется. Начальная школа, Лид.

– Точно, – согласилась я и подняла телефон. Он с улыбкой наблюдал, как я набираю Аньке: «Охуеть, Ань».

– У меня одна просьба, – я обернулась. – Не целуй меня в губы.

Иначе ты сразу поймешь о полном отсутствии опыта.

– У меня ответная, – кивнул он. – Не пытайся заставить меня чувствовать вину, будто я собираюсь насиловать тебя.

Я опустила взгляд на стакан в его руке. Могла ли я предположить это, первый раз согласившись на его приглашение? Еще тогда я подумала: «Бывает ли что-то просто так?»

– А какое правило работает для «я в ахуе»?

– То же самое. Ненормативную лексику не принято использовать в литературе. А тем, кто использует ее в устной речи, глубоко плевать на правила.

В повисшем молчании он допил мой виски и отдал стакан.

– Мне будет тяжело выполнить твою просьбу, – он поймал мою ладонь, поднес к губам.

Я качнула головой, уходя от взгляда. Поставила стакан на столик. На экране Воля открывал «Камеди Клаб». Вслушавшись, я засмеялась.

– Ты как хочешь, а я буду смотреть, – сказала я, делая громче.

Он отпустил руку. Я отвернулась, увидев, что он раздевается. Одной рукой.

– Я тоже, – ответил он, забираясь под одеяло.

Я удивленно обернулась. Сзади него было пустое место. Если я решу ночью прогуляться, не выберусь не потревожив. Когда я «хожу», мне плевать на сломанные руки. Что ж, предусмотрительно.

Я вернула взгляд к «Comedy Club».

– Обожаю его! Еще с Карлсона в КВН: не реви – не реву… не реви – не реву…

На сцену вышел Харламов. Подобрав ноги, я наклонила голову: свет от бра бликовал на экране.

– Выключи лампу, пожалуйста.

Марк отрицательно покачал головой:

– Иди сюда.

– Мне надо в душ.

– Просто иди сюда, – повторил он, указывая за себя.

Подхватив стакан, я направилась на кухню.

– Лида! – повысил он голос.

Наведя виски со льдом, я вернулась. Села на пол у кровати. Поставила стакан на край.

– Я не хочу тебя унизить, – попыталась оправдаться. Он смотрел без злобы. Просто смотрел. – И обидеть не хочу.

Не выдержав взгляда, я посмотрела на стакан. Полчаса назад все казалось проще.

– Полчаса назад я думала, что все будет проще, – повторила вслух. – И мне немного стыдно за то, что я тогда думала. – я подняла лицо. Он молчал. – У меня не было раньше… никого. Мне просто страшно.

Отведя взгляд, он задумчиво вытянул губы. Вероятно, не поверил. Поднявшись, я вернулась к столику. Даже если не поверил – не важно. Мне нужно было это сказать. Потому что, говоря о страхе вслух, ты делишься им. И страх притупляется.

Поставив стакан, я начала раздеваться. Сняла футболку, лифчик. Обернулась. Можно было удивиться, если бы он не смотрел. Когда расстегивала джинсы, он сел. Конечно, не ожидал стриптиза. Но он сидел, подогнув колено, положив на него здоровую руку, а на нее подбородок. Я удивленно вскинула брови: что? Он улыбнулся, качая головой: ничего. Наклонившись к носкам, я сама не сдержала улыбки. Носки – особая тема. Ни в одном фильме женщина не снимает носки эротично. Обычные белые носки с мелким голубым цветочком и желтой каймой.

– Ты выбрал край, потому что я лунатик? – я забралась к нему.

– Нет, – показалось, он забыл. – Я не выбирал.

– А как же я?

Он пожал плечами: посмотрим.

Обернувшись к стене, я выключила бра.

– Ты совершенно необыкновенно сказала на днях: садись, калека.

Я рассмеялась:

– Если ты ожидаешь, что я скажу: ложись, калека, – извиняй. Ни в этот раз.

Он усмехнулся и перебрался мне за спину. Сжал коленями мои бедра. Я отстранилась от шершавого гипса. Услышала щелчок заколки, обернулась.

– В кресле найдешь, – прошептал, целуя за ухом. – Сильно карябается?

– Нет.

– Что ты думала час назад? – он целовал шею, плечо. Рука гладила живот. Когда теплая ладонь обхватила грудь, я выдохнула. До нее только маммолог дотрагивался. Но у того руки были жестче.

– Что?

Чуть сдвинувшись, Марк заглянул в лицо. В глазах играло отражение экрана.

– Я спросил: достаточно ли ты напилась, чтобы отдаться Уроду?

Я отпрянула. Он не отнимал ладони от лица. Большой палец гладил щеку, подбородок, губы. Нажал на нижние зубы, провел, будто проверяя остроту. Я усмехнулась: острые. И напилась я достаточно.

Вынув палец, он обхватил затылок, привлекая к себе. Я закрыла глаза:

– Марк…

Мы договорились.

Он замер на мгновение, поцеловал в щеку.

– Хорошо, что ты не ответила…

– Что? – я подняла взгляд. – На что?

Промолчав, он придвинулся, обнял лицо ладонью. Я поцеловала его глаза: в них было слишком много отражений.

– Лида…

– Ой! – я одернула руку с ребер, на которых темнели синяки. – Прости.

Опустив голову, сжала его запястье и отодвинула ласкающую руку. Марк замер. Я держала его руку. Он не двигался. Когда я подняла взгляд, просто смотрел. Может, насмешливо, чуть склонив голову. Когда я разжала пальцы, вернул на прежнее место.

– Тебе же наплевать на ту глупую просьбу, – прошептал позже.

Я облизала пересохшие губы. Мне на самом деле было наплевать. Я тут же почувствовала на губах его губы. Робкие, ожидающие сопротивления. Обхватила лицо ладонями, целуя. Он улыбнулся, не отрываясь от губ, и я остановилась на мгновение, чтобы поймать взгляд. Он не сразу понял. Открыл глаза.

– Контрацепция, все дела?

Марк посмотрел в сторону.

– Не уверен, – вернул взгляд. – Посмотри там, – вытянул руку к телевизору, – в нижнем ящике.

Я сползла с кровати. Что будет, если не найду? С чего вообще мне это в голову пришло? Открыв ящик, я начала рыться в аптечке. Самое подходящее место.

Марк за спиной включил бра.

– Есть! – удивленно сказала я, проводя пальцем по рифленому краю.

Закрыв ящик, я направилась обратно. Поставив ногу на кровать и облокотившись, я потянула фольгу. Марк наблюдал с улыбкой. В какой-то момент развернулся к подушкам, положил одну на другую, откинулся.

– Может, тебе попкорн еще подать?

– Не откажусь. Но после.

Я забралась к нему.

– Инструкцию читать не будешь?

Подняв взгляд, я не сдержала улыбки. Надела резинку. Усмехнулась: как просто.

– Приподними и до конца.

Угу. Вот оно как. Но я же призналась. Как хорошо, что я призналась. Приподнявшись, я выключила лампу.

– Ты весь такой рыжий, как Незнайка.

– Ты видела голого Незнайку?

7. Декабрь 2005 г.

После всех сценок и поздравлений в актовом зале осталось человек пятьдесят.

Ни одно празднование Нового года не проходило без сумасшедших игр. Начинались они, когда все трезвые разъезжались. Ставки опускались к деньгам, и азарт рос. Даже если это было пятьдесят копеек – ажиотаж страшный.

Пятьдесят копеек стоило крикнуть из окна «С наступающим!» Крикнуть мог каждый. Но победить громадные рамы, отодрав бумагу со щелей – это стоило гордости и пятидесяти копеек.

Дороже стоили поцелуи.

Выше ценилась угроза отравления этанолом. Ставки выросли до четырехсот восьмидесяти шести рублей. Парень с потока решился и выдул положенную дозу. Больше мы его не видели.

Разрешили курить в здании (или всем было наплевать) – состав участников менялся. Студенты циркулировали. Я сидела с ногами в кресле, смеясь из-за чего-то случайно унюханного по пути из столовой.

То, что мы перейдем в игру ниже пояса, было понятно по опыту. Я смеялась, делая копеечные ставки.

Объявляли новые условия. Согласившийся получал вознаграждение. Когда кто-то заговорил об Уроде, я слушала, как все. Для девушек: поцеловать Урода. Обернувшись к столу, я поняла, почему о нем вспомнили.

Подложив руки под поясницу, Марк стоял у стены и наблюдал. Он не мог подойти, и от этого кольнуло в груди. Хотя причина могла быть как в мастопатии, так и в гастрите. Я вернула внимание к сцене. Ставки росли унизительно быстро. Чем громче смеялись ребята, тем больше я хмурилась. Улыбка сошла с губ. Я обернулась к Марку.

Качая головой, он подошел к столу. Налил «Кровавую Мэри». Выпил. Я надеялась, он будет реагировать как всегда, но его поведение не походило на обычное безразличие. Я смотрела на ссутуленную спину, на блеснувшие глаза. Неужели мы довели его? Неужели он может сломаться? Марк…

Я поднялась. Вытирая на ходу уголки глаз, направилась к нему. Еще минуту назад я смеялась так, что потекла тушь. Теперь было не до смеха.

Ребята скандировали: «Ли-да! Ли-да!»

Девчонки закричали: «Подожди! Это стоит миллион!»

Я не оборачивалась. Так нельзя.

Когда между нами оставалось два метра, Марк выставил руку: стой.

– Марк…

– Если когда-нибудь… – шептал он сдавленно. – Когда-нибудь ты решишься поцеловать меня при них… просто поцеловать… то это будет не из-за жалости, не из-за денег и не на потеху этим придуркам.

Я сглотнула, опуская лицо, упираясь взглядом в его ботинки. Быстро выйдя из зала, он оставил недоуменную тишину. Я прикоснулась к лицу, сдерживая слезы. Какие же мы сволочи. Все. И я среди них.

– Кажется, он не заценил Лидуньчика, – усмехнулся кто-то за спиной. Я обернулась. – Но ты попыталась. Держи.

Я налила в его стакан водки с томатным соком и отпила. В памяти всплывали выученные когда-то стихи. Я много учила, тренируя память.

– …да не парься ты из-за Урода, – задохнулась Галка.

Мне нужно было внимание, адекватное для девчонок. Они даже не поймут, что и зачем я делаю. Я просто прочту им что-то рифмованное.

Наблюдая за мной, они молчали. Я присела на краешек стола и отпила еще, успокаивая нервы.

Усмехнулась.

Улыбнулась.

Склонила голову, выбрав Брюсова. Тихо, спокойно начала читать:

Я год провел в старинном и суровом,

Безвестном Городе. От мира оградясь,

Он не хотел дышать ничем живым и новым,

Почти порвав с шумящим миром связь.

Они не сразу поняли, что я читаю стихи. Смутились. Чуть сдвинулись.

А с двух сторон распростиралось море,

Безлюдно, беспощадно, безнадежно.

На пристани не раз, глаза с тоской прилежной

В узоры волн колеблемых вперив,

Следил я, как вставал торжественный прилив,

Как облака неслись – вперед и мимо, мимо…

Наверно, это было дико. Как Бах в «Винстриме». Как тлеющая в стакане мартини сигарета. Немыслимо. Они не находили линию поведения, адекватную этой ситуации. Потому просто стояли и молчали. Я улыбнулась, отталкиваясь от стола и продолжая читать. Это могли быть «Три поросенка» или счет до ста, но рифмованные строки помогали.

Голос возносился и опускался, вибрировал и затихал. Кажется, я могла увидеть эти нити, расползающиеся по залу. Пожалуй, мне хватит даже этой малости.

Не будь окован и любовью,

Бросайся в пропасти греха,

Пятнай себя священной кровью, -

Во имя лиры и стиха!

Интересно, как они расслышали слово «лира»? Я закрыла глаза, собираясь с силами. Они не смогут пошевелиться минуту-две – это точно. Даже девчонки. Никто.

Когда это началось? Как? Кто запустил? Я не знаю, кто был инициатором того, что Марк стал изгоем. Это уже не исправить. Эти годы останутся в его и нашей памяти. Но аутсайдером он будет не далее, чем до сегодняшней ночи.

Это просто мысль. Желание. Намерение и сила моей мысли, напитанная силой их желания. Ничто не исчезает в никуда. Ничто не берется из ниоткуда.

Это как мольба сквозь километры любимому: подай весть.

Я не молила. Я планировала. Я обращалась ко всем студентам курса. Мне не нужна была их весть. Мне нужно было изменить их отношение. С меня новый трафарет. Какими красками воспользоваться, чтобы закрасить его, Марк решит сам.

Открыв глаза, я поднялась. Спрыгнула со сцены и направилась на выход.

– Лида.

– Лида, постой!

– Подожди, Лидок!

Подхватив дубленку, вышла. Я обернулась уже за дверью, останавливая их ладонью. Я молчала, и они не понимали, как задержать. Я качала головой, и они не смели следовать. Как временные личные зомби.

У остановки в машине сидел Марк. Я смотрела сквозь лобовое стекло, пока он не кивнул: садись уже.

Гнется, но не ломается.

***

Примерно через месяц после того, как мы начали жить вместе, я проснулась ночью от собственного крика. Снилось, что я – дерево. Могучий исполин с широкой кроной, с крупными листьями, с необхватным стволом. И корни сначала зашевелились, а потом перекрутились, стягиваясь в тугие косы. Вскрикнув, я села и потянулась к ступням. Марк проснулся испуганный. Спросил: «Что случилось?» Зашарил по стене, ища шнур лампы. Я прорычала, сжав зубы: «Ноги свело. Не включай свет, пожалуйста».

Потом он с полчаса массировал мне ступни, щиколотки, икры.

– Если хочешь, на выходных съездим на дачу. Там лес, сейчас сухо. Погуляем. Или одна погуляешь.

На следующий день были выходные. Еще раз озвучив предложение, он получил согласие. Только спустившись к подъезду, я узнала, что аудюшка глубоководно-зеленого цвета у помойки – его.

– Почему никто не знает? Почему ты не ездишь на ней?

– Что с ней сделают, когда узнают, кто хозяин?

Я кивнула. Пояснений не требовалось. Изумительные ночи в его компании начали дополнять приятные дни. И с каждым днем мне становилось все менее дико от того, что мне хорошо с ним. Просто хорошо.

Я вспоминала начало лета и улыбалась, пока мы ехали по заснеженной дороге. Когда впереди показался микроавтобус медэкспертизы и Марк напрягся, я улыбнулась. Думаю, они собирались нас остановить. Кроме нас тут никого не ехало. Но я, не задумываясь, мысленно порекомендовала гаишнику залезть обратно, погреться.

Когда Марк облегченно вздохнул, я скосила взгляд.

– У меня нет с собой столько наличности… – проговорил с улыбкой и обернулся.

Казалось, он отошел от игры со ставками. Но, зайдя домой, снова насупился. И это не было обидой на них. Теперь точно из-за меня.

Если ты когда-нибудь… Но я не могла. Мы жили вместе. Мы спали вместе. Я не мыслила, что с кем-то другим может быть столь же необыкновенно. Но вынести эту связь за пределы квартиры я не смела. И сегодня он вспомнил.

Выйдя из ванны, в постели я обнаружила хмурый затылок. Впервые за полгода я чувствовала его обиду, обвинение и давление.

Снилась деревня. Лес, полный грибов. С запруженными оврагами, папоротником и крупными деревьями. Когда из-за куста волчьей ягоды вышел волк, я напряглась. Во сне… понимая, что это сон. Волк был слишком светлым. Седым. Из пасти свисал чистый розовый язык. Глаза приглашали в гости. Я ступила навстречу, и из-за его спины покатилась куча щенков. Я смеялась, чувствуя пушистый, где-то влажный мех на лодыжках. Потом они начали кусать. Сначала не больно. Потом сильнее. Я сжала зубы и зарычала, просыпаясь. Снова свело ноги.

Я села и с тихим стоном ухватилась за ступни. Тянула на себя, надеясь не разбудить Марка. Боль, будто в кости впивается десяток челюстей, унималась медленно.

– Свело? – обернулся Марк и зашарил по стене.

– Не включай. Сейчас пройдет.

Когда отпустило, начала вращать ступнями.

– Ложись, – он переполз ко мне в ноги.

– Не надо, спи. Уже все.

– Хорошо, что все, – ответил, беря правую ступню в ладони.

Я прикрыла глаза. С минуту он мял одну ногу молча.

– Мои предки знают, что мы полгода живем вместе. Хотят познакомиться, – проговорил быстро, словно решившись.

– Кажется, у нас не те отношения, чтобы знакомиться с предками.

– Ты считаешь? – он усмехнулся, растирая лодыжку. – Какие же у нас отношения, на твой взгляд?

Я молчала.

– Мы живем вместе. Мы спим вместе. Хозяйство, и то вместе. Нам хорошо вместе. Если, конечно, ты не искусная симулянтка. Мы даже не ссоримся.

– Потому что нас больше ничего не связывает. Мы только живем, едим и спим вместе.

– Хорошо, что должно быть еще? Что нужно, чтобы ты считала наше сожительство отношениями?

– Чувства, общие интересы, – ответила я. – Никто и не знает, что я живу у тебя.

– Ты права, – он сменил ступню. – Я так и скажу. Они поймут.

– Зачем говорить это родителям?

– Они пригласили встретить Новый год с ними. Я не могу сказать, что моя… что ты не хочешь знакомиться. Это ведь не так. Поэтому придется сказать, что я сожительствую с девушкой ради удовлетворения своих половых потребностей. А это не те отношения, когда знакомят с родителями.

– Марк…

– Возможно, у тебя есть что добавить? Почему ты согласилась остаться? Должны быть веские причины, чтобы Лида согласилась жить с Уродом. Я не спрашивал. Я не хотел знать. Теперь хочу. Я знаю свои мотивы. Скажи мне свои.

– Марк…

– Даже если они априори окажутся мне не по нутру. Сегодня хороший день, чтобы добить эту тему.

Похоже, он не уснул с тех пор, как мы вернулись. И думал, думал, думал…

– Думаю, ты догадываешься о причинах. Например, мне негде было остаться на лето. Я не хотела возвращаться.

– Это самое очевидное. Еще есть?

– Перестань. Я не хочу об этом говорить. Что на тебя нашло?

Он вздохнул, гладя, массируя мои ноги. То, о чем мы говорили, и то, какое спокойствие дарили его руки, было несовместимо. Жутко некомфортно. Нужно было либо прекратить разговор, либо отползти.

– Хорошо. Лид, как ты планируешь встречать Новый год? Он через неделю. И прости, что спросил так поздно.

– Я не знаю, – растерялась я. – А ты?

– То есть ты ориентируешься на меня?

Я промолчала. Никогда не думала об этом. Когда жила дома – встречала с бабушкой и дедом. В общаге – с общагой. Когда начала жить здесь, мне и в голову не приходило, что нужно планировать.

– Я планировал встретить с родителями у них. Но ты не хочешь знакомиться. А оставить тебя одну я не могу. Как и отправить в общагу. Среди твоих друзей у меня друзей теперь нет. Среди моих… для знакомства с друзьями у нас тоже не те отношения? Хотя ты, скорее всего, считаешь, что у меня вообще друзей нет. Так что остается один вариант: встретить вдвоем. И так как до него неделя – встречаем здесь или на даче. Выбирай.

Я закусила губы, надеясь, что он не услышит слез. Но всхлипнула почти сразу.

– Лида… – он поднялся ко мне. – Лида, ну что ты? Перестань. Черт… Лида, – он гладил меня по голове. – Прости. Прости меня. Все будет так, как захочешь. Просто выбери.

Я отвернулась, начиная реветь.

– Да что с тобой? Лидонька… – подобрав одеяло, он накрыл и обнял меня. – Прости дурака. Ну успокойся. Ну не выбирай, если не хочешь. Я сам выберу, – улыбнулся мне в затылок. Я не сдержала усмешки. Вытерла щеки. – Что случилось?

– Я не знаю, – честно. – Оно само.

– Я давлю на тебя?

– Есть немного.

– Прости. Я пытаюсь понять. Просто пытаюсь понять.

Не пытайся, подумала я, вытирая слезы. Для этого ты слишком мало обо мне знаешь.

«Поплакать никогда не вредно», – усмехнулась я, приходя в себя. Это, наверно, женская психофизиология. Когда обижаешь человека, лучше самой расплакаться. Тогда виноватым окажется он. Работает само и безотказно. Я улыбнулась этой мысли. Вздохнула, ложась на спину. Что на него нашло?

– Марк.

– М?

– Какие у тебя были мотивы, кроме секса?

Он чуть привстал, удивленно. Положил на меня ногу и придвинулся.

– Разве этого недостаточно?

– Ты собирался добить эту тему. Так почему не начать с тебя? Ты сказал «мотивы». Явно не один. Говори. Даже если они априори окажутся мне не по нутру.

– Теперь это не имеет значения. Очень многое изменилось, – он чуть помолчал. – Все изменилось.

– По фигу.

– Знаешь, в чем разница между нами? Если я услышу от тебя что-то обидное, мое отношение не изменится. Если же ты узнаешь что-то неприятное, ты просто уйдешь.

– Как интересно. Хорошее начало! Давай теперь «Б». Не заставляй вытягивать.

– «Б» в том, что для меня ты – моя девушка. Со всеми вытекающими. Моя. С чего бы ни начиналось. А для тебя я по-прежнему Урод, с которым ты живешь. И я не хочу об этом говорить. И жалею, что начал. Это я начал?

– Не помню.

– Вот и забили. Все. Спи.

– Ты любишь меня?

Он уткнул подбородок мне в плечо и выдохнул.

– Тебе для повышения самооценки это нужно услышать или мое банальное признание может что-то изменить?

Я отвернулась. Зря мы это начали. Не проронив больше ни звука, мы уснули. Или только я уснула. Не знаю.

***

Послезавтра последний в этом году экзамен. И до конца года нужно сдать курсовую. Новый год придуман не для студентов – факт.

К экзамену я была готова. А вот за Анькиной курсовой еле успевала написать свою. Сидя в библиотеке, я снова не замечала, как хлопает дверь, приходят и уходят люди. Звук SMS заставил вздрогнуть.

Марк написал: Кофе хочешь?

Я улыбнулась. Заложила книжку тетрадью и пошла к автомату. Когда я не хотела кофе? Нет, не кофе! Горячего шоколада. По-русски: самого обычного и самого вкусного какао.

Налив чашечку, я забралась на подоконник. Марк стоял у стены и смотрел на меня сквозь клубы пара.

– Лидка! – вынырнув из-за угла, Анька шла ко мне с привычной улыбкой и не менее привычным спутником. Чмокнула в губки. – Написала?

– Да, в библиотеке. Сейчас допью, отдам.

– Дай хлебнуть, – она потянулась к какао.

Я улыбнулась, выпуская чашечку.

Макс с того дня в библиотеке в корне переменил ко мне отношение. Ни друзьями, ни приятелями нас назвать нельзя. Я посмотрела на него, думая, замечает ли нашу холодность Анька. Он смотрел на меня, как на светофор – не отрывая взгляда. Надо было что-то сказать, но открыв рот, я не нашлась.

– Ты, небось, со своим Новый год будешь встречать? – Анька отдала чашку.

Я улыбнулась, сдерживаясь, чтобы не перевести взгляд на Марка.

– Как тебя охомутали, недотрогу.

Макс за ее спиной усмехнулся. Я перевела взгляд:

– Что смешного?

– Недотрога, – проговорил он беззвучно, обыгрывая каждый слог губами. Анька обернулась, не понимая издевки.

– Я допью и приду, – поморщилась я.

Обняв девушку за талию, Макс не преминул обернуться. Его лицо ничего не выражало, но сам этот взгляд, которым он удостаивал меня теперь ежедневно на протяжении полугода, выводил из себя.

– Зачем ты это делаешь?

Очнувшись от созерцания их спин, я обернулась к Марку.

– Что?

– Зачем тебе Макс? Зачем тебе парень твоей подруги?

– В смысле?

– Лид, я не слепой. И по реакции Макса понятно, что он тоже.

– Ты о чем?

Он посмотрел исподлобья и подошел выкинуть стаканчик.

– Извини. Забыл, что у нас не те отношения, – развернувшись, он направился в библиотеку.

– Стой, Марк, – я спрыгнула с подоконника. Он обернулся. – Я не понимаю, о чем ты. Что ты видишь?

Он вскинул рыжие брови и вернулся.

– Прежде всего, я вижу сшибающую с ног невербалику. Я даже профессиональной ее не могу охарактеризовать, потому что такому классу научиться невозможно. За секунд пять, что ты смотрела на него, пронеслось все, что можно себе представить: взгляд, движение глаз, трепет ресниц, губы, язык, ноздри, наклон головы, прикосновения к себе. Я наблюдал за тобой раньше, но, чтобы так открыто, так явно! Ты работаешь на убой. Надеюсь, это неосознанно. Но сигнал себе ты подаешь сама. На стопроцентное, безотказное соблазнение. И мне интересно – зачем? Ты хочешь его? Просто хочешь? И ради этого готова разрушить их отношения? Или ты думаешь, кто-то выдержит такую обработку? Как это называется, Лид?

– Блядство, – буркнула я, отводя взгляд.

– Да, что-то похожее, – усмехнулся Марк невесело.

Я не трогала Макса. Ну, возможно, неосознанно и было немного раньше. Но последние полгода – точно нет. Точно!

– А с тобой я веду себя так же?

Марк неожиданно рассмеялся. Громко, на весь коридор.

– А ты думаешь, я родился с перманентной эрекцией?

Черт. Черт… Черт!

Я стояла, наблюдая его удаляющуюся спину под рыжей шевелюрой. Почему я не могу перекрыть это намертво? Почему не могу вызывать лишь по надобности? И с чего он так все замечает?

Отдав курсовую Аньке, я следила взглядом за Марком, собирающимся домой, сдающим книги. Анька перевела взгляд на объект моего внимания и удивленно спросила:

– Ты чего на него вылупилась?

– Я же говорила тебе, что встречаюсь с Марком, – ответила я с усмешкой. Марк шел к двери.

– Ну да. И?

Я опустила взгляд, улыбаясь еще шире. Я сошла с ума, но я это сделаю!

– Так почему я не могу на него пялиться? – спросила я, чуть повысив голос, провоцируя взгляды окружающих. Но Анька не понимала.

Марк проходил мимо. Я поймала его ладонь, останавливая. Он замер в не меньшем, чем Анька, недоумении.

– Подождешь меня? Мне чуть-чуть осталось.

Склонив голову набок, парень улыбнулся. Вот улыбка у него была классная! Он качал головой, не веря тому, что слышит.

– У кофейного автомата буду, – ответил тихо. Подняв руку с моей ладонью, он притронулся губами к пальцам и пошел на выход.

Анька потеряла дар речи. На Макса я не оборачивалась. Собрав книги, пошла сдавать. Когда вернулась, Анька стояла колом, не сдвинувшись ни на сантиметр. Засунув тетрадь в сумку, я чмокнула ее и попрощалась. Она не ответила.

8.

– Зачем ты это сделала? – спросил Марк, когда мы шли к выходу.

– С нашего ночного разговора я пыталась вспомнить причину, по которой скрывала, что мы живем вместе. И не смогла. А нет причины – так чего скрывать?

Он засмеялся, снова качая головой.

– Откуда ты знаешь про невербалику? Ты меня шокировал.

– Ты меня тоже… два раза за пять минут.

– Мне не нужен Макс. Я не могу тебе объяснить. Просто поверь: то, что ты видел, – абсолютно неосознанно.

Мы вышли на улицу. Встретили пару сокурсников. Они приветливо здоровались: привет, Лид, привет, Марк. Олежек несся от остановки.

– Лидок, у тебя нет с собой «литкора»?

– Нет.

– А у тебя? Очень надо.

– Опомнился, – усмехнулся Марк.

Олежек понесся дальше. Я мысленно улыбалась.

– Это они из-за тебя такие вежливые?

– Угу, – я обернулась. – Я облагораживаю любую компанию.

Он снова засмеялся. Сегодня недоумение было его основным состоянием.

– Так откуда познания в невербалике?

– Лид… – он кинул взгляд. – Неужели не понятно? С моими внешними данными это как минимум подспорье в общении с девушками. Ради этого я начал интересоваться. Кроме того – подспорье везде, где происходит общение. Невербальное общение – это полноценный обмен информацией, параллельный с устной речью. И было бы глупо не попытаться понять то, что может помочь в достижении целей.

Я кивнула.

– Давай на даче Новый год встретим, – перевел он тему.

– Давай. Я не буду против, если пригласишь друзей.

– Пожалуй, не приглашу.

***

Мы игнорировали тему отношений последующие дни так же успешно, как и полгода до этого. Однако вечером тридцатого декабря, на даче, когда дом еле успел прогреться и мы, уставшие после расчистки дорожки, развалились в креслах, он заговорил.

Под треск камина и блики огня на стекле. Под темное пиво и гул уставших мышц. Под состояние немыслимого спокойствия.

– Я хотел отомстить.

Я обернулась, не понимая. Марк не открывал глаз.

– Ты спрашивала о моих мотивах, – пояснил он. – Я хотел отомстить.

Открыв глаза, он смотрел прямо и спокойно.

– За что? – кресло уплывало из-под меня.

– Это ты сделала меня Уродом для них. Уж не знаю, каким влиянием нужно обладать, но определенно это сделала ты.

Я отлепила пальцы от бутылки.

– Я мог бы похоронить это в памяти, как хоронишь все неприемлемое ты. Но я – не ты, – он помолчал. – Я не хочу, чтобы это стояло между нами. Можешь выстроить стены между собой и мной, но с моей стороны их не будет.

– Это пьяная лирика, Марк. За что ты хотел отомстить? В чем я виновата?

– Ты помнишь первый курс? Я тебе заранее скажу: ты очень плохо его помнишь. Тебе Моня мое имя напоминала. У меня нормальный слух и зрение. То, что не расслышал, прочел по губам. «Есть ли у Урода какое-нибудь еще имя?» – что-то такое ты спросила.

Я сглотнула.

– Так что я точно знаю: первые семестры ты начисто забыла. Помочь вспомнить?

Я поднялась, оглядываясь. Поняла, что даже к ближайшей станции не найду дорогу. Сняла свитер, положила на диван. Села сама. Лишь бы не быть напротив него.

– Ну, помоги…

– Мы были дружны. Все мы. Как вы были дружны после того, как слили меня. Даже «Винстрим» вам показал я. Что удивительно, тебе было наплевать особенно. Нам было о чем поболтать, мы гуляли и смеялись, нам было хорошо вместе. Где-то в это время, перед Новым годом, у тебя с желудком что-то было. Гастрит… Вспоминай.

– Да.

– Ты злая ходила. Болел живот. Ты шла в библиотеку с Анькой и Галкой. Я шел вам навстречу.

Я закрыла глаза, вспоминая, Марк продолжал:

– Меня кто-то окликнул.

Он обернулся и врезался в меня. Прямо локтем в желудок. Я взвыла.

– Я обернулся и врезался в тебя. Ты вскрикнула. Наверно, попал по больному месту.

Я была зла. Когда вспышка прошла, я процедила что-то вроде: урод… Смотри под ноги…

– «Смотри под ноги, урод», – ты сказала. Я опешил.

Он растерялся так, что мне стало стыдно, и это разозлило еще сильнее. На его лицо было жалко смотреть. Мы действительно дружили. До этого момента.

– Я не мог поверить, что ты это произнесла. Твоя Анька засмеялась: «Лид, у такого урода, как он, просто нет иной возможности прикоснуться к тебе. Не серчай, старушка».

Именно так она и сказала. Галка со своими всхлипами просто ржала.

– В тот день все изменилось. Мгновенно. Я убрался из коридора, но внизу мне кто-то сказал в спину… ты сама знаешь что.

Я смотрела на него, не веря, и понимала, что он прав. Одним желанием я могла превратить его жизнь в ад. Все это время. Почти четыре года…

– Ты отомстил?

– Нет.

– Что тебя останавливает? Вот она я – виновница всех твоих бед.

– Ничто не останавливает. Мне это больше не нужно.

– Просто святой, – я отвернулась.

Марк поднялся, подошел, сел рядом.

– Ты помнишь, с чего я начал? Чем бы ни были эти отношения для тебя, я хочу, чтобы между нами ничего не стояло. По крайней мере, с моей стороны.

– Нет никаких отношений, – ответила я жестко.

Он слабо улыбнулся, посмотрел в огонь.

– Я сейчас виноват в том, что был честен?

Я закрыла глаза.

– Когда ты передумал? Почему?

Он искренне пожал плечами, улыбнулся.

– Сначала ответь, почему хранимую до двадцати лет девственность ты отдала Уроду, которого искренне презирала.

– Ты хочешь откровенности за откровенность? – уточнила я. Он кивнул. – Маммолог порекомендовал наладить половую жизнь. Я никого не любила. Не было никого, с кем я могла бы завязать отношения. Ты был для меня временной шиной при переломе. Только доехать до травмпункта и выкинуть. Я знала, что никогда тебя не полюблю.

Он поднялся, отошел к камину. Подхватил мою бутылку, отпил.

– Вот и все, на чем мы начали жить, – сказала я. – Тебе стало легче?

Сев в мое кресло, Марк неожиданно кивнул:

– Не хочешь оставить все это в уходящем году? Скоро наступит новый.

Я открыла рот, но не нашла слов. Он пересел ко мне на диван и тихо засмеялся.

– Ты знаешь. Я знаю. У нас могут продолжаться наши «не отношения»? Ты же еще не нашла себе гипс, чтобы выкинуть временную шину?

Я кивнула. Могут.

– Могут? – повторил он.

– Да.

Он улыбнулся.

– Прости за эти гадкие десять минут. Мне они были нужны. Надеюсь, тебе зачем-нибудь пригодятся тоже.

Он поднялся, потянулся. Снял свитер.

Я не верила, что этот разговор длился десять минут. Показалось – все четыре года. Я поняла, насколько ему полегчало. Я не открыла ему ничего нового. Марк же скинул груз, и это было очевидно.

Я замотала головой, понимая, что он сделал. Я не хотела уйти. Не хотела сбежать. Мы просто вернулись к исходной точке. А мне… я узнала очень нехорошую вещь. Эмоции нужно держать в узде. В очень строгой узде. И за это я была ему благодарна.