Мы пьем

– Сеня! Сеня, ты чего?! – мужской голос звучит отдаленно, неуловимо, но этого хватает, чтобы меня разбудить.

Холодно. Голова кругом, а в горле пересохло настолько, что, кажется, с нёба вот-вот посыплется песок. Открыть глаза получается с большим трудом. Я пытаюсь на чем-нибудь сфокусировать взгляд – выходит не сразу.

Перевернутая бутылка из-под рома на столике, распахнутые окна лоджии, через которые бесцеремонно врывается ветер, и Варя, задумчиво смотрящая вдаль.

Я все там же.

Заснул посреди «диалога». Шумно выдыхаю и жду, пока два дверных проема сольются в один.


Осуждение.


Я не могу ничего ответить – слишком сухо во рту. Если скажу хоть слово, то выкашляю рассыпавшийся на мельчайшие частицы язык. Губы полетят следом.

Слюны совсем нет.

Дверные проемы соединяются. Я плетусь на кухню, беру стакан и наблюдаю, как он наполняется ледяной водой из-под крана.

Полный.

Выпиваю залпом, и становится значительно легче. Умываю лицо и шею – свежесть.

– Сеня, прекращай! Не смешно! – тот же самый голос, что меня разбудил, доносится с улицы.

Часы на запястье: маленькая стрелка на единице, а большая на двенадцати – время для ночных криков и потасовок.

Конечно. Естественно. Под моими окнами.

– И не говори, что тебя это не бесит! – я возвращаюсь на лоджию и перегибаюсь через ее край.

Варя молчит.


Дождя нет, ветер стих, воздух наполнился отрезвляющей прохладой. На безлюдной улице тускло горят фонари – грязный оранжевый свет.

Неоновая вывеска магазина мигает одной буквой.

Из соседнего дома приглушенно звучит музыка. По мокрому асфальту проезжает красная иномарка и скрывается за углом.

Где-то вдалеке едет поезд. Гудит. Старые колеса стучат по старым рельсам.


Никаких признаков «Сени» и его друга.

– Думаешь, что показалось? – я поворачиваюсь к Варе.

Очередной вопль возвращает меня на место.

– Помогите!

Я щурюсь.

В свете фонаря появляется седобородый старик. На его глазу что-то похожее на черную повязку. Он выставляет руки перед собой, пятится назад и что-то тихо говорит второму человеку, который хрипит и приближается к нему. Медленно. По непонятной траектории.

Не я один сегодня напился. Местные алкаши.


Вопрос в глазницах.


– Да, может и не местные, – я пожимаю плечами и нащупываю лежащую рядом пачку сигарет. Подцепляю одну и щелкаю зажигалкой.


Упрек.


– Не смотри на меня так. Я же не каждый день…


Дым проходит через фильтр. Трахея, бронхи – залетает в легкие. Никотин попадает в альвеолы, всасывается в кровь и за считанные секунды добирается до мозга.


Тем временем «Сеня» с седобородым катаются по асфальту, но не дерутся. Ни намека на драку, что весьма странно для ночных алкашей.

Еще затяжка…


Никотин стимулирует выработку дофамина. Пропадает чувство тревоги, наступает общее расслабление.


– Какие-то они… – начинаю я, но меня прерывает душераздирающий вопль.


Отступает общее расслабление.


Я делаю несколько затяжек, тушу сигарету и всматриваюсь: держась за предплечье, седобородый падает на спину и второпях отползает в сторону, а «Сеня» стоит на четвереньках и чавкает. Наверное, чавкает.


Возвращается чувство тревоги.


Дикий.

Я проношусь мимо Вари и через кровать прямиком к шкафу. Внизу, между зимними кедами и сломанным роботом-пылесосом лежит аптечка.

Что взять? Все. Кидаю ее в рюкзак и на ходу забрасываю его на плечи, стараясь утихомирить вихрь мыслей в голове.

Спохватившись, ставлю Варю на место.


Удивление.


– Что? А если ранен? Скорая пока приедет, он кони двинет, – я отмахиваюсь от нее.

Кеды в прихожей – не могу с первого раза всунуться. Кое-как помогает ложка. Я вылетаю из квартиры.

На лифт времени нет. Приходится, перепрыгивая по две ступеньки, бежать по лестнице.


Ничего не забыл?


– Отвали! – рыкнув на Голос и пытаясь вспомнить, что мог забыть, я уже несся мимо закрытой закусочной.

Ключ от домофона… Шанс того, что мне кто-нибудь откроет дверь в такое время, ничтожно мал.


Дело твое… Откуда этот героизм?


Если б я знал… Внезапное желание помочь – тень старого Криса. Но почему именно сейчас?


Алкаш спасает алкаша.


– Заткнись!

Он преувеличивает.


– Или ты не видишь проблему.


Игнорирую. И Голос, и проблему.

Я поворачиваю за угол и притормаживаю.

«Сеня» стоит посреди дороги с закинутой назад головой и хрипит. Руки со скрюченными пальцами хаотично дергаются, ноги трясутся. Он сгибается пополам и сквозь льющуюся изо рта рвоту начинает кричать…

Меня бросает в жар. Затем в холод.

Седобородый прижимается к фонарному столбу и что-то бормочет. Бубнит, повторяет, молчит. Бубнит, повторяет, молчит…

«Сеня» затих. Он замирает, с приглушенным стоном хватает ртом воздух и падает лицом на асфальт.


– Ты бы не помог.


Я подбегаю к нему.


– Ты не поможешь.


«Сеня» не шевелится. Сажусь на корточки – два пальца ему на шею. Пульса нет. Подношу ухо к его рту – дыхания нет. Как и здравого смысла. Он мог очнуться, загрызть, задушить… Убить меня.


Мертв?


– Мертв…

Переворачиваю тело на спину. Его поза зафиксирована… Проверяю подвижность нижней челюсти и шеи. Пытаюсь согнуть руки в локтях и ноги в коленях.

Я увлечен. Я поглощен.


– Каталептическое окоченение?


Я молчу. Я думаю.

Все страньше и страньше.

Это явление настолько редкое, что судмедэксперт и не рассчитывает столкнуться с ним. За последние сто лет известны лишь несколько случаев, описанных в литературе… Считается, что оно может возникнуть при травматическом поражении ствола мозга и верхних отделов спинного мозга…

Обычное окоченение происходит постепенно, но при каталептическом фиксируется вся поза, в которой человек находился в момент остановки сердца.

Неужели это оно и есть… Маловероятно. Другого объяснения столь быстрого полного окоченения все равно нет.

Я вспоминаю.


– Знакомая морда.


Не морда, а то, как она видоизменилась.

Бледная, натянутая кожа, вены… Глаза навыкат. Зрачки сужены в едва видимые точки. Губы втянулись, обнажив зубы и десна. Черные полосы тянутся ото рта во все стороны…

Дикий.

Все то же самое.

Я смотрю на него, не моргая, и старюсь ухватиться хоть за одну мысль… Их так много, и они ускользают.

Еще раз проверяю пульс – ничего. Что-то меня настораживает… Я вновь дотрагиваюсь до кожи – холодная…

Это просто невозможно. До такого состояния он бы остыл только к завтраку, но прошло всего-то несколько минут. Три? Четыре?


Седобородый.


Я оглядываюсь на старика – стоит на месте и наблюдает. Кажется, что он спокоен.

– Вы в порядке? – говорю я, подойдя к нему поближе. – Ваша рука…

Но на руке нет ни ран, ни царапин. Абсолютно целые руки.

– Да… Да. Спасибо, – легкий кивок от него. – Жить буду.

Опять наваливается усталость, и пересыхает во рту.

– Святослав, – он протягивает мне руку.

– Крис, – я отвечаю на весьма крепкое рукопожатие.

Грубая, сильная ладонь.

На вид ему около шестидесяти, объемная седая борода, такие же седые растрепанные волосы, морщинисто лицо. Правый глаз затянут черной повязкой. Худощавое тело скрывают широкая бежевая футболка и ободранные над пятками серые штаны. Одежда не новая, не свежая. Запах соответствующий, но не сильный, видимо, периодически он где-то моется.


Бездомный.


– Ваш друг? – спрашиваю я у Святослава.

– Так… Знакомый, – он отвечает задумчиво, проводит ладонью по бороде и садится на поребрик.

Я располагаюсь рядом. Мы молча разглядываем безжизненное тело «Сени». Изучаем.

Вызвать полицию – необходимость. Сидеть и не шевелиться – непреодолимое желание.


Поднявшийся ветер тревожит волосы мертвеца, задувает под серую футболку… Треплет край широкой штанины.

Мимо нас шелестит черный пакет и вдруг ныряет под одну из припаркованных машин. Цепляется за днище и успокаивается.


– Давай на «ты»? – Святослав первым нарушает тишину. Смерть «знакомого» его не особо расстраивает.

А меня не особо беспокоит. Но не дает покоя его состояние.


– Ночь, улица, фонарь, аптека…


– Конечно, – не отрываясь от наблюдения за «Сеней», отвечаю я.

– Ты врач?

– Судмедэксперт.

– Хм… и как? Нравится? – после небольшой паузы спрашивает он.

– Не всегда.

– Почему так?


Семнадцать колото-резаных ран… Удавление…


– Не знаю, – я пожимаю плечами, не имея особого желания говорить об этом.


– Бессмысленный и тусклый свет…


– Знаешь-знаешь… – вздыхает Святослав. – Каждый знает о том, что и почему съедает его изнутри. Но не каждый готов в этом признаться, особенно самому себе. А ведь оно все, как снежный ком, который в итоге вызовет лавину. Да…


Философия пьяницы? Хотя по внешним признакам не похоже, что он злоупотребляет спиртным. Сейчас, скорее, я смахиваю на алкоголика… И по виду, и по запаху тоже…

Он просто бездомный.


– Живи еще хоть четверть века…


Если у реплик Голоса появится график, то это значительно облегчит мне жизнь.


– Все будет так. Исхода нет…


Откровенничать с бездомным ночью на улице, сидя перед трупом… В этом что-то есть.

Даже Артему я ничего особо не рассказываю. Пусть и ближе него у меня никого нет…

– Да, ты прав… Знаю.

– Значит, рассказывай, – невозмутимо произносит Святослав и садится поудобнее.


Почему бы и нет? Мертвец не будет против. Здравый смысл тоже – его остатки не в силах сопротивляться.

Все страньше и страньше.


– Скажем так, моя специальность привлекает немногих. Кто-то не может привыкнуть к запаху, кто-то к внутреннему наполнению человека, кто-то не выдерживает ситуаций, с которыми приходится сталкиваться… С обстоятельствами смертей. Мы ведь работаем только с насильственными, – начинаю я. – Все это прошло мимо меня. Уж слишком был велик интерес и жажда знаний. Учеба протекала отлично, как и работа. Но… Раньше я работал в танатологическом отделении. То есть, проводил вскрытия и на вызовы не выезжал. А теперь я в дежурке: только вызовы и никаких вскрытий. Хотел себя уберечь, отгородить…

– От чего?


– Умрешь – начнешь опять сначала…


– От вскрытий, – из меня вырывается невеселая усмешка. – От вскрытий детей, подростков… Не могу воспринимать ИХ, как просто работу. Переключаться. У многих выходит. А я все пропускаю через себя… Думал, что проводить осмотры ИХ тел на выездах, будет попроще, чем вскрывать… Но видеть ИХ на местах происшествий, где ИХ убивали, истязали, издевались, насиловали… Детская насильственная смерть… Для меня это самое худшее. То, с чем нет сил справиться.

Я прерывисто выдыхаю и поднимаю взгляд на облачное небо. Робко выглядывает лунный серп…


Семнадцать колото-резаных ран.


– И повторится все, как встарь…


– В общем, оказалось это ничуть не проще и даже хуже. Как там говорят? У Бога на каждого свой замысел? И какой у него был замысел на шестилетнюю девочку, которую из окна выбросила собственная мать? Двадцать первый этаж – мгновенная смерть. Месяц назад мальчишку в лифте средь бела дня забил до смерти его сосед. По синьке, просто так. Пацану было десять лет… А за пару недель до этого девчонка таблеток наглоталась, но лишь проблевалась, и поэтому решила повеситься. Тринадцать лет ребенку… И она повесилась. Знаешь почему? Почему дошла до самоубийства? – я невольно повышаю голос. – Потому что ее насиловал собственный отец. Это ли не замысел Божий?

Я замолкаю и слежу, как лунный серп торопливо скрывается за тучами. Он предпочитает не слышать подобных разговоров.

– Вот в такие моменты мне и не нравится эта работа, – подвожу я черту.


– Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь…[4]


– Сигарету? – Святослав прикуривает от зажженной спички и протягивает мятую пачку обычных не «клаудовских» сигарет.

Загрузка...