Пробуждение Оракула

Глава 6. Игра в тени

Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь щель в неплотно сдвинутых шторах, упал прямо на лицо Анны, заставив ее зажмуриться. Она не спала. Не сомкнула глаз всю ночь. Лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и чувствовала, как ее тело медленно превращается в тяжелый, неподъемный свинец, а в груди зияет та самая ледяная, беззвучная пустота, которая стала ее новым, единственно возможным состоянием. Она провела эти часы, перебирая в памяти обрывки фраз из той роковой папки, и с каждым часом ее сердце, ее душа, она сама — покрывались все более толстой, непроницаемой коркой льда.

Рядом, разметавшись, посапывал Максим. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на ее талии — привычный, владеющий, нежный жест, который еще вчера заставлял ее трепетать от счастья и чувства защищенности. Теперь его прикосновение жгло ее кожу, как раскаленная докрасна кочерга. Ей до физической боли хотелось сбросить эту руку, оттолкнуть его, закричать, ударить, впиться ногтями в это лживое, спокойное лицо. Но она не шелохнулась, лишь глубже вжалась в подушку, имитируя глубокий сон. Она должна была играть. Ради Егорки. Ради их с ним шанса на выживание.

Мысли о сыне, словно раскаленный нож, пронзали ледяной панцирь, причиняя острую, живую, невыносимую боль. Он был невинной, ничего не подозревающей жертвой в этой чудовищной, бесчеловечной игре. Ее ребенок. Ее единственная настоящая, неоспоримая, чистая реальность в этом кошмаре. Она должна была защитить его. Любой ценой. Даже от его собственного отца.

— Мама! Папа! — веселый, звонкий крик из детской, прорезавший утреннюю тишину, заставил ее вздрогнуть всем телом. — Я проснулся! Сегодня мой день!

Максим заворчал что-то нечленораздельное во сне, потянулся, и его рука инстинктивно сжала ее талию сильнее. Он притянул ее к себе, все еще не открывая глаз, и его губы коснулись ее плеча.

— С добрым утром, красавица, — прошептал он, и его голос, хриплый от сна, прозвучал так знакомо и родно, что на мгновение ей захотелось повернуться и забыть все, как страшный сон. — Слышишь? Наш командир уже поднял боевую тревогу.

Его голос был ложью. Его прикосновение — ложью. Его утреннее бормотание — частью роли. Анна прикусила внутреннюю сторону щеки до крови, заставляя себя повернуться к нему и натянуть на лицо подобие улыбки. Улыбка получилась напряженной, застывшей, гримасой, но в полумраке комнаты, в утренней неразберихе, это, казалось, было не так заметно.

— С добрым утром, — ее собственный голос прозвучал сипло и чужим. — Пойду к нему.

Она выскользнула из его объятий, словно от прикосновения чего-то ядовитого, липкого, и, не глядя на него, направилась в детскую. Каждый шаг по мягкому ковру давался с невероятным усилием, будто она шла по колючему стеклу. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке. Наблюдал? Анализировал? Проверял, не изменилось ли что-то в ее походке, не выдадут ли ее сжатые плечи или слишком резкие движения?

Егорка сидел в своей кроватке, сияющий, как маленькое солнце, с разметавшимися темными волосиками и сияющими глазами цвета грозового неба. Он протянул к ней ручки, и его лицо озарила такая беззаветная, чистая любовь и радость, что у нее снова сжалось сердце.

— Мама! Я уже большой! Мне целых тли!

— Да, мой хороший, уже совсем большой, — она подхватила его, прижала к себе так сильно, что он пискнул от неожиданности, вдыхая его теплый, молочный, детский запах. Это был ее единственный якорь, единственная нить, связывающая ее с реальностью и удерживающая от полного сползания в безумие. — С днем рождения, мой мальчик. С днем рождения.

Она держала его, закрыв глаза, и слезы, горькие и соленые, снова подступили к горлу, но она с силой глотала их, заставляя себя улыбаться, делать вид, что это слезы радости. Она должна была быть сильной. Стальной. Для него. Ради него.

--

Завтрак прошел в привычной, казалось бы, утренней суматохе. Анна суетилась на кухне, готовя Егорке его любимые, тонкие блинчики с вареньем. Руки предательски дрожали, когда она переворачивала очередной блин на сковороде, и она ловила себя на мысли, что делает это слишком резко, слишком нервно. Она чувствовала, как Максим наблюдает за ней. Его взгляд был, как всегда, спокойным, но теперь она ощущала его невероятную интенсивность, его проникающую, сканирующую сущность. Он всегда был внимательным мужем, но сейчас его внимание казалось ей пристальным, почти хищным, взглядом следователя, изучающего подозреваемого.

— Ты в порядке, Ань? — спросил он, тихо подойдя к ней сзади и обняв ее за талию, положив подбородок ей на плечо.

Она замерла, вся внутренне сжавшись в комок. Ее инстинкты, все ее естество кричали: «Оттолкни его! Убеги!». Но она заставила себя расслабиться в его объятиях, даже положила свою, все еще влажную от мытья посуды руку на его, сжала его пальцы.

— Просто не выспалась, — солгала она, глядя на шипящую сковороду. — И волнуюсь, знаешь ли. Чтобы все сегодня прошло хорошо. Чтобы он запомнил этот день.

— Все будет идеально, — он поцеловал ее в шею, в то самое чувствительное место, которое всегда заставляло ее вздрагивать, и теперь ее желудок сжался от настоящего физического спазма, а по спине пробежали ледяные мурашки. — Ты всегда все делаешь идеально. Ты — идеальная мать. И жена.

«Потому что за мной ведут круглосуточное наблюдение и оценивают мою эффективность как объекта», — пронеслось в ее голове, горько и ядовито.

Она сделала еще один блин, на этот раз почти его поджарив, и с усилием отлепила его от дна.

— Иди, корми нашего именинника, а то остынет. Я тут доделаю, присмотрю за соком.

Он забрал тарелку с горкой золотистых блинчиков и ушел в столовую. Анна прислонилась к холодной столешнице, делая глубокий, дрожащий, почти судорожный вдох. Она смотрела на его широкую, уверенную спину и думала о папке. О толстой папке с грифом «Совершенно секретно». Об объекте «Сирена». Об агенте «Вулкан». Каждая клеточка ее тела, каждая фибра души восставала против этой чудовищной, не укладывающейся в голове лжи. Как он мог? Как он мог все эти годы, дни, часы, минуты притворяться? Говорить ей о любви, глядя прямо в глаза? Целовать ее с такой нежностью? Делить с ней постель, быть таким уязвимым во сне? Рожать с ней ребенка, плакать от счастья, держа на руках их сына?

Она сжала край столешницы так, что побелели не только костяшки, но и ногти. Нет. Она не позволит ему разрушить ее до конца. Она не позволит им, этой безымянной организации, забрать ее сына, превратить его в инструмент, в «рычаг давления». Она будет бороться. Но для этого, как солдату перед битвой, ей нужно было раздобыть оружие. А оружие — это информация. Ей нужно было узнать больше. О ней самой. О ее странной силе, обозначенной словом «оракул». О структуре и целях этой организации.

--

Гости начали подходить к одиннадцати, как и планировалось. Первыми, с традиционным шумом и гамом, пришли Ира и Сашка. Ира, как всегда, была громкой, яркой и неудержимой, как праздничный фейерверк.

— С днем рождения, наш маленький мужчина! — она ворвалась в прихожую с огромным, ярко упакованным подарком в виде гоночной машинки и тут же, сметая все на своем пути, заключила в свои объятия сначала Егорку, подняв его на руки, потом Анну. — Ой, Ань, ты какая-то бледная! Землистый цвет лица! Волнуешься, родная?

— Немного, — снова солгала Анна, отвечая на ее объятия, чувствуя, как фальшь пропитывает ее до костей. Было невыносимо тяжело притворяться с Ирой, с которой они всегда были настолько откровенны, делились самым сокровенным. Теперь между ними лежала непроглядная стена лжи, возведенная ее мужем. — Бессонная ночь, и хлопот много.

— Да брось! Все будет просто супер! — Ира отстранилась, держа ее за плечи, и подмигнула подошедшему Максиму. — Тем более, с таким-то мужем! Настоящая каменная стена! Опора!

Анна почувствовала, как по ее спине снова пробежали противные, холодные мурашки. Опора. Тюремщик. Стена, за которой скрывалась тюрьма.

Вслед за ними, почти бесшумно, пришел Виктор. Один. Без Олега. Он был в своем обычном, безупречно сидящем камуфляже, его лицо было невозмутимой, отполированной маской, не выражавшей ровным счетом ничего. Он коротко, по-военному четко поздравил Егорку, вручил ему тяжелый, дорогой деревянный конструктор — не игрушку, а скорее, учебное пособие — и кивнул Анне и Максиму, его взгляд скользнул по ним, как луч сканера.

— Олег передает поздравления. Не смог, срочные дела.

— Понимаю, — сухо, без эмоций ответил Максим. Их взгляды встретились на мгновение, и Анна, теперь зная страшную правду, уловила в этом молчаливом обмене что-то сугубо служебное, деловое, отчетное. Не взгляд друзей, деливших радость, а взгляд коллег, координирующих действия на объекте.

Она наблюдала за Виктором теперь совершенно другими, проснувшимися глазами. Раньше он казался ей просто немного странным, замкнутым, немного «не от мира сего» другом мужа. Теперь же она видела в нем агента. Надзирателя. Его глаза, холодные, словно куски льда, и невероятно оценивающие, медленно скользили по квартире, по гостям, по разбросанным игрушкам, и неизменно, с пугающей регулярностью, возвращались и задерживались на ней. Он пил чай, сидя в кресле в позе отдыхающего хищника, и кажется, был единственной неприступной, непоколебимой скалой, вокруг которой кипела беззаботная детская суматоха.

Анна старалась держаться подальше от него, инстинктивно выбирая место в комнате, где его взгляд не мог бы зацепиться за нее надолго. Его присутствие вызывало у нее приступ чистейшего, животного страха. Она боялась, что он, опытный профессионал, увидит что-то в ее глазах, почувствует фальшь в ее смехе, заметит неестественность ее движений.

Праздник, тем временем, шел своим чередом, как хорошо отрепетированный спектакль. Егорка был абсолютно счастлив, бегал с новыми игрушками, дудел в дудочки, которые подарила Ира, показывал папе детали от конструктора. Максим был образцовым хозяином и отцом. Он подкидывал сына, вызывая визг восторга, играл с ним в догонялки вокруг стола, разливал гостям напитки, шутил с Сашкой. Анна наблюдала за этой идиаллистической, теплой семейной картиной и чувствовала, как ее буквально тошнит от этого зрелища. Все было так, как должно быть в самой прекрасной мечте. И все было фальшивым, бутафорским, как декорации в театре.

В какой-то момент, когда Ира и Сашка, вовлеченные в азартную игру, устроили с Егоркой бег с препятствиями в гостиной, а Максим вышел на кухню за очередной порцией напитков и закусок, Анна невольно осталась наедине с Виктором. Он сидел все в том же кресле и смотрел на нее своим пронзительным, бесстрастным взглядом, словно ожидал этого момента.

— Хороший у вас мальчик, — сказал он неожиданно, нарушив молчание. Его голос был ровным, металлическим, абсолютно лишенным интонаций, как у автомата.

— Спасибо, — ответила Анна, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. — Мы стараемся.

— Максим отзывается о вас очень высоко. Говорит, вы очень хорошая мать. И образцовая жена.

В его словах не было ни капли комплимента или тепла. Это была сухая, отстраненная констатация факта. Полевой отчет о состоянии объекта.

— Он мне тоже хороший муж, — выдавила она, чувствуя, как по ее спине, под тонкой кофточкой, ползет холодный, липкий пот. — Лучший.

Виктор медленно, будто с трудом, кивнул, его взгляд стал еще более пристальным, тяжелым.

— Вы выглядите уставшей. Сильно. Все в порядке? Не заболели?

Вопрос прозвучал как формальная, вежливая забота, но Анна, настроенная на его волну, уловила в нем отчетливую нотку профессионального, служебного интереса. Проверка на отклонение от нормы. Тест на стабильность.

— Просто хлопот много, предпраздничных. Спасибо, что беспокоитесь, — она сделала глоток из своего бокала с водой, чтобы смочить пересохшее горло.

В этот момент, словно по сигналу, вернулся Максим с подносом, полным стаканов. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул между ней и Виктором, но его лицо осталось абсолютно невозмутимым, лишь в уголках губ заплясали знакомые ей морщинки — его версия улыбки.

— Виктор, не хочешь помочь донести? Там еще салат остался.

— Конечно, — агент поднялся с кресла с легкостью, не свойственной его грузной фигуре, и беззвучно последовал за ним на кухню.

Анна осталась одна в гостиной, прислонившись к косяку двери и пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Этот короткий, ничего не значащий для постороннего уха разговор был для нее настоящей пыткой, проверкой на прочность. Она поняла, что Виктор — не просто коллега или подчиненный Максима. Он был надзирателем более высокого уровня. Возможно, он курировал и контролировал самого Максима, агента «Вулкана». Над тюремщиком был старший тюремщик.

--

Торт со свечами, всеобщее задувание, аплодисменты, щелчки фотоаппаратов. Анна снимала все на видео, как любая любящая, современная мать, и ее лицо сияло искусственной, тщательно выстроенной радостью. Егорка, разгоряченный, раскрасневшийся и абсолютно счастливый, забрался к Максиму на колени, обвил его шею ручками и прижался к его груди.

— Папа, ты самый лучший! — прошептал он, и в его голосе была такая безоговорочная любовь и доверие, что у Анны снова сжалось сердце.

Максим прижал сына к себе, закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, то посмотрел на Анну через стол. Его взгляд был полон той самой, глубокой, бездонной нежности, которая всегда заставляла ее таять. И в этот самый миг, несмотря на всю свою боль, ярость и знание страшной правды, Анна на долю секунды усомнилась. А может, она все неправильно поняла? Перевернула с ног на голову? Может, это какая-то ужасная ошибка, чудовищное совпадение? Ведь этот человек, так крепко и нежно держащий их сына, не мог быть абсолютным, законченным монстром. Он любил Егорку. Это она чувствовала наверняка, это нельзя было подделать.

Но потом, как холодный душ, ее окатило воспоминание — строчка из отчета, выжженная в памяти: «Потомство — ключевой дополнительный фактор стабилизации объекта и эффективный рычаг давления на «Сирену» в случае проявления нестабильности или неподчинения». И все сомнения испарились, не оставив и следа. Его любовь к сыну, какой бы настоящей она ни была, была вписана в план. Или, что было еще чудовищнее, она была настоящей, но это ни на йоту не мешало ему использовать ребенка, их общего сына, в своих служебных, бесчеловечных целях. И то, и другое было одинаково ужасно и не простительно.

После торта и вручения подарков Ира и Сашка, немного уставшие, стали собираться. Виктор ушел почти сразу после застолья, сославшись на неотложные дела, как и предупреждал. Наконец, дверь закрылась за последним гостем, и в квартире воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Егорки, которого, утомленного и довольного, уложили в кровать после долгого, насыщенного и эмоционального дня.

Анна стояла на кухне, залитой желтым светом люстры, и механически, почти автоматически мыла посуду, расставляя чистые тарелки на сушилке. Она чувствовала его приближение, прежде чем он тихо вошел и снова обнял ее сзади, прижавшись щекой к ее спине. Она замерла, и кусок мыла выскользнул из ее онемевших пальц и с глухим стуком упал в раковину.

— Ну что, выжили, командир? — тихо, с легкой усталостью в голосе спросил он, целуя ее в висок через волосы.

— Да, — ее голос прозвучал хрипло и отдаленно. — Он был счастлив. Это главное. Это единственное, что имеет значение.

— Это главное, — согласился он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. Он мягко повернул ее к себе, заглянул в глаза. Его взгляд был мягким, уставшим, но невероятно внимательным, изучающим. — А ты? Ты счастлива, Аня?

Вопрос повис в воздухе между ними, налитый ядом, фальшью и невысказанной болью. Она смотрела в его серые, такие знакомые и такие чужие теперь глаза — глаза человека, который построил и затем разрушил ее мир. Глаза человека, которого она все еще, черт возьми, по какому-то извращенному инерцией чувству, любила. И ненавидела себя за эту любовь, эту слабость.

Она подняла руку, медленно, будто против воли, и коснулась его щеки, его легкой, колючей щетины. Жест был внешне нежным, ласковым, но внутри нее все кричало, рвалось и металась в поисках выхода.

— Конечно, счастлива, — прошептала она, глядя прямо в его глаза, в эту бездну лжи. — У меня есть ты. Есть Егорка. Есть наш дом. Что еще для счастья надо? Больше ничего.

Она встала на цыпочки и быстро, почти торопливо, поцеловала его в губы. Коротко, сухо, боясь, что не выдержит и секунды больше этого прикосновения, этого вкуса предательства. Этот поцелуй был самым трудным, самым отвратительным и самым циничным действием в ее жизни. Он был пеплом, ложью и смертью.

Он, казалось, удовлетворился ее ответом. Он улыбнулся, той самой, редкой, преображающей все его лицо улыбкой, которая раньше заставляла ее сердце трепетать и летать.

— Пойду, проверю, как там наш именинник. Укрыт ли, не раскрылся ли.

Он ушел в сторону детской, и Анна снова осталась одна посреди ярко освещенной, сияющей чистотой кухни. Она вытерла мокрые, дрожащие руки о полотенце и вдруг заметила, что ее собственный мобильный телефон лежит на столе. И рядом с ним — его служебный, защищенный, матово-черный телефон, который он, видимо, вынул из кармана, когда доставал платок или ключи, и забыл.

Сердце у нее заколотилось с такой силой, что она почувствовала его стук в висках. Возможность. Маленькое, приоткрывшееся окно в его настоящую, непарадную жизнь. Ключ.

Она бросила взгляд в сторону коридора. Оттуда доносились тихие шаги, скрип паркета. У нее было несколько секунд. Меньше минуты.

Она, почти не дыша, схватила его телефон. Экран был заблокирован. Темный, безжизненный. Она попробовала ввести дату рождения Егорки — безуспешно. Его собственную дату рождения — та же история. Отчаяние, острое и холодное, накатывало волной. И тут ее осенило. День, когда он сделал ей предложение. Тот самый вечер на кухне, с чаем и гиацинтами. Тот день, когда он сказал «Давай поженимся».

Дрожащими пальцами она ввела цифры. Экран ожил, засветился холодным синеватым светом.

Ее руки задрожали еще сильнее. Она быстро, почти вслепую, пролистала меню. Сообщения. Большинство диалогов были либо пусты, либо зашифрованы, состояли из непонятных наборов букв и цифр. Но в самых последних, в блоке «Входящие», она нашла то, что искала. То, что подтверждало весь ее кошмар.

Вулкан: Задание выполнено. Объект «Сирена» стабилен. Праздник прошел без инцидентов и внештатных ситуаций. Настроение объекта в пределах прогнозируемой нормы.

Орлов: Принято. Подготовьте отчет по реакции объекта на возможное появление агента «Зефир» в ближайшее время. Необходима оценка остаточных эмоциональных связей.

Агент «Зефир». Артем. Значит, его появление в той кофейне, его жалобы на Ольгу, его попытки извиниться, его потерянный вид — все это тоже не было случайностью? Все было тщательно спланированной инсценировкой, проверкой, этапом задания?

Холодный, пронизывающий до костей ужас сковал ее. Они не просто наблюдали. Они играли с ней, как кошка с уже пойманной мышкой. Проверяли ее реакции на раздражители. Изучали ее эмоциональный фон, ее привязанности, ее слабости.

Она услышала его шаги в коридоре, уже ближе. Быстро, на ощупь, она очистила историю просмотра, вышла из меню, положила телефон точно на то же место, откуда взяла, и отвернулась к раковине, делая вид, что продолжает наводить порядок, ее спина была напряжена, как струна.

Максим вошел на кухню.

— Спит, как сурок. Вырубился сразу, даже сказку не успел попросить.

— Не мудрено, — она не оборачивалась, боясь, что он увидит в ее глазах отражение только что прочитанного ужаса, заметит испарину на лбу. — Столько эмоций за день.

Он подошел к столу, взял свой телефон, на мгновение задержал на нем взгляд, словно проверяя, потом сунул его в карман штанов.

— Ань, спасибо тебе за сегодня. За все. Ты — мое счастье.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос ее подведет. Она слышала, как он ушел в кабинет. Вероятно, писать тот самый отчет о «стабильности объекта».

Анна закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной, гладкой поверхности кухонного шкафчика. Теперь она знала наверняка. Она была под постоянным, тотальным, многоуровневым наблюдением. Ее каждое действие, каждое слово, каждая эмоция анализировалась, фиксировалась и подавалась в отчетах. Артем был частью системы. Виктор наблюдал за наблюдателем. Максим... Максим был ее главным тюремщиком, ее персональным смотрителем в этой золотой клетке.

Но в этом ужасающем, окончательном осознании была и странная, холодная, почти безумная сила. Теперь она знала правила игры. Пусть и не все. Она знала, что ее враги — не абстрактные злые силы, а конкретные люди, с именами, лицами, служебными позывными. И один из них, самый главный, сидел в соседней комнате и писал на нее донос.

Она выпрямилась, вытерла с лица предательские слезы, которых даже не почувствовала, и посмотрела в черное, как чернила, окно. Наступал вечер. Город зажигал тысячи огней, каждый — в чьем-то доме, чьей-то жизни. Где-то там, в этом огромном, безразличном городе-лабиринте, были другие? Другие, как она? Другие «объекты»? Другие «оракулы», живущие в своих собственных, прекрасно обустроенных клетках?

Она не знала, как их искать, с чего начать. Но она должна была попробовать. Она не могла больше жить в этой клетке, пусть и самой красивой и уютной на свете. Она должна была найти способ выбраться. Для себя. Для сына.

Первым делом нужно было понять, что же, в конце концов, значит это слово — «оракул». Она вспомнила свои сны. Яркие, болезненные, ощутимые видения альтернативных реальностей, несбывшихся жизней. Это и была ее сила? Та самая, которую они так хотели контролировать, подавить, «стабилизировать»? Может, именно эти сны и делали ее ценной? Или опасной?

Она решила начать с малого, с того, что было в ее силах. С завтрашнего дня она будет вести дневник. Но не в компьютере или телефоне, которые могли быть под колпаком, а по-старинке, в обычной бумажной тетради, которую она спрячет в самом неожиданном месте. Она будет записывать все, что покажется ей странным. Все сны, в мельчайших деталях. Все «случайные» встречи, взгляды незнакомцев на улице, необъяснимые помехи в телефоне. Она будет анализировать, искать закономерности, пытаться понять логику их действий.

А еще... еще она должна была найти способ выйти из-под их тотального контроля. Не дать им понять, что она что-то знает, что маска с нее сорвана. Она должна была стать идеальной, безупречной актрисой в этой гротескной пьесе под названием «Ее жизнь». Играть роль счастливой, любящей жены и матери так виртуозно, так естественно, чтобы ни у кого, даже у самого проницательного Виктора, не возникло ни тени сомнения в ее «стабильности».

Она посмотрела на плотно закрытую дверь кабинета, за которой сидел ее муж. Ее враг. Ее тюремщик. Ее любовь и ее боль.

«Хорошо, — подумала она с ледяным, пустым спокойствием, в котором уже не было ни страха, ни сомнений. — Вы хотите играть в тени? Будем играть. Но правила, господа, отныне устанавливаю я. И я еще покажу вам, на что способен ваш «неактивный оракул»».

Она глубоко вдохнула, расправила плечи, стряхнув с себя оцепенение, и пошла в гостиную. Она должна была проверить сына. Убедиться, что он спит спокойно, что ему не снятся кошмары. Что он, ее мальчик, в безопасности. Пока.

А потом... потом она начнет свое собственное, тихое расследование. Тени начали сгущаться вокруг нее еще гуще, и теперь она сама должна была научиться двигаться среди них. Невидимой. Бесшумной. Опасной. Тенью среди теней.